Холод под кожей.

–Лилит, милая, одумайся!–прикрикнула мама, мягко, но настойчиво схватив дочь за плечо. Её пальцы были тёплыми, почти горячими на фоне ледяного онемения, сковавшего Лилит.–Что ты делаешь? Зачем это всё? Лилит, упрямо поджав губы, продолжала пихать в спортивную сумку необходимое. Руки её заметно дрожали, и каждый предмет—свитер, наушники, зубная щётка—выскальзывал из непослушных пальцев, будто нарочно. Но она справлялась. Методично, с каменным лицом, заставляя мышцы подчиняться. –Бабушка говорила, что либо я, либо Роланд можем занять её дом после..–она запнулась, закусив губу. Слово «смерть» произносить не хотелось. Оно казалось слишком громким, слишком окончательным для тихого бабушкиного домика.–Туда я и еду. Ненадолго. Просто..перевести дух. Слова мамы, её тревожные, переливчатые интонации, были пропущены мимо ушей, отскакивая от глухой стены решимости. Собрав последние вещи, Лилит застегнула переполненную сумку и окинула комнату тяжёлым, прощальным взглядом. Остановилась на зеркале. Оно было занавешено старой, плотной тканью—её собственная рука сделала это неделю назад. Бесформенный силуэт под материей заставил её поморщиться и быстро отвернуться. «Хвала Богам»,промелькнуло в голове ироничной, усталой мыслью,—что отец, пускай и тяжело, скрипя сердцем, согласился довезти. Дорога тянулась, как смола. Атмосфера в машине была плотной, почти осязаемой—тишина, нарушаемая лишь шёпотом шин по асфальту и мерным тиканьем поворотников. Отец, Оливер, сидел за рулём, уставившись в полосу дороги, ушедшую вдаль под низкое, свинцовое небо. Расслабиться в такой тишине было невозможно, но Лилит старалась, уткнувшись лбом в прохладное стекло. –Пап..–её голос прозвучал хрипло, неожиданно громко в этой тишине. Она и сама не знала, чего хочет спросить. Слово сорвалось само, вырвалось наружу вместе с клубком пара на стекле. Тормозить было уже поздно.–А Бен..каким он был? Она видела, как костяшки на его руках, сжимавших руль, побелели—резко, на одно мгновение, будто по ним провели мелом. Но отец быстро взял себя в руки, пальцы расслабились, ладони мягче легли на кожаную оплетку. –Бен..–повторил отец, и в его голосе появилась слабая, далёкая улыбка, не касающаяся глаз.–Добрый парень. Шутил часто, душа компании. Но и пугать любил, чертяка.–Оливер на секунду оторвался от дороги, поправил зеркало заднего вида, поймав в нём отражение дочери.–Бывало, отойдёшь куда-нибудь в сторонку, задумаешься, а он как выскочит из-за угла! Получал подзатыльники за это регулярно, но не исправлялся. Азарт у него такой был. Лилит не знала, что сказать в ответ. Мысли путались, сплетаясь в тугие, непролазные узлы. Слова отца она едва распознавала сквозь нарастающий шум в ушах–глухой, равномерный гул, похожий на отдалённый рокот водопада. –Улыбался постоянно, когда пугал,–отец тихо хохотнул, сухой, короткий звук, и покачал головой, словно отгоняя наваждение.–Со спины подойдёт, обнимет холодными лапами и захохочет. Хороший парень, в общем. А вот..вот никак его последние слова из головы не выходят. Хоть убей. –Какие?–вопрос сорвался сам, словно по инерции, будто её язык действовал отдельно от застывшего мозга. Лилит почувствовала, как будто подобралась к чему-то важному вплотную. Но к чему именно—не знала. Не хотела знать. –Забрать он тебя с собой хотел,–проговорил Оливер, и его голос стал тише, плоским. Он мельком, почти крадучись, взглянул в зеркало заднего вида. – Явился ко мне как-то перед самой..Ночью. Говорил какой-то бред несвязный. Я ничего не понял тогда. –Что он говорил, пап?–её собственный голос показался ей чужим, тонким, как лезвие. Мурашки, острые и колючие, медленно поползли от основания позвоночника вверх, к затылку. Холодный ком страха начал подкатывать к самой глотке, сжимая её. –«Когда придёт время — я явлюсь». Куда и к кому—я не понял. Сказал, что заберёт тебя, потом засмеялся..и начал тараторить что-то быстро-быстро, как ненормальный. Я не знал, что с ним, но..–Оливер замялся лишь на мгновение, тихо, с усилием вздохнул, и его следующий слова прозвучали горько и безнадёжно.–В общем, это был наш последний разговор. Наутро его в болоте нашли. Явится… Явится... Слова, тяжёлые и влажные, словно болотные камни, ударили рикошетом в сознании, застряли в нём, набирая вес. Он уже явился. –Надеюсь, он..–Лилит попыталась что-то сказать, подобрать слова утешения, пустые и ничего не значащие. Но что? Что он «в лучшем мире»? Что ему «там хорошо»? Да чёрта с два. Он здесь, в этом мире, кошмарит её, как когда-то кошмарил отца, и, возможно, всех, кто его помнил. –Не нужно, Лилит,–перебил её Оливер. Он снова взглянул на неё через зеркало, и на его лице появилась какая-то странная, уставшая нежность.–Жаль, что он тебя повидать не успел. Обещал нянчиться, на руках носить, пылинки сдувать..Так, знаешь, по-дружески дурачился. Она постаралась улыбнуться в ответ—должную, дочернюю, облегчающую улыбку. Получилось не очень. Губы дрогнули и застыли в напряжённой гримасе. За окном пейзаж начал меняться. Стройные ряды городских домов сменились на редкие, покосившиеся от времени дачи, потом и вовсе уступили место бесконечным полям и перелескам, утопающим в предвечерних сумерках. Они были близко. –Компьютер твой привезу послезавтра, хорошо?–мягко спросил отец, пытаясь вернуть разговор в нормальное русло.–Отработаю смену и сразу махну сюда. Продукты, всё что надо, купишь сегодня через приложение? Лилит смогла лишь кивнуть, прижавшись лбом к стеклу. Слова были лишними. Дом бабушки ничуть не изменился. Кусты сирени и жасмина слегка заросли, образовав у входа диковатые, но по-своему красивые арки. «Дело нескольких дней», подумала Лилит с какой-то странной, хозяйственной уверенностью. Глядя на тёмный силуэт дома, на тёплый свет в одном из окон (отец, наверное, зашёл включить свет), она почувствовала слабый, но упрямый ручеёк радости. Маленькой, личной, выстраданной. Отец помог внести сумки, поворчал на ступеньки крыльца, которые надо бы подправить, и трижды за полчаса прошёлся по дому, напоминая, где щиток, где запасные ключи, как регулировать давление в котле. Он говорил так, будто Лилит была здесь последний раз не три года назад, а в глубоком детстве, позабыв все подробности. И дом..дом пах. Пах приятно и сильно. Удивительным образом здесь сохранился бабушкин запах—не призрачный, а очень даже вещественный: воск для мебели с оттенком камеди, сушёная мята на кухне, и едва уловимая, сладковатая пудровость духов, которые Лилит в детстве тайком брызгала на себя, воображая себя взрослой. Особенно ярко этот букет чувствовался в гостиной, где мебель была накрыта старомодными, кружевными салфетками. –Словно в детство попала,–выдохнула она, не в силах сдержать нежную улыбку, и опустилась на мягкий, проваливающийся диван. Пальцы нащупали знакомый пульт, и она почти машинально щёлкнула кнопкой. Телевизор ожил тихим, убаюкивающим гудением. Курьер с продуктами приехал нескоро, и, стоя на крыльце в наступающих сумерках, принимая тяжёлые пакеты, она не стала жаловаться. Дом действительно был далековато, на отшибе, и эта отдалённость сейчас казалась не недостатком, а спасением. Вечер потянулся медленно и благословенно скучно. Нарезая овощи для салата на старой кухонной доске с выщербленным краем, Лилит то и дело поглядывала на телевизор, незаметно втягиваясь в водоворот какого-то бесконечного сериала. Шум голосов из динамика заполнял пустоту, не давая тишине сгуститься до опасной консистенции. А потом оказалось, что она лежит на том самом диване, укутавшись в бабушкин плед, и веки становятся свинцовыми. Сон подкрадывался мягко, смывая остроту дня. Но мысль о ванной комнате, о стоящей там темноте и холодной тишине, пронзила это спокойствие как игла. Кровь будто застыла в жилах. Нет. Только не это. Умываться она решила на кухне. Вода из старого крана била тугой, холодной струёй. Она умылась, ощутив прилив бодрости, и подняла взгляд на небольшое, потёртое временем зеркальце над раковиной. Отражение было безжалостным: синева под глазами легла густыми тенями, кожа казалась прозрачной, почти восковой. «Кошмары дают о себе знать»,—с горечью подумала она. Плеснув в лицо ещё одну пригоршню ледяной воды, она снова посмотрела в зеркало—и замерла. Он был снова здесь. Не так близко, как тогда, в их ванной. Он стоял в дверном проёме, ведущем в гостиную, облокотившись о косяк расслабленной, почти небрежной позой. И он улыбался. Не той оскаленной, булькающей ухмылкой, а просто улыбался—задумчиво, с легкой искоркой в глазах, которые теперь казались просто тёмными, а не бездонными. Он наблюдал. Словно хозяин, оценивающий новую гостью в своём доме. Никакой явной угрозы в его позе не читалось. Тук-тук. Он отстучал костяшками пальцев по деревянной притолоке—два чётких, негромких звука. И улыбка на его лице стала чуть шире, чуть теплее. Сердце Лилит не заколотилось—оно, казалось, разом остановилось, а потом рвануло с места, застучав наотмашь где-то в висках и горле. Комок ледяного страха подкатил так близко, что она с усилием, почти болью, сглотнула, пытаясь протолкнуть его обратно. Она обернулась. Резко, отчаянно. Дверной проём был пуст. Позади лежала лишь знакомая полутьма гостиной, освещённая голубоватым светом телевизора. Никого. Впрочем, как и всегда. Теперь сон как рукой сняло. В чужой, пусть и родной комнате, она ворочалась с боку на бок, каждые пять минут открывая глаза и скользя взглядом по углам, выискивая движение в узорах теней от уличного фонаря за окном. Пусто. До самого рассвета было пусто. Тьма за окном медленно растворилась, сменившись сперва серым, а потом и розоватым сиянием. Во сне темнота уступила место ярким, кричаще-насыщенным краскам. Она стояла на берегу реки. Не той жалкой канавы, что была сейчас, а настоящей, полноводной, с высокими зелёными берегами. Солнце висело в зените, слепящее, почти белое, заставляя щуриться до слёз. Вокруг не было ни души—ни людей, ни птиц, ни даже ветра. Тишина была полной, звенящей. Лилит медленно сделала шаг, вдыхая воздух, пахнущий нагретой травой и водой. И тогда до неё донёсся звук–чёткий, одинокий всплеск. Ноги повели её сами, будто кто-то невидимый мягко подталкивал в спину. Вода под солнцем искрилась, переливаясь тысячами кристальных бликов. Она была настолько прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Но её внимание быстро перехватила фигура на берегу. Молодой человек сидел на самом краю, свесив ноги в воду. Он смотрел куда-то вдаль, на противоположный берег, залитый солнцем, и что-то тихо насвистывал. Незнакомку он заметил сразу, не оборачиваясь. Просто похлопал ладонью по траве рядом с собой. –Садись. Не бойся,–его голос был спокойным, приятным, бархатистым. И в нём было что-то..смутно знакомое. Отзвук чего-то другого, но мысль уплыла, не успев оформиться. Парень наконец обернулся, и в голове у Лилит проскочила молниеносная догадка: я его уже видела. Не в кошмаре. Где-то ещё.–Я Бен. Присаживайся. Ноги снова подчинились не ей. Она медленно опустилась на траву, но не вплотную, а на почтительном расстоянии, и стала разглядывать местность. Та самая река..Сейчас от неё осталось лишь то самое болото, тёмное и безрадостное. –Красота,–зачарованно прошептала Лилит, и на её губы сами собой лёгла улыбка. Она замерла, почувствовав её. Затем медленно перевела взгляд на соседа и сглотнула.–Бен? Он кивнул, и по её телу мгновенно пробежали мурашки–не только от страха, но и от странного, противоестественного узнавания. –Оливер ведь говорил, я хороший парень,–Бен улыбнулся той самой, беззаботной улыбкой и откинулся на спину, запрокинув руки за голову. Трава шелестела под ним.–Дело времени, Лили. Перестанешь бояться, вот увидишь. Поправлять его—называть себя полным именем не хотелось. «Лили» звучало..по-своему. Приятно. –Время,–тихо, больше для себя, напомнила она и поджала губы.–Оно пришло? Ты поэтому..тут? Или, правильнее будет сказать, там? Бен хохотнул, лёгкий, искренний звук, и приоткрыл один глаз, покосившись на неё. –Не знаю,–честно пожал он плечами. Потом вытянул руку вверх, разглядывая сквозь растопыренные пальцы ослепительно синее небо.–Обещал, что в восемнадцать тебя заберу. Но явился раньше, не спорю. Она кивнула, не находя слов, и придвинулась чуть ближе к воде, заглядывая в её зеркальную гладь. В отражении над ней было то же солнце, та же синева, и её собственное лицо, но без синяков под глазами, без морщин усталости. –Не советую,–его голос прозвучал вдруг строже, твёрже. И от этого неожиданного тона её сердце болезненно сжалось.–Рано ещё. Лили обернулась, набравшись воздуха, чтобы что-то возразить, спросить «почему?», но ответить не успела. Что-то холодное и невероятно сильное вдруг схватило её за запястье—не снаружи, а изнутри сна, из самой глубины водного отражения—и резко потянуло вперёд, к тёмной, холодной глади. Она проснулась от собственного громкого, сдавленного вздоха, моментально сев на кровати. Ладонь прижалась к груди, сжимая мятый хлопок футболки, под которым бешено колотилось сердце. –Господи.. И в этот момент край матраца рядом с ней тихо, но отчётливо прогнулся под чьим-то незваным весом. Вся храбрость, найденная во сне, испарилась без следа, оставив после себя пустоту и леденящий ужас. Но повернуться хотелось. Сильнее, чем боялась. Какое-то проклятое любопытство тянуло шею, заставляя мышцы напрягаться. Глубоко, с дрожью, вдохнув воздух, пахнущий пылью и старым деревом, она повернула голову. Бен. На этот раз его одежда—простая тёмная футболка и джинсы—была сухой. И волосы, падавшие на лоб, тоже. Той пугающей, булькающей улыбки не было. Он сидел, откинувшись на подушку рядом с её ногами, и его взгляд был устремлён куда-то в стену, в точку над комодом, будто он разглядывал трещину в штукатурке или узор на обоях. От этого Лили смогла выдохнуть–тихо, прерывисто. Она не перенесла бы, встретившись с ним взглядом снова. Не здесь, не в реальности своей постели. И тогда, словно уловив её облегчение, на его губах появилось выражение. Не ухмылка. Скорее..слабая, почти неуловимая улыбка. Тень того, что могло бы быть добротой в другом времени, в другом месте. –Не боишься всё-таки,–произнёс он тихо, не глядя на неё. Его голос звучал почти обыденно, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцой на самом краю. Это была не констатация. Это был вопрос. И в нём слышалось..удивление?