Теория о параллелях

22 октября, 10:03 утра, Пальметто. Эндрю прилетает в город с почти трёхчасовой задержкой — господи, — его тело скованно и разбито неудобными креслами и сгустившимся в салоне воздухом, а в висках пульсирует нездоровая, знакомая усталость, пропитанная гулом двигателей и металлическим эхом собственного страха. За эти часы в аэропорту и в самолете он уже успел мысленно проклясть все на свете — от слепой ярости погоды, скрутившей все планы в тугой узел, до последней крупицы здравого смысла, которая заставила его выбрать самолет вместо чертовой машины, ради всего святого. Так или иначе, Эндрю наконец на месте, так что он не тратит времени на разглядывание города — все детали сливаются в одно сплошное пятно искусственного света и движения — и берет первое такси у тротуара, машину цвета мокрого асфальта с въевшимся в сиденья запахом дешевого освежителя с оттенком цитруса и старого табака, и диктует адрес — адрес, который он несколько дней назад получил на почту, открыв его на экране ноутбука в предрассветной тишине своей прошлой — полупустой, в процессе переезда, — комнаты, после того как рассмотрел все пиксельные фотографии и решил, что это более-менее подходящее место, чтобы обжиться в городе вместе с Аароном и Ники, чтобы начать что-то, что можно было бы с натяжкой назвать новой жизнью. Он смотрит в запотевшее от утреннего дождя окно на проплывающие мимо огни города — они кажутся размытыми, как сквозь пелену бессонницы, которая уже неделю не отпускает его полностью. Мысль о Ники всплывает сама собой, тяжелая и негладкая, как речной камень, и Эндрю все еще не уверен — хорошо ли то, что Ники в итоге решил остаться в Америке, пока Эрику — его жениху — так удачно и внезапно предложили работу в американском отделении Колумбии вместо его родной Германии. Эндрю пытается вызвать в себе что-то вроде облегчения — ведь все остались на одной стороне океана, несмотря на то, что после окончания университета они явно должны были разъехаться, — но натыкается лишь на тупое, глухое безразличие, под которым скрывается тонкая, как лезвие, трещина. Семья остается вместе, и все такое. Квартира снята удаленно через онлайн агентство с сомнительным, на вкус Эндрю, названием — «Вороны» — которое мелькнуло в его браузере среди десятка других в синем свете экрана где-то под утро, когда реальность уже теряла четкие очертания, и Эндрю выбрал его практически наугад. Единственными физическими подтверждениями сделки для него теперь был небольшой стальной ключ, извлеченный из открытого почтового ящика в подъезде — крошечная тяжесть в ладони, отливающая тусклым, маслянистым блеском, — и заранее распечатанный им же договор в его сумке. Он перебирает ключи пальцами, пока едет в лифте, разделяя один от другого — вот ключ от самой квартиры, вот от тяжелой подъездной двери, а вот маленький, с узкой бородкой, должно быть, от почтового ящика, из которого он их и достал. Он замыкает их в кулаке, чувствуя под кожей ладони каждую насечку, каждый острый, не обточенный временем и частым использованием угол. Они холодные и твердые — маленькие, бездушные куски металла, и один из них должен сейчас стать пропуском в его очередное временное пристанище. Не так уж и плохо, в самом деле. Вставив ключ в замочную скважину, он поворачивает его без усилия и чувствует не ожидаемое сопротивление механизма, а лишь легкий, почти незаметный щелчок — дверь оказывается не заперта. Его пальцы замирают на холодном металле, и на секунду все внутри него сжимается в знакомый, острый комок — это не страх, а мгновенная и четкая готовность, переключение тела в иной режим, тихий и собранный. Эндрю медленно толкает дверь, впуская себя в пространство, залитое утренним полумраком. Его глаза, привыкшие сканировать обстановку дробно и без участия сознания, сразу же отмечают и складывают в единую картину детали — пустой маленький коридор, ряды солнечных зайчиков на темном паркете, расчерченных пыльными лучами сквозь полуспущенные жалюзи на единственном окне. Воздух здесь густой и неподвижный, он пахнет старой древесиной полов, затхлой, застоявшейся пылью и чем-то еще — слабым, но отчетливым незнакомым запахом, который врезается в сознание чуждой нотой. Эндрю осторожно ставит свой потертый чемодан у ног в коридоре и не снимает обуви. Он ступает почти бесшумно, мягко перенося вес тела, и прислушиваясь. Тишина здесь кажется ему не просто отсутствием звука — это что-то плотное, настороженное и вязкое, будто само пространство затаило дыхание в ожидании его следующего шага. Его путь лежит через почти пустую, заставленную бесформенными тенями гостиную, соединенную с кухонной нишей, и ведет прямо в ванную. Потом он зайдет в спальню. Может ли быть дело в том, что риэлтор просто забыл закрыть дверь после проверки? Ванная комната оказывается просторной и холодной, как склеп — стены и пол облицованы старомодной серой плиткой в мелкую, невзрачную клетку, с широкими швами желтоватой, потрескавшейся затирки, которая местами осыпалась, обнажая темный бетон. Плитка холодная на вид и на ощупь — даже не коснувшись ее, можно понять, что она отнимет тепло у любого прикосновения. Свет сюда проникает скупо и неохотно, потому что его единственный источник — узкое, высокое окно, больше похожее на бойницу, вделанное в толстую стену, которое упирается почти в потолок, и его рама старая, деревянная, покрашенная в грязно-белый цвет, который частично облупился. На цементном подоконнике, выступающем из стены массивным, неуклюжим уступом, стоит стеклянная пепельница — пустая, если не считать несколько упавших сверху, с потолка, крошек штукатурки и побелки, лежащих белыми точками на пыльной поверхности. Воздух в комнате, вопреки ожиданиям Эндрю, совсем не такой затхлый и спертый, как могло бы быть в помещении, долго закрытом от мира. Он неподвижный, густой, да, но в нем нет запаха сырости — только слабый, едва уловимый аромат старого дерева, пыли и чего-то еще — может быть, остатков чистящего средства, давно выветрившегося. Но и причина этому становится ясна сразу — окно распахнуто почти нараспашку, его створка откинута внутрь комнаты и зафиксирована на стальной гребенке, впуская внутрь свежий озоновый воздух с улицы, который слегка колышет занавеску. Кто-то открыл окно? Его взгляд, скользя по сантехнике — старой эмалированной ванне со ржавыми подтеками у слива, унитазу с потрескавшейся крышкой — останавливается на раковине. Там, на фоне белого, но утратившего блеск фарфора, лежит небольшая открытая косметичка из черной нейлоновой ткани, потрепанная по углам. Внутри аккуратно, с очевидной педантичностью, разложены вещи — маленький пузырек с перекисью водорода, этикетка на котором давно выцвела, несколько рулонов лейкопластыря разной ширины, свернутый в тугой рулон эластичный бинт, насколько Эндрю может понять, новая зубная щетка в прозрачном пластиковом футляре и тюбик зубной пасты, сдавленный до середины. Любопытство перевешивает осторожность, и его рука уже тянется к аптечке поднимая ее, как раз когда за его спиной раздается звук — абсолютно четкий, безошибочный, металлический щелчок отодвигаемого затвора. Этот звук прожигает тягучую тишину ванной, как раскаленный гвоздь, входящий в дерево, и время вокруг Эндрю резко замедляется, превращаясь в тягучую, леденящую смолу. Каждая деталь обретает неестественную резкость — прожилки на плитке, капли влаги на смесителе, собственная тень на полу, а дыхание невольно останавливается где-то в горле. Эндрю медленно, будто преодолевая гравитацию, поднимает глаза в огромное старое зеркало рядом с раковиной, покрытое сеткой мелких трещин по краям. В мутном отражении за ним, в широком дверном проеме, стоит парень в просторной серой толстовке с капюшоном, натянутым на голову так, что черты лица тонут в тени, но Эндрю бы сделал ставку на то, что это кто-то молодой. Молодой и чертовски тихий, будто он часть этой квартиры, учитывая, что Эндрю даже не понял, как тот сумел подойти так близко бесшумно, раствориться в полумраке и материализоваться в двух шагах за его спиной. Незнакомец твердо, без дрожи, держит пистолет направленный прямо в Эндрю, точно в промежуток между лопатками или, может быть, в затылок. Его голос, когда он наконец говорит, низкий и ровный, без паники, без злобы, почти монотонный, но от этого лишь более весомый и неоспоримый как приговор: — Я бы на твоем месте опустил мои вещи. Эндрю разжимает пальцы, и косметичка с глухим, влажным стуком падает обратно в раковину, отскакивая от фаянса и теряя флакон с перекисью, который с тихим перекатывающимся звоном катится к сливу. Он мысленно прикидывает шансы — один резкий рывок, рука к запястью, знакомое касание холодной рукояти ножа, скрытого в нарукавнике, выброс лезвия, короткий удар вверх под ребра, вот и всё — но он ведь не идиот, поэтому понимает с абсолютной ясностью, что не успеет. Расстояние слишком велико, а пистолет уже приведен в боевое положение, и незнакомый воришка не боится — Эндрю прекрасно видит это в зеркале. — Кто ты? — Спрашивает парень, его голос снова режет тягучее молчание, прерывая поток холодных, отточенных расчетов в голове Эндрю. — Эндрю, — честно отвечает он, чувствуя, как волна адреналина начинает подниматься из глубины, гася свинцовую усталость, смывая ее, как горячий кислотный дождь, и все его существо постепенно, виток за витком, приходит в полуагрессивное состояние. — Хм, — произносит парень, не двигаясь с места, и в этом звуке слышится не разочарование, а скорее переоценка, пересмотр первоначальных данных. — Ты не очень-то похож на наемника, — бормочет он, — но что ты делаешь в моей квартире? — Твоей? — уточняет Эндрю, саркастично, почти медленно приподнимая бровь, его взгляд в зеркале жестко сцепляется с отражением синих глаз под капюшоном. Угроза в зеркале хмуро сдвигает брови, и Эндрю рассматривает несколько шрамов на лице незнакомца, как раз когда его рука с пистолетом на секунду опускается на несколько сантиметров, будто тело на миг отвлекается. Парень делает шаг назад, увеличивая дистанцию, но ствол по-прежнему, неотрывно наведен на центр массы Эндрю — самое эффективное положение. — Повернись, — приказывает угроза, и в голосе снова появляется та же ровная, не допускающая возражений тяжесть. Эндрю решает подчиниться, чтобы по крайней мере увеличить свои шансы не получить пулю здесь, в этой холодной ванной — не самое приятное место. Он медленно, демонстративно плавно разворачивается, скрещивая руки на груди в кажущемся жесте защиты или раздражения, но его пальцы левой руки уже ползут, незаметно, миллиметр за миллиметром, к манжете правого нарукавника, к скрытому там слоту, к прохладе рукояти, чью форму он знает так же хорошо как собственные пальцы. Парень резко, с кошачьей быстротой дергается вперед, и дуло пистолета переводится с груди Эндрю на его скрещенные руки, фокусируясь на кистях. Мгновенная реакция. — Держи руки так, чтобы я их видел, — звучит ледяной, лишенный всякой теплоты тон, и в нем слышится не просто приказ, а знание именно таких скрытых жестов. Эндрю, откровенно говоря, начинает закипать. Это уже не холодный расчет, а старая, знакомая ярость, поднимающаяся из глубины желудка, кислотная и острая, та, которую годами пытались задавить, очевидно безуспешно. Что там писали про его контроль агрессии? Всё правда. — Какого хрена? — Спрашивает Эндрю шипяще, его голос становится низким, хриплым, насыщенным свинцом. — Ты, блять, в моей квартире, угрожаешь моей жизни? — Он делает шаг вперед, намеренно сокращая дистанцию, бросая вызов, его глаза сужаются, тело напрягается, готовое к рывку, к хаосу. Палец незнакомца, лежащий на спусковом крючке, заметно натягивается, сустав белеет, и ствол пистолета больше не колеблется ни на миллиметр, направленный точно в лоб Эндрю. — Не надо. — Отрезает он, и в этих словах нет особых эмоций или угрозы, но определенно есть уверенность в том что парень собирается делать, если сочтет Эндрю опасным. Несмотря на это, как только Эндрю снова замирает и шумно выдыхает, незнакомец, кажется смягчившись, но не опуская оружия, решает представиться: — Я Нил. Мозг Эндрю останавливается на полшага. Нахрена ему знать имя вора? Эндрю недоверчиво приподнимает бровь, но Нил едва заметно кивает в ответ, короткое движение подбородка вверх, будто это хоть что-то объясняет. — Что ты имеешь в виду насчет своей квартиры? — Теперь спрашивает воришка-Нил, его взгляд, наконец, видимый из-под капюшона, — ясный, внимательный, изучающий, — скользит по лицу Эндрю Эндрю сжимает челюсти так, что на скулах выступают бугры, и на секунду ему хочется не говорить, а действовать, позволить телу решить этот абсурдный спор самым простым и кровавым способом. Но он вдыхает, и выдыхает немного резко, свистяще. Би может им гордиться. — Если ты уберешь оружие в сторону, я покажу тебе свой договор, — говорит он, намеренно смягчая интонацию, делая ее плоской, почти отстраненной, будто говорит с нервным, вооруженным ребенком, которого нельзя спровоцировать. — А потом мы, может быть, вызовем свиней и вежливо поинтересуемся, есть ли у тебя разрешение на проникновение в чужие квартиры и ношение оружия. Нил фыркает будто это забавно, — короткий, резкий выдох через нос, в котором слышится не раздражение, а почти презрительное веселье, будто идиот здесь, в этой ситуации, явно именно Эндрю. — Ага. Отличный план, — говорит Нил гораздо более расслабленным, словно веселящимся тоном. Мудак. — Давай вызовем копов и позволим им разобраться, какого хрена ты проник в мою квартиру, — он медленно, не торопясь, опускает пистолет, убирая палец со спуска, но не прячет его, а просто держит вдоль бедра, стволом в пол, жест очевидно не мира, но перемирия, временного и хрупкого. — Давай, — кивает он в сторону гостиной, — Покажи мне свои документы. Они проходят в сторону кухни, двигаясь по пространству гостиной двумя разными, настороженными планетами, каждая на своей замкнутой и незыблемой орбите — Эндрю чуть впереди, ощущая в центре спины невидимое, но совершенно осязаемое, давящее пятно внимания и дуло пистолета. Это ощущение — холодная и неумолимая точка прицела — становится физическим продолжением его позвоночника, диктуя каждое движение, каждый поворот плеча, каждую постановку ноги — медленно, плавно, без резких жестов. Свет здесь немного ярче, пробиваясь и из окон, и из спальни через открытый дверной проем, но он не становится легче или уютнее — все тот же пыльный, косой поток, разрезающий пространство под неестественным углом. Он выхватывает из общего окружения не предметы, а лишь фрагменты пустоты — голые стены с бледными пятнами от когда-то снятых картин или полок, паркет, запыленный до серого, матового оттенка, на котором отбрасывают длинные, расплывчатые тени их ноги. Нил открывает двери в спальню, впервые поворачиваясь спиной, хотя и не полностью, и только сейчас Эндрю замечает деталь, которую раньше не мог охватить взглядом, — темную, бесформенную сумку, брошенную посреди покрывала на кровати. Она лежит там небрежно и в то же время уверенно, как вещь, для которой это место — естественно и привычно. Эндрю остается в основной комнате, останавливается посреди этого безлюдного пространства, у кухонного островка столешницы после чего медленно, демонстративно плавными движениями, чтобы не спровоцировать нового всплеска паранойи Нила, выходящего обратно, достает из своей сумки-почтальонки телефон. Его пальцы, холодные и чуть одеревеневшие от долгого напряжения, скользят по экрану, но он открывает почту, находит письмо, и, развернув телефон экраном к подошедшему Нилу, Эндрю показывает электронный договор — логотип агентства «Ворон», угловатая черная птица на фоне ржаво-коричневого щита, электронная подпись и печать, его имя, адрес этой самой квартиры и подтверждение оплаты депозита, цифры, дата — все четко, официально, неопровержимо. Следом, не дожидаясь реакции, он другой рукой тянется в сумку снова и извлекает оттуда сложенный вчетверо лист бумаги — это распечатанный, уже чуть помятый дубликат того же договора, с теми же печатями, тем же продублированным от руки адресом в углу, его именем, напечатанным стандартным шрифтом, и названием агентства «Ворон» в шапке. Нил, не отрывая от Эндрю настороженного, сканирующего взгляда — взгляда человека, привыкшего читать не просто выражение лица, а каждый мимический сдвиг, каждую едва заметную дрожь в кончиках пальцев, расширение зрачков на свету и то, как лежит тень в ложбинке под нижней губой, — делает медленный, выверенный шаг вперед. Он сокращает дистанцию ровно настолько, насколько это необходимо для детального изучения, не переступая ту невидимую черту, за которой близость превращается в прямую угрозу. Его движение плавное и лишенное суеты, но Эндрю не обманывается этим. Закончив читать, Нил молча, не сводя с Эндрю своих пристальных голубых глаз, опускает руку в карман потертых джинс и достает собственный, смятый по углам конверт из плотной желтоватой бумаги — тот, за которым, вероятно, и зашел в спальню. Не спеша, с тихим шелестом, который кажется неестественно громким в этой звенящей тишине, Нил извлекает из конверта свой экземпляр договора. Бумага оказывается другого оттенка — не холодная белизна, а теплый, почти кремовый тон. Она чуть более плотная на ощупь, шероховатая под подушечками пальцев. И логотип в углу документа совершенно иной — стилизованная, изящная рыжая морда лисы с хитрой, острой мордочкой и прищуренными глазами, а под ней размашистая, уверенная надпись — «Лисы». Эта эмблема кажется живой и насмешливой на фоне строгой официальщины текста, она говорит о другой фирме, другой реальности, другом контуре этой странной и нелепой ситуации. Картина, мутная и абсурдная, медленно проступает, как изображение на полароидной фотографии. Вот как все было: владелица, некая Джулиана Д., упомянутая в договорах мелким, неразборчивым шрифтом, по забывчивости, рассеянности или откровенной халатности, выставила одну и ту же квартиру через два разных агентства с разницей в несколько дней, не предупредив ни тех, ни других, а возможно, просто махнув рукой. Сейчас ее, ожидаемо, не было в городе — оба агентства, как постепенно выяснялось через короткие, взволнованные звонки, разводили руками, — ее телефон не отвечал, уходя в долгое, бесконечное гудение где-то в другой временной зоне или просто в никуда. Условия их договоров — идентичные, будто списанные с одного шаблона, сумма депозита та же, дата заключения — та же самая, даже время транзакции совпадает с точностью до часа, будто два невидимых клерка в разных концах города синхронно нажали на кнопки в одной и той же секунде. У них с Нилом так же были совершенно одинаковые ключи от одной и той же двери — стальные, холодные, с одинаковыми насечками, только вот Нил получил свой экземпляр непосредственно в офисе агентства «Лисов» пару часов назад, даже не подозревая о том, что в почтовом ящике этого самого подъезда уже лежит копия, предназначенная для другого человека, для Эндрю, которому ее отправили курьерской службой по указанию «Воронов». Агент Эндрю, однако, быстро, почти моментально, как только понял суть их общей, абсурдной проблемы, предложил ему с профессиональной, сладковатой уступчивостью, другую квартиру — чуть дальше от района, но в таком же панельном массиве, чуть дороже по формальному чеку, но зато свободную, чистую, и со скидкой, которую агентство возьмет на себя, покрыв разницу, так что для Эндрю в финансовом плане изменился бы только адрес да потраченное на дорогу время. В трубке звучал голос, пытавшийся быть сочувствующим, заискивающе мягким, но на самом деле просто спешащий снять с себя ответственность, замять этот досадный, непрофессиональный конфликт, голос, который уже мысленно составлял отчет для начальства и вычеркивал эту квартиру из базы данных. Эндрю, выслушав поток гладких, успокаивающих слов, решает не воевать. Серьезно. Он чувствует усталость, накопившуюся с ночи, он чувствует, как его отпускает адреналиновый всплеск, и понимает, что ему нет дела, до того, какая квартира в итоге будет. Новая квартира — это неприятность, но и, если честно, Нил в этом не виноват, верно? Ему повезло оказаться здесь на час раньше, и у него, в отличие от Эндрю, в руках все еще был пистолет, что делало его аргументы несколько весомее. Эндрю молча, одним резким движением запястья, бросает свои ключи на тумбу у двери — они падают не с мелодичным звоном, а с глухим, вещественным стуком, когда металл и пластик ударяются о дерево, подскакивают один раз и замирают в беспорядке. Звук негромкий, но в тишине комнаты он кажется отчетливым, как выстрел, и наполненным особым, окончательным смыслом. Это звук капитуляции. Или, может быть, звук решения — не тратить больше сил на этот абсурд. Нил не реагирует видимым образом — он не вздрагивает, не меняет выражения лица, он просто продолжает стоять неподвижно у стола, застывший в той же позе, пока Эндрю неспешно поднимает свой чемодан, поворачивает ручку двери резким движением на себя и выходит, не оглядываясь. Дверь захлопывается с такой силой, что тонкие рамы окон вздрагивают на своих креплениях, а стекла в них звонко и жалобно звенят — высокий, дребезжащий звук, который повисает в воздухе и длится несколько секунд, постепенно растворяясь в тишине, затихая в ничто. Нил остается в квартире один. Он медленно опирается на стол, ощущая под ладонями холод его поверхности, и слушает. Шаги за дверью становятся все тише, потом слышен отдаленный скрип двери лифта — сухой, металлический звук, а затем и механический гул кабины, увозящей человека вниз. Только тогда Нил выдыхает — долго, с глубокой дрожью, которую он сдерживал все это время, с того самого момента, как в прихожей раздался первый подозрительный шорох ключа. Адреналин, который гулял по его венам горячим и колким электричеством, начинает отступать, но он уходит не резко, а как вода после прилива — медленно, неохотно, оставляя после себя не облегчение, а странную, зыбкую пустоту. Это ощущение вакуума где-то в глубине грудной клетки, за ребрами, будто тело привыкло к напряжению и теперь не знает, как существовать без него. Встреча с этим Эндрю была, мягко говоря, необычной. Парень был опасен — это Нил почувствовал кожей, каждым отдельным волоском на затылке, как только он пересек порог квартиры. Нил запомнил, как Эндрю замер напротив зеркала — его плечи слегка подались вперед, глаза сузились, оценивая расстояние, возможности, шансы. В нем чувствовалась сдержанная ярость, холодный, почти безэмоциональный гнев, но в этом не было той привычной Нилу грязи, той подлости и истеричной агрессии, к которым он за свои насыщенные годы успел привыкнуть. Может, он и был бы по-настоящему опасен, окажись на месте Нила реальный нарушитель, но как только выяснилась вся эта нелепая история с забывчивой Джулианой, с двумя риелторскими агентствами и двойной сдачей квартиры, Эндрю легко отступил. Он ушел вполне мирно, что не могло не радовать. Должен ли Нил связаться с владелицей позже? Наверное, должен бы, чтобы выяснить, какого черта, но в данный момент он думает, что энергия для этого уже ушла, растворилась вместе с испугом. Не важно. Всё хорошо, что хорошо кончается, или что-то в этом духе. Фраза крутится у него в голове плоским, стертым клише, не неся настоящего утешения, лишь констатируя факт: он не зарезан, не арестован, и квартира, в конце концов, осталась за ним. Нил отходит от двери, проводит ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль, и закрывает дверь на внутренний замок — стальной ригель с глухим, окончательным щелчком уходит в стену — просто на всякий случай, если вдруг придет какой-нибудь близнец Эндрю или вроде того. Он подходит к тумбе, берет ключи Эндрю — они все еще хранят тепло чужих пальцев — и вешает их в прихожей на один из торчащих гвоздей, вбитых в стену кем-то до него, чтобы позже, наверное, передать их Кевину. Нил возвращается к тому, на чем его прервало появление Эндрю, — к распаковке своих немногочисленных вещей. Все его имущество умещается в одну потертую дорожную сумку из плотной ткани да в пакет из Таргета, в котором лежат новые, пахнущие пластиком простыни, полотенце и базовые продукты на первое время. Он достает ноутбук, подключает его к розетке у стены, садится на голый паркет, прислонившись спиной к прохладной стене, и пишет Кевину длинное, путанное сообщение о ситуации с незваным квартирантом, о пистолете, который, к счастью, не пришлось использовать, о двойной аренде и забывчивой владелице. Кевин отвечает почти мгновенно, но его ответ — это не слова, а лишь хаотичный набор непонятных, кричаще ярких эмодзи: «😱🔫🏠(🪚)🤲🎉🎉». В этих иероглифах современного общения Нил в любом случае не хочет разбираться, ему не хватает на это ни сил, ни желания. Кто вообще продал Кевину телефон? Ладно. Нил медленно встает с пола, разминает затекшие от долгой неподвижности ноги и приступает к застиланию широкого, пружинящего матраса. Он заправляет новое постельное белье — оно пахнет складской свежестью, стерильной упаковкой и чем-то искусственно цветочным, сладковатым и навязчивым, но этот запах все равно лучше, чем тот, к которому он привык. Ткань холодная и чуть скрипучая под его пальцами, но достаточно приятная, чтобы Нилу хотелось рухнуть в кровать. Он думает, как ему, в сущности, повезло — удалось заселиться в девять утра, хотя он и чувствовал себя полным идиотом, приехав к зданию агентства затемно и просидев несколько часов в машине, наблюдая, как спящий город постепенно наполняется серым, водянистым светом. Ему в любом случае не спалось этой ночью — сон давно стал капризным и необязательным гостем. Будь он здесь позже, всего на несколько часов, первым был бы Эндрю. И тогда пришлось бы уходить именно Нилу, вероятно, либо возвращаясь к Кевину — только не это, — либо получая новую, неизвестную квартиру от агентства, чего он не очень-то и хотел, учитывая, что это расположение у самой реки и старого парка казалось ему более чем комфортным, почти идеальным. Нил выдыхает и мысленно отпускает ситуацию — всякое бывает, но тема с Эндрю закрыта, верно? Нилу повезло — Эндрю не очень, вот и вся арифметика этого дня. Другой бы на его месте, возможно, нервничал или злился, но у Нила на подобные эмоции просто нет свободных ресурсов. Нил возится с вещами еще немного: раскладывает немногочисленные, бережно свернутые вещи по полкам абсолютно пустого шкафа — дерево внутри пахнет пылью и старым лаком, — вешает одежду в темную нишу, протирает влажной салфеткой толстый слой пыли с широких подоконников, рассматривает мебель, которая уже есть — минимальный набор, безликий и функциональный. Потом моет полы — тщательно, с усердием, потому что Эндрю, как дикарь, истоптал паркет уличной грязью. Уборка, проверка всех щелей квартиры, разговор с Кевином, оформление заказа в ближайшем мебельном магазине на пару недостающих вещей и короткая прогулка до самого парка занимают его до самого вечера, пока свет снаружи не начинает медленно густеть и менять свои свойства, перетекая из дневного, белесого и плоского, в теплый, золотисто-медовый, а затем и в глубокий, предсумеречный лиловый. Позже, когда тени в комнате уже становятся длинными, синими и плотными, наползая с углов, Нил идет в душ. Он включает свет в ванной — это бледный, холодный и безжалостный свет от матового плафона на потолке — и старается не смотреть в огромное, жутковатое зеркало во всю стену, в отражении которого, в плавающем в тумане собственного дыхания на холодном стекле, он кажется себе призраком, размытым и нереальным существом из другого измерения. Вода горячая, почти обжигающая, и он стоит под плотными струями долго, неподвижно, пытаясь смыть с себя остатки напряжения, тот липкий, невидимый налет, который оставил на нем этот странный, вывернутый наизнанку день, до тех пор пока кожа на плечах и спине не начинает краснеть и покалывать. Он ложится спать рано, едва ли на закате, когда небо за грязным, неотмытым стеклом его окна становится багрово-розовым, полосатым, как свежий разрез. Последние косые лучи солнца пробиваются сквозь узкие щели в жалюзи спальни, рисуя на противоположной бледной стене длинные, узкие, четкие полосы света и тени, похожие на тюремную решетку. Он засыпает быстро, почти мгновенно проваливаясь в глубокий, тяжелый, без сновидений сон, пока за окном этот неестественный, тревожный цвет медленно выцветает, уступая место синему, а затем и черному бархату ранней ночи. И тревога, наконец, сдает свои позиции, уступая место простой, животной, всепоглощающей усталости. Нил просыпается слишком уж скоро, и не от собственных мыслей или кошмара, а от грохота — плотного, всепроникающего гула басов, который, кажется, исходит не извне, а рождается в самых стенах, в костях самого дома. Он лежит в темноте, и сначала его сознание, еще затянутое вязкой паутиной сна, отказывается принимать этот звук как реальность, списывая его на остаточные сны или галлюцинации усталости, но гул не стихает, а наоборот нарастает, превращаясь в ритмичную, давящую пульсацию, от которой дрожат стекла в окнах и вибрирует матрас под его спиной. Он тянется к телефону, лежащему на полу рядом, и слепящий свет экрана в темноте выжигает цифры — одиннадцать вечера. Всего несколько часов блаженного сна. Он хмурится, садясь на кровати, и в голове, еще мутной, всплывает строчка из описания квартиры, которую он читал на сайте агентства — там было что-то про тихий двор, про удаленность от шумных магистралей, про спокойный контингент соседей, но не было ни единого предупреждения о возможных ночных концертах за стеной. Раздражение, кислое и знакомое, поднимается в его горле, но через несколько минут его сменяет нечто другое — смутное, холодное недоумение. Потому что когда он, натянув на себя первую попавшуюся толстовку и спортивные штаны, выходит в подъезд, чтобы определить источник этого вторжения, происходит странное: в бетонной, пахнущей сыростью клетке лестничной площадки музыка становится тише, будто гасится толстыми стенами. Она не доносится сверху, снизу или из соседней двери — она громче всего именно внутри его собственной квартиры, как будто ее источник вмурован в саму структуру его нового жилья. Сердце, еще секунду назад бившееся ровно, начинает стучать чаще, глухо и тревожно, отдаваясь в висках. Он возвращается внутрь, закрывая за собой дверь, и эта дверь не заглушает, а, наоборот, усиливает звук, будто он входит прямо в эпицентр. Обойдя пустые комнаты — гостиную, коридор, дополнительно заглянув в кухонную нишу, — он понимает, что гул доносится из ванной. Он медленно подходит к закрытой двери, кладет ладонь на холодную деревянную поверхность — и чувствует вибрацию, мелкую, частую дрожь, будто за ней работает не динамик, а какой-то мощный, низкочастотный мотор. Звук не является мелодией, это именно гул, тембровая масса, давящая на барабанные перепонки. Нил толкает дверь и шагает внутрь. Ванная погружена в привычный полумрак, только слабый свет из окна падает на кафель. Гул здесь осязаем, он почти физический предмет, он наполняет собой всё пространство, сгущается в воздухе. Нил щелкает выключателем — желтый свет болезненно вспыхивает, озаряя старую плитку, раковину с забытой аптечкой, огромное зеркало во всю стену. И тогда он понимает: звук действительно, безошибочно идет из-за него. Не из вентиляции, не из трубы, а именно из-за этого широкого, в потрескавшейся раме, зеркала. Его взгляд, привыкший цепляться за детали, за аномалии, скользит по поверхности стекла — и останавливается. В зеркале нет его отражения. Вместо этого зеркало выглядит как окно — чистое, прозрачное окно в другую, абсолютно идентичную по планировке, но совершенно темную ванную комнату. Он видит там контуры той же самой раковины, той же самой ванны, того же узкого окна, но все это тонет в глубокой, непроглядной темноте, нарушаемой лишь слабым, призрачным свечением откуда-то снизу. И из-под двери в том другом, зеркальном отражении его собственной ванной пробиваются неясные, подвижные блики — разноцветные, переливающиеся, как от вращающегося диско-шара, которые пляшут в такт все тому же гулу басов. — Что за.. — он начинает шептать, но голос срывается, слова застревают где-то в пищеводе, не в силах описать этот сдвиг реальности. И в тот же миг, как будто его тихий возглас является спусковым крючком, та самая дверь в темной, отраженной ванной, резко, с силой распахивается внутрь, разрезая темноту резким прямоугольником еще более ярких отсветов, из которых вваливаются, сплетаясь в единую, неразделимую массу, двое мужчин. Они двигаются грубо, страстно, почти в борьбе, руки одного держат руки другого и цепляются за одежду, за волосы, а рты слиты в одном яростном, глубоком поцелуе, полном голода. Свет от щелчка выключателя падает им на спины, выхватывая новые детали — темные татуировки по плечам, светлые растрепанные волосы и пирсинг в ушах. И тогда Нил узнает его. Вторым, тем, кто прижимает к стене ванной более высокого мужчину, является Эндрю. Его лицо, до этого собранное в маску холодной сдержанности, сейчас искажено не то страданием, не то экстазом, глаза прикрыты, пальцы впиваются в бок партнера. Нил инстинктивно отшатывается, падая назад, его пятка натыкается на ножку тумбы, которую он перенес в ванную из основной комнаты, и равновесие исчезает. Он грохается на кафельный пол спиной, боль резкой волной проходит по позвоночнику, вышибая из легких воздух. Звук падения, должно быть, прорывается сквозь гул музыки или существует в каком-то общем для обоих пространств поле, потому что Эндрю отрывается от поцелуя — резко, будто его дёргают за невидимую нить. Его голова поворачивается, взгляд, мутный, но резкий, мечется по комнате и оттуда прямо к зеркалу — и встречается с широко распахнутыми, полными чистого, немого ужаса глазами Нила, который лежит на полу в луже света из чужой ванной. Они видят друг друга. Ни отражения, ни тени — они смотрят прямо друг на друга сквозь эту стеклянную грань, разделяющую две идентичные, но разные реальности. В панике, не помня себя, не думая о боли в спине, Нил вскакивает. Он не видит больше ни Эндрю, ни его партнера — его сознание сужается до одной цели: закрыть, изолировать, отрезать. Он выбегает из ванной, хватает первый попавшийся предмет — один из нескольких стульев в квартире, — и с силой, намертво, упирает под ручку двери, забаррикадировав проход. Нил не хочет отворачиваться от двери ванной, поэтому секунду он просто стоит, прислонившись к стене напротив, и слушает, как его собственное дыхание рвется из груди хриплыми, неровными рывками, а из-под двери, все еще доносится тот же низкий, всепроникающий гул басов, который теперь звучит не как музыка, а как сердцебиение какого-то чудовищного, параллельного ему организма. 22 октября, 03:10, Пальметто. Эндрю ненавидит ночные перелеты всей той глубокой, инстинктивной ненавистью, что копится в костях и сухожилиях — он ненавидит всю эту пограничную, выморочную реальность, что разворачивается между временными поясами на высоте десятков километров. Тело его, измученное ожиданиями и мелким стрессом путешествия, тянет в сон, тяжелый и неумолимый, как отлив, но разум вынужден цепляться за бодрствование, скользя по острым граням тревоги. Его держат в сознании назойливый, монотонный, никогда не прекращающийся гул турбин — низкочастотный вой, который проникает сквозь наушники и вибрирует где-то в коренных зубах; держит тесное, жесткое кресло, которое никогда, ни при каких ухищрениях с подушками и пледом, не становится удобным; держит плотная аура чужих тел вокруг — шумные, иногда прерывистые дыхания, случайные звуки: чей-то кашель, плач ребенка далеко в хвосте, тихий смех пары, бряцание стаканчиков тележки стюардессы. Да. Определенно ненавидит. Но сегодня, сидя в ярко освещенном, стерильном зале ожидания и глядя на табло с постоянно меняющимися статусами рейсов, он не считает, что смена билета на более ранний, ночной рейс была плохим решением. Более того — у него, если вдуматься, не было особого выбора. Судя по прогнозу, который он проверил в последний момент, за сутки до вылета, на экране своего телефона, Пальметто ждет не просто дождь, не тот легкий, осенний моросящий дождик, что стирает пыль с улицы, нет. На радаре, надвигаясь на весь округ, как сине-зеленая грозовая туча, висит предупреждение о настоящем, затяжном ливне. О том, что накроет Колумбию и весь штат плотной, непроницаемой пеленой, превратит взлетные полосы в зеркальные озера, а видимость — в ноль, что, очевидно, означает задержки, которые, если уж на то пошло, Эндрю ненавидит еще больше. Ему так же неприятны аэропорты — их бесконечные коридоры, очереди, запах дезинфекции и отчаяния, — чтобы так рисковать, чтобы позволить слепой, бездушной погоде взять верх над его планами, и без того шаткими. Лучше вырваться отсюда сейчас, в ночи, украсть у времени эти несколько часов, даже ценой бессонницы, которая уже копится за его глазами тяжелым, свинцовым грузом, давит на виски и делает мир слегка размытым по краям. Эндрю заселяется в квартиру поздно — так поздно, что город за окном такси уже давно не бодрствует, а погружен в глухую, почти осязаемую предрассветную дремоту. Фасады домов — темные массы, лишь кое-где прорезанные одинокими желтыми квадратами окон; улицы пустынны, мокры от недавнего, пока еще не ливневого дождя, и отражают в асфальте редкие фонари длинными, дрожащими полосами. Сам процесс проходит без происшествий, почти механически — ключ лежит в крошечном, ржавом почтовом ящике у двери подъезда, как и обещали в электронном письме. Дверь в квартиру легко открывается с сухим, гулким прокрутом старого, но исправного замка — звук, который громко отдается в бетонной клетке лестничной площадки. И внутри, как только он переступает порог, его встречает не свежесть, а затхлый, стоячий воздух — запах долго закрытых, не проветриваемых окон, пыли, скопившейся в углах за месяцы простоя, и еще что-то — слабое, но упрямое — запах чужой жизни, давно ушедшей, но оставившей след в пористых материалах. Эндрю особо не осматривается — не щелкает выключателем, не пытается понять планировку, потому что его тело и разум требуют одного, чему он безусловно повинуется. Он закатывает свой черный, потертый чемодан в ближайший темный угол спальни, скидывает с себя куртку — она падает на голый, запыленный паркет с мягким шуршанием ткани. И валится на кровать — на жесткий, пружинящий матрас, брошенный прямо на деревянный основание, без постеленного белья. Ему плевать на гигиену, на необходимость умыться, сменить одежду, на все те ритуалы, что отделяют день от ночи. Есть только одна, всепоглощающая потребность — в абсолютной темноте, в тишине и в полной, безвольной неподвижности. Эндрю проваливается в сон почти сразу, как только его голова касается прохладной поверхности матраса — проваливается тяжело, без всяких переходов, как в черную, бездонную, беззвездную яму. Он просыпается слишком скоро, по ощущениям, хотя темнота за окном уже ушла. Он просыпается не от внутреннего будильника, не от естественного цикла, а от звука. Абсолютно четкого, материального, безошибочного звука, который врезается в его спящее сознание, как лезвие в масло. Это звук открывающейся двери — тяжелой, железной, движущейся на петлях. Двери в его квартиру. Звук оказывается негромким — кто-то старается войти тихо, — но для его отточенного слуха, привыкшего вычленять угрозы из общего фона, он звучит как выстрел, так что мгновенная растерянность от нахождения в новом месте развеивается, стоит Эндрю только открыть глаза. В комнате уже светло — неяркий, рассеянный свет пасмурного утра заливает пространство, и пылинки танцуют в косых, золотистых лучах, которые пробиваются сквозь щели в неплотно задернутых шторах. Девять утра — мозг автоматически считывает информацию с настенных часов, висящих напротив, и подтверждает ее углом падения солнечных лучей. Мгновенно, без промежуточного состояния между сном и явью, он полностью приходит в себя. Тело реагирует раньше сознания — оно уже скользит с матраса на голый пол, бесшумно, как тень, используя инерцию падения. Он не встает в полный рост, а приседает на корточки, за спиной — стена, в поле зрения — дверной проем, открывающий вид в гостиную и ванну. Его рука уже тянется к нарукавнику, привычным, отработанным до автоматизма движением извлекая оттуда плоский, холодный клинок с короткой рукоятью. Эндрю пока не видит гостя — гость остается за пределами узкого угла обзора из-за косяка двери, в глубокой тени неосвещенного коридора. Но он слышит его — каждый звук впивается в его обострившееся, натянутое как струна восприятие. Осторожные, почти крадущиеся шаги по старому паркету — не твердый стук, а приглушенный, скользящий звук, будто человек старается не наступать на самые скрипучие доски. Затем легкий, но отчетливый скрип одной из половиц — не громко, но в мертвой, утренней тишине квартиры каждый звук кажется оглушительным. Взгляд Эндрю скользит в сторону, в темноту ванной, и зацепляется за слабый источник отраженного света в высоком, старинном зеркале в резной, потемневшей от времени раме, которое висит в ванной комнате прямо напротив распахнутой двери спальни. Утренний свет, бледный и косой, просачивается в ванную из ее крошечного окна, и этого достаточно, чтобы зеркало уловило и отразило то, что происходит в гостиной, прямо перед спальней, так что вот оно — отражение, которое Эндрю ловит — нечеткое, размытое, но вполне различимое. Силуэт парня. Невысокого, худощавого, но в огромной толстовке, с темными, но будто отлитыми в рыжеватый оттенок волосами, неаккуратно остриженными. Парень стоит в коридоре, замерший в нерешительности, держа в одной руке какую-то темную, бесформенную сумку, а другой, кажется, придерживая косяк стены. Его голова медленно поворачивается, он оглядывается по сторонам — изучающе, настороженно, но без той хищной, целенаправленной агрессии, что свойственна настоящему грабителю. Скорее с недоумением. Словно он и сам не уверен, куда попал. Этого достаточно. Эндрю не ждет, пока незваный гость войдет в комнату, не дает ему шанса осмотреться еще больше, сбежать или — что хуже — подготовиться к встрече. Он использует все преимущества, что у него есть: элемент неожиданности, густую, непроглядную темноту угла, где он затаился, и это самое отражение в зеркале как идеальный, безошибочный ориентир. Он не думает — его тело действует само, по отработанной до автоматизма схеме, где мысль и движение — одно целое. В идеальный, выверенный момент, когда парень в отражении делает неуверенный шаг в сторону гостиной — его профиль на секунду разворачивается, отворачиваясь от двери в спальню, — Эндрю действует. Его тело движется стремительным, скользящим, абсолютно бесшумным рывком, преодолевая расстояние от спальни до гостиной за несколько длинных, плавных шагов — он не бежит, но скользит по полу, используя инерцию и силу мышц, отточенных годами. Его левая рука впивается в предплечье парня — он чувствует под пальцами тонкую кость, напряженные сухожилия, шершавую ткань толстовки. Пальцы сжимаются с достаточной силой, чтобы кости неприятно заныли, и тут же, одним непрерывным движением, Эндрю с силой, разворачивает парня вокруг своей оси и заламывает его руку за спину, прижимая ее к лопаткам. В тот же миг его правая рука, уже держащая нож, описывает короткую дугу и прижимает всю плоскость парня к ближайшей стене. Он чувствует под своей ладонью, через ткань, костлявые лопатки, хрупкий позвоночник, слышит резкий, перехваченный, почти беззвучный вдох незнакомца — звук полного шока, когда воздух выбит из легких и страх парализует голосовые связки. И, прежде чем тот успевает вскрикнуть, дернуться, попытаться вырваться — прежде чем в его мозгу успевают сформироваться хоть какие-то команды сопротивления, — холодное, острое, как бритва, лезвие уже плотно, без колебаний, прижато к его горлу. Доказательство, достаточное для того, чтобы любой, даже самый отчаянный, застыл на месте, превратившись в статую, в которой бьется только перепуганное, бешеным галопом, сердце. — Я бы на твоем месте не двигался, не дышал и не моргал, пока я не вызову свиней, — произносит Эндрю низким, хриплым от сна, но абсолютно четким голосом, в котором нет ни паники, ни злобы — только холодная, смертоносная уверенность, и в этих словах есть отсылка к чему-то давно забытому, к чужой фразе, промелькнувшей в памяти как эхо. Парень, прижатый грудью к шершавым обоям, широко раскрывает синие, почти неестественно яркие глаза, полные не столько страха, сколько шока, ошеломления от этой внезапной, жестокой реальности. Он не пытается вырваться — его тело замирает в абсолютной неподвижности, понимая язык лезвия лучше, чем слова и всего на секунду Эндрю думает, что воришка не так уж и глуп, но в следующее мгновение тот дергается, царапая шею, поворачиваясь к Эндрю, как может, только чтобы яростно выпалить: — Какого хрена ты забыл в моей квартире? Вот как все было: владелица, некая Джулиана Д., упомянутая в договорах мелким, неразборчивым шрифтом, по забывчивости, рассеянности или откровенной халатности, выставила одну и ту же квартиру через два разных агентства с разницей в несколько дней, не предупредив ни тех, ни других, а возможно, просто махнув рукой. Сейчас ее, ожидаемо, не было в городе — оба агентства, как постепенно выяснялось через короткие, взволнованные звонки, разводили руками, — ее телефон не отвечал, уходя в долгое, бесконечное гудение где-то в другой временной зоне или просто в никуда. Эндрю чувствует странное, тягучее дежавю — как будто эта сцена, этот конкретный момент уже разворачивался в его жизни, только детали были смазаны, как в старом, заезженном фильме. Это чувство ползет по позвоночнику холодными мурашками, но у него есть проблемы насущнее, гораздо более конкретные, чем призраки памяти, атакующие его в неурочный час, поэтому он решительно, почти грубо, отсекает это ощущение и задвигает его в самый дальний угол сознания, где копятся прочие психологические неудобства. Он наблюдает, как парень — Нил, — раздраженно, почти яростно шипит в свой телефон. Эндрю слышит обрывки фраз, но не вникает, предпочитая наблюдать за тем, как лицо Нила искажено раздражением, его свободная рука сжимается в кулак, костяшки белеют. Он не кричит, но в его шепоте столько яда, что, кажется, стекло в окне должно треснуть. Наконец, не дослушав до конца сладкоголосые оправдания на том конце провода, он бросает трубку, грубо убирая телефон в карман. Затем он упирается лбом в прохладный косяк двери, и его плечи опускаются в немом, исчерпывающем жесте поражения. Драматичный. — Ладно, — тихо, почти беззвучно бормочет Нил, словно разговаривая сам с собой. Он поворачивается к Эндрю, который за время этого разговора успел отодвинуться и теперь опирается бедрами о край пустого стола, скрестив руки на груди, но несмотря на убранный нож, присутствие угрозы в комнате все еще ощутимо, как запах озона после грозы, стоит глазам Нила столкнуться с глазами Эндрю. — Мне подберут другой вариант, — говорит Нил уже громче, глядя куда-то в пространство между Эндрю и окном, и в его голосе слышится не облегчение, а лишь усталая капитуляция перед бюрократическим маразмом. Эндрю склоняет голову вбок, но не отвечает. Он просто смотрит на Нила своим плоским, безэмоциональным взглядом, который кажется пустым, но на самом деле считывает каждый нервный тик, каждый след истинных намерений. Он наблюдает, как в глазах Нила сначала мелькает ожидание какого-то ответа, комментария, затем раздражение от этой немой оценки, а затем — чистое, неподдельное раздражение от самого присутствия Эндрю, от всей этой нелепой ситуации. Нилу, в конце концов, быстро надоедает. Он цокает языком — короткий, презрительный звук, — разворачивается на пятках и резко наклоняется, чтобы подобрать свою дорожную сумку с пола, где она лежит, опрокинутая когда Эндрю прижал его к стене. Следом он хватает пакет, все еще набитый не распакованными вещами, который скорбно стоит у двери, как свидетель его несостоявшегося обустройства. Нил натягивает кроссовки, не завязывая шнурков — движения его резки, угловаты, лишены всякой плавности, будто каждое сухожилие тянется против его воли. Он делает это с такой силой, что ткань обуви скрипит, а пятка с хрустом вминается внутрь. Затем он выпрямляется и его рука разжимается, а связка ключей с глухим, металлическим стуком падает на поверхность тумбы у двери — звук сухой, финальный, как точка в коротком, абсурдном предложении. Он на мгновение замирает, его спина все еще обращена к Эндрю, но голова чуть повернута, будто он колеблется, и затем, медленно, почти неохотно, оглядывается через плечо. Его взгляд на секунду цепляется за Эндрю, который так и стоит на том же месте, прислонившись бедрами к краю пустого стола, скрестив руки на груди. Эндрю не уверен, что хочет сказать или спросить Нил, но, действуя на опережение, он нарочито медленно, с преувеличенной неспешностью поднимает правую руку, подносит ее к своему виску, складывает указательный и средний пальцы вместе и делает короткое, легкое движение от виска — жест, одновременно прощальный и насмешливый, слегка сюрреалистичный в данной обстановке, посреди пустой, пахнущей пылью съемной квартиры. Нил на это лишь закатывает глаза к потолку, будто взывая к небесам, к архитекторам этого дома — ко всем и ни к кому — о даре терпения, которого ему явно не хватило на этот день. И, не сказав больше ни слова, он разворачивается, хватается за ручку двери и резко, со всем накопленным раздражением, выходит, дергая дверь на себя. Она захлопывается не со щелчком, а с глухим, сокрушительным ударом, который отдается во всей квартире глубокой, низкочастотной вибрацией — дрожат стекла в окнах, звенит где-то в глубине ванной комнаты неукрепленное, старое зеркало. Тишина, которая обрушивается следом, кажется теперь не просто отсутствием звука — она плотная, тяжелая, завершенная, как после падения занавеса в театре. Она впитывает в себя последние отзвуки удара, гасит вибрацию в стенах, и на ее фоне собственное дыхание Эндрю вдруг кажется неестественно громким. Воздух в комнате, секунду назад заряженный чужим присутствием и конфликтом, теперь стерилен и пуст. Эндрю еще какое-то время стоит неподвижно, не меняя позы, у стола, он прислушивается — не к тишине, а к тому, что скрывается за ней. К отзвукам, еще живущим в толще стен — эху шагов, возможно. К удаляющемуся, постепенно затихающему стуку подошв по бетонным ступеням лестничной клетки в подъезде. Он ловит звук скрипнувшей внизу входной двери, ее глухой захлопывающийся удар, и только тогда, когда последний отголосок чужого присутствия окончательно растворяется в городском шуме за окном, он наконец позволяет себе медленно, очень глубоко выдохнуть. Воздух выходит из его легких долгим, свистящим потоком, унося с собой остаточное напряжение в плечах, в сжатых до сих пор челюстях. Его тело, до этого момента бывшее собранной пружиной, слегка обмякает, но не расслабляется полностью — расслабление здесь, в этом новом, незнакомом месте, все еще роскошь. В своем воображаемом списке дел, который он носит в голове, он мысленно ставит аккуратную, галочку напротив нового, только что добавленного пункта: сменить замки. Он подходит к двери, его пальцы нащупывают холодный металл внутреннего засова — простого, но надежного. Он щелкает им, толкая стальной язычок в ответную часть на коробке с сухим, уверенным щелчком. На всякий случай. Ему лучше успеть заняться замками до того, как Ники решит устроить здесь одну из своих знаменитых вечеринок.