Холод под кожей.

Холод преследовал её везде, стал её второй кожей, её панцирем и тюрьмой. Сейчас она мечтала ощутить лишь ту старую, безобидную прохладу, что когда-то приятно окутывала тело после душа. Но в последние дни всё перевернулось с ног на голову. Хотелось бы вернуться назад и не ныть, а благословлять каждый миг того забытого, невинного холода. Будь дело в заигравшейся фантазии или в чём-то другом—сейчас это не имело значения. Потому что сейчас она чувствовала. Не холод, вызывающий мурашки, а прикосновения. Каждую ночь, словно по зловещему будильнику, её тело вздрагивало, и она просыпалась, чтобы в темноте, дрожащими пальцами, осмотреть свою кожу. Ничего. Ни синяков, ни царапин. Лишь память клеток, кричащая о вторжении. Но как? Она чувствует. Чувствует леденящие, влажные ладони, которые ложатся на бёдра, когда она засыпает. Чувствует пальцы, что слишком крепко, до боли, сжимают её запястья, заставляя сердце выпрыгнуть из груди посреди безмолвной ночи. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, был не союзником, а насмешкой. Он освещал лишь пустоту. Она не видела того, кто—или что—делал это с ней. Но он оставлял следы—не на коже, а прямо в нервных окончаниях, вбивал память о себе молотком ужаса. Теперь Лилит была уверена. Это не «схожу с ума». Это констатация факта. Её рассудок медленно растворялся в ядовитом тумане, что наполнял дом. Шёпот (уже нет, это был голос, низкий и булькающий) звучал громче, будто его источник набирался сил, питаясь её страхом. Шорохи за стенами участились, превратившись в непрерывное, мерзкое шуршание, будто кто-то ползёт по гипсокартону. А на лестнице откуда-то появились вздутия—грязные, желтоватые пятна сырости, расползающиеся по дереву. Словно кто-то специально вылил на несчастные ступеньки несколько литров воды. И снова, уже в третий раз за эту адскую неделю, Лилит меняла постельное бельё. Движения её были резкими, отчаянными. Швы простыни рвались под её пальцами. –Какого чёрта?—её голос сорвался на визг. Она вновь наткнулась на него—мокрое, ледяное пятно на простыне, прямо напротив вмятины от её подушки. Оно пахло тиной и стоячей водой. Отбросив всё в сторону, Лилит рухнула на голый, холодный матрас, вцепилась в свои волосы и сжала их у корней так, будто хотела вырвать из черепа саму мысль. Кап-кап. Она тихо взвыла, животным, безнадёжным звуком, и зажмурилась, мотая головой. Характерный звук больше не доносился из ванной. Теперь он раздавался прямо здесь, в её чёртовой спальне. Дерьмо. Она унижалась, умоляла отца проверить все трубы, все стыки, все уголки. Он ходил с фонариком, ворчал о конденсате и плохой вентиляции. Протечки нет, всё сухо. Но ложь эта была очевидна. Запах сырости не ушёл—он въелся в стены, в одежду, в лёгкие. Он стал частью воздуха, которым она дышала. –Пора сваливать отсюда,—прошептала она в ледяную тишину комнаты.–Поскорее..Роланд разберётся.–Она кивнула самой себе, пустому жесту отчаяния, и откинулась на голый матрас, пообещав мысленно застелить постель «позже». Учёба в университете превратилась в пытку. Ощущение слежки стало физическим—тяжёлый, липкий взгляд на затылке, между лопаток. Она поворачивалась резко, с вызовом,—коридоры были пусты. Но пустота эта была обманчива. Она была наполненной. Наполненной тем, кто смотрел. Сегодня был шанс отвлечься. Хотя бы на час. Годовщина родителей. Пять лет—не круглая дата, но они праздновали каждую пятую, с размахом, которого не было даже на десятилетиях. На первую годовщину, когда Роланд был крохой, его потеряли. Нашли в саду, спящим в луже. Лилит, конечно, никогда в этом не признается, но иногда ей жаль, что его нашли. Придурок. Отец, Оливер, с мягкой, но какой-то далёкой улыбкой перебирал старые альбомы. Их было до неприличия много, и Лилит подозревала, что даже родители не помнили половины снимков. –Ого, пап, ты здесь совсем молодой,—поддразнила она, вертя в пальцах пожелтевшую фотографию. Её собственный голос прозвучал фальшиво, как у плохой актрисы.–А его я раньше не видела. Кто это? Отец взял фотографию, и его лицо изменилось. Улыбка не исчезла, но замерла, окаменела. Он медленно опустился на стул, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, переметнулся на мать. Воздух на кухне сгустился. – Это..мой лучший друг,—начал он, и его голос стал тихим, каменистым.–Бен. Утопили его, сволочи. Лилит поклялась бы, что хрустальный бокал в его руке вот-вот треснет от напряжения. Но мягкая, знакомая рука матери легла ему на плечо, спасая от очередной потери. –Лет десять мы с ним дружили,—он ткнул пальцем в фотографию, и палец этот дрогнул.–Тут нам по восемнадцать. Роланд родился недавно, вот Бен и улыбается, малого впервые увидел. Лилит почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не метафорически—её колени реально подкосились. Сердце упало куда-то в ледяную пустоту в животе. –Хотел и тебя увидеть, Лилит,–отец хрипло хохотнул, звук этот был похож на ломку сухих веток.–Шутки шутил, я ему подзатыльников давал..Обещал дождаться твоего восемнадцатилетия и жениться. Уверял, что красавицей вырастешь. И не соврал,—отец провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль, а может, что-то другое.–Да вот..не дождался. Мать, стоя за его спиной, поджала тонкие, побелевшие губы. Её взгляд метнулся, словно пытаясь зацепиться за что-то. Она поставила на стол блюдо, и запах горячей еды на секунду перебил вездесущую сырость. – Оливер, а тост?–голос матери прозвучал неестественно бодро, срываясь на фальцет.–Мы все ждём. В этот момент, глядя на их сцеплённые против мира фигуры, на дрожь в руках отца и натянутую улыбку матери, Лилит поняла кое-что ужасное. Она гордилась своей семьёй. Но эта гордость теперь была отравлена. Любовь была. Но её явно на что-то не хватило. На что-то очень важное, что теперь вернулось. Как же хорошо быть дома. Мысль эта была горькой, как полынь. Вино в тот вечер она выпила. Не пришлось долго уговаривать—праздник ведь. Алкоголь притупил острые углы страха, завернув его в вату легкомыслия. В приподнятом, хрупком настроении она уселась за компьютер. Игры по расписанию. Клавиши клацали под пальцами, монитор слепил глаза. Возможно, время пролетело бы дольше, не будь она пьяна. Но она была пьяна. И устала. И так хотела забыться. Тишина наступила внезапно. Клацанье прекратилось. Монитор погас сам собой, не уйдя в спящий режим, а будто выдохнув и умерев. Лилит откинулась в кресле. Мысль о не застеленной постели вызвала тихое отвращение. Стелить, будучи сонной и выпившей–адское наказание. Она делала это на ощупь, в полутьме, спотыкаясь о собственные ноги. Наконец, тяжко рухнув на матрас, она позволила себе улыбнуться в темноту. Ничего не сможет испортить этот миг. Не-а. Время потеряло смысл. Может, час, может, два. Лунный свет все так же лежал на полу холодным лезвием. Она поморщилась сквозь сон. По лицу что-то ползло. Мокрое. Холодное. Кап-кап. «Роланд, хватит, ради Бога..»—промелькнула вязкая мысль. Она открыла глаза. И увидела. Не сразу. Сначала—лишь две тусклые красные точки, плывущие в темноте на уровне её лица. Как угли на дне чёрного колодца. Потом—смутную тяжесть на краю матраса, вмятину, которая не должна была быть там. Она не дышала. Сердце не билось—оно замерло, превратившись в комок льда где-то в горле. – Показалось,—её собственный шёпот был похож на скрип ржавой двери.–Показалось..—Она провела рукой по лицу. Кожа была мокрой. И пахла рекой. В комнате стало не просто холодно. Стало мёртво. Температура упала так, что изо рта при дыхании пошёл лёгкий пар. А ведь батареи пылали. Идти в ванную было равносильно самоубийству. Но ванна была её храмом, последним оплотом нормальности. Тёплая вода, цветные бомбочки, аромат лаванды..Всё это казалось теперь воспоминанием из другой, сказочной жизни. Но надо было умыться. Смыть с лица эту мерзкую, липкую влагу. Она включила на телефоне музыку—что-то бодрое, назойливое, чтобы заглушить тишину. Вода обожгла кожу приятным, почти болезненным жаром. Она закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это работает. Тревога отступила на шаг, превратившись в далёкий гул. И тогда вода сменилась. Резко. Обжигающий жар сменился ледяным шквалом, который ударил по плечам, словно плетью. Лилит взвизгнула и отпрянула, выкручивая кран. Минута паники, удары по смесителю–и горячая вода вернулась, но теперь её тепло было обманчивым, ненадёжным. Она почти дремала, стоя под струями, когда музыка внезапно прекратилась. Не песня закончилась–телефон выключился. Полная, давящая тишина обрушилась на неё, весомее воды. Лилит выключила душ. Звук капель, падающих с её тела на акрил, эхом отдавался в гробовой тишине. Полотенце. Оно осталось на кровати. Натягивать хлопковую майку на мокрое, озябшее тело было пыткой. Ткань прилипла, холодная и неудобная. И тогда лампочка над зеркалом замигала. Не просто моргнула—она затрепетала в предсмертной агонии, отбрасывая по стенам безумные, прыгающие тени. В одном из этих скачков света Лилит увидела в зеркале не только своё бледное, испуганное лицо. В правом углу отразилась ванна. И в ней была вода. Тёмная, болотного цвета, неподвижная. Кап-кап. Звук раздался не сверху, а сзади. Прямо у неё за спиной. Лилит замерла. Скелет будто врос в пол. Повернуться? Нет. Ни за что. Но её глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к зеркалу. И в нём, в этом проклятом стекле, она видела то, чего видеть за своей спиной не могла. На белом бортике ванны лежала рука. Мужская. Бледная, с синеватыми прожилками, с ногтями странного, неестественного серого цвета. Пальцы медленно, с наслаждением, сжимали акрил. –Хах..–облегчённо-истеричный смешок сорвался с её губ. Галлюцинация. Сон. Показалось. Она зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох и открыла глаза, чтобы посмотреть в зеркало снова. И всё внутри разом превратилось в лёд. Он стоял прямо за ней. Близко. Настолько близко, что его грудь почти касалась её мокрой спины через тонкую ткань майки. В зеркале их взгляды встретились. Он улыбался. Улыбка была широкой, неестественной, растягивающей бледные, чуть синеватые губы. В ней не было ни доброты, ни даже простой угрозы. В ней было знание. Насмешливое, абсолютное знание о ней, о её страхе, о её беспомощности. Он медленно, почти нежно, провёл указательным пальцем от её шеи вниз, по позвоночнику. На ткани остался мокрый, тёмный след. Кап-кап. Со звуком падающей в раковину капли по её щеке скатилась горячая, беспомощная слеза. «Кричи,—просигналил мозг.—Кричи сейчас же, зови отца, маму, чёртова Роланда!» Она открыла рот, грудная клетка вздыбилась для вопля. Холодная, мокрая ладонь с силой накрыла её рот и половину лица. Кожа его была ледяной. Мурашки пробежали моментально. –Ти-и-и-ше,—прошипел он. Голос был ужасен. Это не был человеческий голос. Это был звук воды, булькающей в лёгких, свист воздуха через наполненную жидкостью гортань, скрежет камней на дне. Механический, сырой, мокрый. Он хмыкнул—булькающий, довольный звук—и одобрительно кивнул её отражению. Его другая рука не покидала её спины, и под её прикосновением Лилит вспомнила всё. Все ночные прикосновения, все сжимающие объятия холода, все ощущения чужих пальцев на своей коже. Это был он. Он издевался над ней. Все эти месяцы. Он прикасался. –До восемнадцатилетия терпеть не захотел,–проскрипел он, его дыхание пахло тиной и чем-то из глубокого омута.–Оливер был бы рад? Хотя..—он наклонил голову, изучая её в зеркале, как интересный экспонат. Лилит всхлипнула, но взгляд не отводила. Страшно? Это слово теперь ничего не значило. Это было за гранью страха. Это было принятие кошмара. Он медленно, с театральной небрежностью, убрал ладонь ото рта. Его глаза—теперь она видела их вблизи—были мутными, чернющими, такими, словно смотрят в самую душу. Но в глубине тлел тот самый красноватый огонёк. –Копия матери,—проскрипел он с какой-то болезненной ностальгией.–Красивая..Как я и говорил. Его рука снова двинулась, на этот раз чтобы коснуться её щеки. Палец был ледяным и оставлял на коже влажный, липкий след. Кап-кап.