Прегрешение

      Безликая дверь после поворота направо в плохо освещенный переулок, вывеска с потухшими огнями и одинокий продуктовый поблизости. На сайте, найденном на задворках интернета, салон именовался просто массажным, без прайса, расписания и списка сотрудников в красивых белых рамочках, как в лучших клиниках и спа Пенаконии, – только несколько фотографий парадного входа и номер телефона для записи. До него Сандей даже не успел долистать, остановившись на отзывах. Всего несколько, каждый оставленный анонимно, без имен и деталей, с легким подтекстом между строк. Не зная точно, никогда не поймешь, – Сандей бы и не понял, не искав специально. Далеко не одна статная фигура в костюме с высокопоставленной должностью, – Сандей понимал по отблескам дорогих часов и тростей с выделанными камнями набалдашниками сквозь решетку исповедальни, – стыдливо каялась в посещении мест не столь отдаленных. Сандей тер костяшки рук и сведенные колени гуляющими пальцами, пока в уши лили концентрат искушения под видом искреннего стыда, не подбирая выражений.       Конец очередного выматывающего дня – грязь, липнущая к охваченным жаром щекам и груди с каждой новой непозволительной мыслью и возникающими перед глазами вспышками-иллюстрациями. Гофер Вуд самолично организует показательное распятие если узнает.              Сама мысль и возможное исполнение наряду с обжигающим стыдом и самоненавистью вызывала желание плюнуть и ослушаться. Гофер даже так наверняка узнает: по взгляду и сильнее обычного оторванным заусенцам на музыкальных пальцах. Посмотрит так разочарованно и не скажет ни слова в ответ на опущенные крылья и до боли расправленные плечи на жестком кресле кабинета.       Возможность и условия вторили кричащим мыслям об осторожности: в отдаленном районе он не встретит знакомые лица послушников и певчих из церковного хора, вряд ли среди шатких, грозящих обвалиться прямо на голову многоэтажек рифа сновидений, где-то в тесном проходе может померещиться крылатая фигура отца.       Светлые туфли ступают, огибая свежие лужи, Сандей фыркает, кутаясь в капюшон поглубже, – грязные капли все равно оседают на брюках, отскакивая от пяток с каждым торопливым шагом. Последние двадцать метров до неприветливой металлической двери без опознавательных знаков оседают под ребрами глухими ударами встревоженного сердца. Еще можно развернуться назад. Дверь поддается тяжело, с пронзительным скрипом оповещая о новом посетителе. Мигающая лампа и местами грязно залатанные стены заставляют пожалеть и задуматься – сейчас его затащат в одну из комнат со скрипящими кушетками и изнасилуют. На деле - за это он еще и заплатит, оставив аккуратную витиеватую подпись прямиком под столбцом со списком всех рискующих оказаться в нем продолговатых предметов. Покрасневшие от холода пальцы на автомате тянутся стряхнуть с плеч будто осевшую на них пыль этого места. Сандей одергивает себя только когда слышит шаги за дверью – шатенистая администраторша не торопится вставать за подобие стойки, – за ней, замечает Сандей – несколько недопитых бокалов чего-то смешанного, коробка исписанных бумаг и ничего хотя бы отдаленно напоминающего клиентского расписания. На красной спущенной с бледных плеч кофточке – перекошенный бейдж – сам факт его наличия трогает короткой улыбкой по пересохшим губам. "Искорка" все же вытаскивает из-под завалов тучный блокнот нашпигованный торчащими бумажными свертками – где-то в середине находится нужное имя на чистой странице.              – Господин Воскресенье? Вы же на десять двадцать? – яркая помада на растянутых губах совсем не выглядит вульгарно, Сандей сверяет в голове вчерашний поздний разговор по телефону и осмеливается взглянуть выше.              – Разве моя запись не единственная? – зрительный контакт обрывается спустя одну секунду, – перед лицом человека, прекрасно знающего для чего он сегодня тут – слишком грубо.              Не успев осечься, пальцы в карманах пальто сжимают бедра сквозь ткань подклада. Чертов придурок.              – Принесли с собой смазку? – хрупкая фигура взбудоражено клонится ближе, оперевшись локтями на высокую столешницу.              – ...нет? – Сандей озадаченно замирает.              – Тогда придется насухую, – девушка напротив театрально хмурит брови, выдерживая глубоко сочувствующий взгляд.              Звонкий смех прыскает всего мгновением позже, опередив гримасу ужаса на лице Сандея.              – Шучу. Галлахер вас уже ждет, третья дверь по коридору, не ошибетесь, их там всего четыре.              Теплая улыбка сотрудницы трогает напряженное лицо и бухнувшееся куда-то к кишкам и пустому желудку сердце. Это еще и мужчина.              За третьей дверью по коридору оказывается слышен тихий джаз из старого проигрывателя, наполняя тесное помещение два на два с узким окном под потолком. Пролезть в него в случае побега не получится. Сандей испуганно вздрагивает, едва не роняя из рук зонт, когда позади слышится тихий кашель. Галлахер зовет его по имени и поясничные крылья, скованные тесным жилетом и пиджаком, начинают жарко ныть. Сандей шумно сглатывает.              Галлахером оказывается крупный мужчина лет сорока с небрежной щетиной и расстегнутыми тремя пуговицами на форменной черной рубашке. Сандей неприлично задерживается на морщинах у глаз, когда мастер перекатывает языком затушенный бычок из одного угла губ в другой. Унять слабую дрожь в пальцах и разливающееся тепло от нависающего над проходом тела Сандей не пытается. И через пару минут обнаруживает себя за закрытой дверью, наедине с врученными трусами, по плотности больше напоминающими прозрачный целлофановый пакет из ларька где-то поблизости, не способный расстегнуть даже рубашку.              Сандей игнорирует утренние стояки, игнорирует давящую на белье ткань брюк, когда мельком замечает обнаженные юношеские бедра в раздевалке, но решительно не может игнорировать, когда пульсирует до невыносимого сладко от одного только призрачного присутствия. Он не оставляет в комнате шлейф одеколона, ничего неприятного или выразительного, только тонко осевший на полиэтиленовую пленку одноразового белья запах въевшегося в пальцы табака и громкую тишину за прикрытой за собой хлипкой дверью.              Вряд ли его позор, заполняющий огнем легкие на каждом вдохе, можно оправдать. Здесь и некому. В штанах сладко тяжелеет до состояния колом стыдливо быстро. От нахлынувших чувств стремительно думается, что никакой массаж ни с продолжением, ни с окончанием ему не нужен. Лучше бы вообще прожил без окончания, раньше получалось неплохо, редкими вечерами крепко стискивать обеими руками подушку у головы и перекатываться на бок, чувствуя слабеющую эрекцию под зажмуренными глазами.              С видом обреченного мученика, расправленный по швам пиджак со светлым жилетом остается висеть на крючке у дальней стены, запачканные туфли – снизу поблизости. Ширинка вжикает под задумчивый взгляд на кушетку, – неизвестно, сколько таких лежало на этой простыне, прежде чем ее поменяли. Себя, в список отщепенцев и грешников, Сандей пока тактично не вносит.       Расстегнутые пуговицы рубашки кусают кожу прохладой помещения, – перед его приходом наверняка проветривали. Темные куцые крылья на спине со вздохом расправляются, по основанию вдоль позвоночника проходит дрожь, а отросшие пряди падают на острые лопатки сомнительной защитой от холода. За этим он сюда и пришел, но усаживаясь на край низкой кушетки, чтобы стащить брюки вместе с бельем, щеки все же горят от шлепнувшего по низу живота члена. Сандей обреченно запрокидывает голову к потолку, пока вдоль ребер и поясницы густо течет обволакивающий жар, собираясь между светлых бедер против его воли. Свободная резинка молочного белья самым краем ложится над головкой, впитывая пару капель предэякулята. Сандей не хочет смотреть вниз, теряя последние крупицы гордости, когда ткань становится еще прозрачнее. Спасением оказывается полотенце, оставленное на крючке. Коротко обернутое на поясе, оно едва ли приносит облегчение.              Пальцы проходятся по светлым волоскам бедер, он растирает их нервным жестом и не замечает, как неслышной поступью массажист оказывается позади. Глубокий тон с хрипотцой стекает к солнечному сплетению.              – Можете ложиться.              Под закатанными рукавами его тесной рубашки проступают вены свозь смуглую, будто окрашенную загаром кожу. Сандей смотрит непозволительно долго, глупо залипая в точку, где бедра обтянуты вульгарными малиновыми брюками особенно сильно. Галлахер глядит в ответ и наспех собирает длинные пряди в пучок, – Сандею ужасно хочется прикрыть щеки дрогнувшими крыльями. Не пялиться. Всего то.              Укладываясь на живот, ноющий член проезжается по мягкой поверхности ебучей скрипящей кушетки. Первое впечатление не обмануло. Позади щелкают крышками, не торопясь начинать, чувствительные рецепторы опаляет спирт антисептика, Сандей слышит движения за спиной и уже раздумывает о том, какого наказания заслуживает больше.                     Между слегка расставленных ног, на кушетку опускается бутыль, Галлахер шумно растирает масло ладонями, распространяя сладость в воздухе.                     Первое прикосновение приходится на спину, горячими крупными пальцами вплавляясь под кожу. Сандей задыхается ароматом миндаля и мечтает бесформенной лужей стечь сквозь кушетку, к чужим остроносым ботинками и плохо вымытой светлой плитке. Грубые ладони вжимаются в деревянные мышцы с необходимой силой, трут полукругом от позвоночника в стороны, к торчащим ребрам и талии, большими пальцами симметрично проскальзывая к животу и тазовым костям. Сандей не контролирует дрожащего выдоха на грани слышимости и сжатых пальцев на руках. Грубоватые сильные касания обволакивают неотрывными движениями, жарят умелыми пальцами, погружая в сладостную агонию. Он жмурит веки и молится, чтобы дрожащих крыльев под серыми прядями не было заметно.              Галлахер прерывается, выливает побольше масла, тонкой струйкой аккурат на поясницу по центру. Единственная капля щекотно огибает бок, стекая на простыни. Руки оказываются сверху, мнут у лопаток и плеч, находят шею, сдвигая вьющиеся пряди, нащупывают выступающие позвонки и надавливая большими пальцами ползут ниже. Вдоль позвоночника, усиливая нажим, подаваясь весом тела на хрупкую спину под собой. Внутри, от самой груди, синхронно с прикосновениями стекает патока вдоль ребер и поджавшегося живота, оседая жарким комом снизу.              Вляпываясь в липкую лужицу на пояснице руки ползут ниже, ровно между крыльев под полотенце, заканчивая полукругом на ягодицах. Сандей не замечает, как судорожно приоткрывает пересохшие губы, беззвучно хватая воздух. На простынь под бедрами красноречиво подтекает. Широко раскрытые ладони влажно обхватывают талию, заползают ниже и едва не соединяются у пупка, заключив в замок. Щека упирается в кушетку до боли, Сандей чувствует себя загнанным и подчиненным, подается крепкой хватке рук навстречу, приподнимая таз на жалкие пару сантиметров, мечтая захныкать в голос. Мужчина сверху глухо выдыхает, и от ответной реакции колени заходятся слабой дрожью. Он ведет ниже, сжимает бедра в опасной близости от покрасневшей головки, коротко гладит низ живота и в следующую секунду грубо давит на поясницу, вжимая пахом в скрипнувшую поверхность. Перед глазами мутнеет и плывет как во включенной духовке и из груди рвется первый стонущий выдох на грани шепота.       Интенсивные касания у основания крыльев едва не становятся краем. Сандей стискивает губы в напряженную тонкую полосу, прерывисто выдыхая через нос, из последних сил сдерживая желание потереться о кушетку, когда крупные пальцы мнут-растирают-гладят у самых крыльев, забираются под разросшиеся редкие перышки и обхватывают крепче, ведя от основания к бликующим бирюзовым и фиолетовым в холодном свете перьям на концах, чтобы вновь вернуться к началу. Концентрированное удовольствие топит и плещется у глотки, заполняя сверх краев, под веками плывут цветные всполохи света, а Галлахер начинает трогать у бедер, приспуская полотенце ниже. Наспех оглаживает от самых щиколоток вверх и ненадолго замирает.              – Можете перевернуться, – после долгого молчания тихий голос звучит грубовато, хриплыми гласными царапая у ребер.              Галлахер приподнимает полотенце, держа над пахом на манер ширмы, пока Сандей на дрожащих коленях с трудом переваливается на спину. И ох, теперь он может видеть.              Собственную взмокшую грудь, бугор под полотенцем и чужие руки. Когда взгляды наэлектризовано цепляются, Сандей не может сказать точно, хочется ли ему, чтобы напряженную тишину прервали разговорами о погоде и новых сладостях в пекарне, чтобы сбавить градус до хотя бы отдаленно напоминающего нормальный.       Галлахер наклоняется ниже, смазывая остатки масла на грудь, и тяжело сглатывая, Сандей непроизвольно замечает, как туго натянута рубашка на груди, с оставленным зазором проступающей обнаженной кожи у едва держащейся на своем месте пуговицы. Кадык трудно проходит по сухому горлу и чужой глубокий взгляд неотрывно прослеживает короткое движение, сразу возвращаясь к делу. Сандей чувствует, как дергается под оставленным полотенцем член.       Горячая липкость охватывает грудь и солнечное сплетение, руки невесомо проходятся по соскам к низу живота, надавливают сильнее нужного у лобка и от заползших слишком глубоко под полотенце пальцев Сандей не может оторвать лихорадочного взгляда, почти не дыша.       Подушечки пальцев трут соски, сжимают под грудью и щекотно касаются ребер, каждым чувствительным движением запуская дрожь по грудной клетке.       Галлахер сминает крохотное полотенце, собирая складками у самого паха, обнажает полупрозрачный край трусов и забирается пальцами между бедер. К нетронутой чувствительной коже, выбивая тихий стон и ощутимую дрожь. Сандей закрывает глаза, сводит ноги ближе, зажимая ладонь между, крылья трепещут у лица, закрывая изогнутый в сладкой истоме рот.              – Я могу продолжить?              Из всего потока пустых мыслей выцепить не получается ни одной, как в тумане удается лишь коротко кивнуть, усилием воли расставляя ноги шире.       Галлахер мнет у самого основания, обходя ствол, вдоль края ткани, кончиками пальцев дразняще забираясь под него, где жарко и мокро еще с самого начала их встречи.              Полотенце летит к ногам, и на обтянутый бельем раскрасневшийся член даже стыдно взглянуть. Облепленный промокшей тканью он стекает на светлые волоски на лобке. Сандей высоко вздымает грудь при беспокойных вдохах, цепляясь пальцами за простынь, а глазами за мокрую на затылке массивную шею Галлахера и на секунду дрогнувшие губы от открывшегося вида.       Раскрытая ладонь наконец ложится прямо поверх, слишком скользкая от массажного масла, теплая и настойчивая, коротко сжимает под головкой, подцепляя край бесполезной ткани, не встречая сопротивления. Оттягивает вниз, цепляя под яичками, и от тянущейся вслед липкой смазки становится до обжигающего тошно. Сандей мычит на низкой ноте, вжимая в лицо ладони, больше не способный смотреть, когда указательный палец поддевает у основания, и член предательски подскакивает, дернувшись ближе, вверх, навстречу не случившемуся прикосновению.               Долетевший до мозга, сквозь оглушающие удары сердца в ушах, хриплый смешок срывает все рычаги, оставляя единственную кричащую мысль о том, что на него смотрят. Не отрываясь, дразнясь, и открыто наслаждаясь вызванной яркой реакцией.       К указательному добавляется большой, удерживая лишь подушечками, Галлахер покачивает потяжелевший ствол, легко шлепая головкой по лужице на животе, прижимает к нежной коже и растирает бликующие в свете старой лампы капли, делая липко и чувствительно, до толкнувшихся навстречу бедер и прогнутой поясницы. Под нее просовывается свободная рука, давит между крыльев, расставленными пальцами цепляя обнажившуюся кожицу у оснований, тянет выше: приподнять таз, опереться стопами о кушетку и доверчиво дергаться навстречу прохладному воздуху. Быть тряпичной куклой в направляющих сильных ладонях. Высоко захныкать, поджав впалый живот, когда у основания оттянут до предела и отпустят, болезненно громко шлепнув головкой у пупка.              Низ живота судорожно сокращается от беспорядочных вдохов и мучительной дрожи. Густая белесая капля стекает ниже, когда Галлахер наконец позволяет снова почувствовать под собой твердую поверхность. Грубый мужской вздох покидает легкие, привлекая расфокусированное внимание. Сандей мутно упирается взглядом куда-то снизу, где бедра Галлахера вжаты в край кушетки, с отчетливым крупным стояком. Несколькими сантиметрами выше – обнаженный треугольник кожи под не застегнутой до конца рубашкой, косые мышцы живота и уходящая под низкий пояс брюк полоска волос.       Ладонь тянется коснуться прежде, чем здравый смысл успевает похоронить секундное желание за сжигающим тело стыдом. Облизав покрасневшие губы, он ощупывает крупное возбуждение совсем нелепо и неумело, хватается пальцами за ремень и жадно царапает живот под рубашкой. Обхватив запястье, под хриплый выдох его останавливают, тянут к себе, поддерживая под руки, вынуждают усесться, свесив ноги с края. Галлахер вклинивается меж разведенных бедер массивной фигурой, полностью одетый и сбитый с толку. Крепко обхватывает ноющий член и мучительно медленно ведет снизу-вверх, грубо сжимая крыло на спине, будто ударом под дых резко выбивая из легких воздух, не оставив дыхания.              Дрожащие пальцы сжимают сквозь натянутую ткань грудь, вновь опускаются к ширинке, тщетно пытаясь достать, и, хотя бы коснуться в ответ. В голове калейдоскоп сменяющихся одна за другой картинок, перед глазами – отдающие красным под лампами, темные радужки Галлахера. Чужая инициатива срывает крышу, – одной рукой он расстегивает ремень, стягивает штаны до бедер и льнет ближе, к пышущему жаром лицу и манящим крыльям, тычется носом, поддевает светлые перышки и выдыхает от прошедшейся в ответ дрожи. Сандей вынимает его из белья и едва обхватывает темный ствол рукой, сгорает от толкнувшихся навстречу бедер и дрочит так отвратительно плохо, что чужие острые зубы смыкаются на основании крыла. Высокий стон покидает легкие, Сандей готов закричать, что не выдержит, но горячий вкрадчивый шепот опаляет ухо, а ладонь тянет к паху собственные хрупкие пальцы, прижимается вплотную и обхватывает сразу оба, накрывая беспомощную руку.              – Двигайся, ну же, – пальцы пульсирующе сжимают редкими движениями, – или мне рассказать тебе как?              Щеки плывут красными пятнами, хочется заткнуть чужой рот и сделать что-то, о чем потом он пожалеет еще сильнее. Поясница просяще выгибается, Сандей расставляет бедра шире на автомате, готовый беспорядочно скулить лишь от того, как крупная головка жаркой пульсацией отдает в своей собственной. Худощавые ноги болезненной бледностью контрастируют с бронзой кожи напротив, мутный взгляд упирается ниже, и голову кружит, – он значительно меньше.       Галлахер не может дождаться ответа, задает сразу быстро и плотно, прижимает к себе ближе, покусывая в месте, где нерадивая птица сделала целых два прокола. Ладонь скользит поверх тонких пальцев, безвольных, нуждающихся. Губы Сандея за растрепанными светлыми прядями влажно приоткрыты, Галлахера – прямо напротив, в десятке сантиметров обжигают несдержанными гортанными выдохами, то и дело срывающимися в голос. Большой палец трет у уретры, вжимающим касанием обводит головку, глядя в глаза ловит дрожащий высокий стон на грани. Кончики пальцев проходят по спине и в желтоватых глазах на против читается слабый мимолетный порыв. Сандей подается губами навстречу, прикрывает глаза и в последний момент с дрогнувшим сердцем встречается с пустотой и прекратившимися движениями снизу.       Галлахер уходит от поцелуя примкнув губами к влажному виску, сжимает пальцы крепче и обескураживающе шепчет на ухо.              – Теперь сам, – ладонь производит слабую попытку сдвинуться, тут же остановленная тугой хваткой, – не руками.              Чужие бедра для наглядности производят всего один медленный толчок в сжатый кулак, проезжаясь по истекающей плоти, чтобы щеки вспыхнули стыдным жаром от осознания. Приходится вцепиться во влажную на спине темную рубашку для опоры, Сандей откидывает голову назад, позволяя жарко лизать у шеи и коротко подается навстречу, сокращающимися мышцами упираясь в кушетку на каждом движении. Дыхание сбивается до не стихающих стонов, толчки беспорядочно ускоряются, Галлахер шепчет что-то о том, как хорошо и жарко, каждым словом и движением тяжело оседая в груди, тугим ноющим комком, расползающимся по всему телу.              Всего пары толчков хватает, чтобы напряженно замереть, изливаясь на лихорадочно дрожащие бедра и льнущий вплотную член. Галлахер неразборчиво мычит в шею, крепко держит обмякающее тело и размазывает белесые капли по ним обоим, так, что Сандей шикает из последних сил, дергаясь в сторону от излишней чувствительности. Руки больше не держат, на кушетку он валится на бок, устало глядит через ресницы, как Галлахер натягивает штаны обратно, убирая стояк под пояс, неторопливо собирает баночки и полотенца, запускает на повтор затихшую в процессе мелодию. Первые ноты саксофона качают на волнах безмятежности растущую в груди тревогу и стыд за содеянное.              Короткие ногти скребут заусенец и до крови тянут за кожу, болезненно надавливая сразу после. Воздух помещения снова касается обнаженного тела леденящими покалываниями, а от давящих стен пахнет сыростью. Нужно скорее одеться.       Галлахер неожиданно подает голос, по-собачьи скалясь в косой улыбке.              – Гофер Вуд, случаем, не твой отец? – внутренности сковывает от ужаса, и пальцы с дрожью не могут вдеть последнюю верхнюю пуговицу рубашки в отверстие, – часто заходит к коллеге по цеху, может, однофамилец?              Он хлопает дверью, вылетая на улицу, даже не успев застегнуть штаны и проигнорировав прощание Искорки, подгоняемый заливающим внутренности стыдом и не успевшей сойти до конца сладкой истомой внизу живота.        Галлахер с улыбкой крутит на пальце одинокий забытый зонт перед женским лицом. Дождь продолжает лить.