Теория о параллелях

Кузен Эндрю в конце концов устраивает вечеринку. Очевидно. Ники, чья жизненная философия умещается в емкое «почему бы и нет», в первый же вечер после переезда завозит в новую квартиру Эндрю часть подарков — ужасное кресло-осьминога фиолетового цвета и несколько кривобоких полок для книг, которые тут же заваливаются набок под тяжестью никому не нужных безделушек; пакеты с закусками, пахнущие искусственным сыром, внушительный запас алкоголя вперемешку и целый ящик дешевого вина с кричащими этикетками; пару колонок размером с тумбочку — их сразу поставили на книжные полки, отчего те затрещали, — и, наконец, дюжину человек, включая Аарона, чьи лица сливаются в пестрое, шумное пятно, мелькающее в клубящемся от сигаретного дыма и пара с кухни полумраке. Эндрю смиряется с этим — не без внутренней борьбы, — полностью подкупленный бесплатной, уже открытой и разлитой по стаканам выпивкой, а также железным, подкрепленным клятвой на мнимой могиле их пра-пра-бабушки, обещанием Ники, что уборку после всего этого ада он возьмет на себя полностью, не оставив ни крошки, ни единого пятна. Эндрю знает, что Ники лжец, но капитуляция уже была подписана усталым вздохом и коротким кивком — Эндрю слишком хорошо понимал: сопротивление лишь растянет мучения и добавит в сценарий ненужную драму. Вечеринка набирает обороты медленно, но неотвратимо, как хорошо смазанный механизм. Сначала это просто гул голосов, перекрывающих музыку, выбранную Ники — какой-то бесконечный электронный бит, монотонный и навязчивый, как сердцебиение самого города. Потом воздух в квартире начинает меняться — тяжелеть, насыщаться, и к запаху свежей краски и пыли с картонных коробок примешиваются чужие парфюмы — цветочные, древесные, резкие и сладкие, — затем едкий дух жаренного во фритюре, потом первые ноты пота и перегара. Температура ползет вверх, стекла на окнах запотевают, заставляя Эндрю открывать их одно за другим, стирая границу между ярким, хаотичным миром внутри и темной, безразличной ночью снаружи. Эндрю по большей части отсиживается в своем углу — на кухне, прямо на столешнице, прислонившись спиной к прохладной стене. Это позиция давала обзор на всю гостиную, на его закрытую спальню и ванную, но в то же время оставляла за спиной безопасную глухую зону. Он наблюдает. Сначала за Аароном, который, кажется, уже на третьем коктейле и в каких-то нелепых, блестящих очках, пытается с научной дотошностью объяснить что-то совершенно несвязное девушке с синими волосами. Потом за Ники, который носится между гостями как ураган, разнося новые порции какого-то пойла и раздавая объятия, словно знает каждого десяток лет. Взгляд Эндрю скользит по лицам, по жестам, фиксируя детали на автомате — вот парень у балкона уже слишком громко смеется, вот две девушки в углу что-то горячо обсуждают, их пальцы сжимают стаканы так, что костяшки белеют. Он наблюдает, как воздух в комнате визуально густеет, как сигаретный дым, выдыхаемый кем-то на балконе, проникает в комнату сквозь щели и форточки, как ритмичный, всепроникающий гул басов — Ники, кажется, добавил низких частот — вплетается в ткань общего гама, в сотни перекрывающих друг друга слов, во взрывы смеха, в звон стекла. Квартира перестает быть просто помещением — она становится живым существом, которое дышит этим тягучим воздухом, бьется в такт этой музыке, излучает тепло десятка тел и Эндрю привычно чувствует себя частью этого организма — не такой активной, может быть, но неотъемлемой, — как кость или сухожилие. Мысль, бесцельная и навязчивая, прокрадывается в его сознание именно в тот момент, когда он переводит взгляд с пляшущих теней на потолке на собственные руки, сжимающие стакан. В памяти, словно вспышка света на мутной воде, мелькает симпатичное, нервное лицо того парня — Нила. Яркие, слишком выразительные глаза, в которых утром плескалась смесь злости и страха, а скулы были отточены внутренним напряжением. Парню, определенно, не повезло с этой историей о двойной аренде, и Эндрю не настолько придурок, чтобы совсем не думать о том, как тот в итоге справился, куда подался после того, как хлопнул дверью. Это не его проблема — он четко провел эту границу в своем уме еще утром, — но в тишине собственных мыслей, под прикрытием шума, он позволяет себе слабую, мимолетную надежду, что Нил все-таки нашел себе подходящее жилье. Цепочку размышлений резко обрывает звук — не громкий, но отчетливый на фоне общего гула: уверенный, ритмичный стук ножа о разделочную доску, отбивающий такт какой-то неслышной мелодии, и довольный женский вскрик. Звук доносится из угла, где расположился импровизированный бар, где, в ореоле теплого света от настольной лампы — которую кто-то додумался притащить — работает парень. Его движения настолько выверены и экономичны, что само это притягивает взгляд — будто в хаосе вечеринки он создает свой собственный, упорядоченный и безмятежный остров. Эндрю вынужден отдать кузену должное — на тусовке оказывается вполне симпатичный бармен. Вернее, барменом-добровольцем становится один из гостей Ники, который, увидев плачевное состояние их импровизированной стойки, которую Ники покинул практически сразу, взял инициативу в свои умелые руки. Это Роланд, которого Эндрю заочно знает через видеосообщения кузена — благо, у Ники всегда был отличный вкус на мужчин. Роланд — реальный бармен в том же клубе, где работает Ники и где предстоит работать Эндрю, но, в отличие от него самого, Роланд достаточно любезен, чтобы начать мешать коктейли, пока Эндрю — и несколько прочих гостей — пялятся и бездельничают. Именно он, встретившись с глазами Эндрю через всю комнату — взгляд скользит по хаосу, мимо мелькающих силуэтов и бликов на стеклах, и зацепился за эту неподвижную точку в углу, — и уловив его пустеющий бокал, в котором оставалось лишь несколько тающих кубиков льда, окрашенных золотистым остатком виски, выходит из-за своей стойки. Он не пробирается сквозь толпу, а обходит ее по периметру, движется плавно, почти небрежно, но с очевидной целью. В его руке Эндрю подмечает уже новый бокал — тяжелый, граненый, старомодный, — наполненный до середины жидкостью цвета темного янтаря, в которой крупный, идеально чистый лед тихо звенит, касаясь стенок тонким, хрустальным перезвоном, едва слышным под грохот басов. — Чтобы отдохнуть от праздника, — говорит Роланд, останавливаясь прямо перед Эндрю, и его голос звучит как нечто отдельное от всеобщего шума — низко, бархатисто, с легкой, приятной хрипотцой, которая, кажется, исходит не от связок, а из самой глубины грудной клетки. На его губах играет ухмылка — не наглая в прямом смысле, а уверенная, знающая, будто он только что разгадал какой-то секрет, и этот секрет — Эндрю, сидящий на столешнице с пустым стаканом. Самонадеянно. Эндрю приподнимает бровь — единственное движение, выражающее скепсис по поводу этой непрошеной, почти интимной любезности, но рука уже тянется вперед, и он берет бокал, пальцы сначала ощущают леденящий холод толстого стекла, а затем — кратковременное, но отчетливое тепло там, где секунду назад лежали пальцы Роланда. Эндрю не благодарит его, но подносит бокал к губам и делает первый, неспешный глоток. Напиток, что приятно удивляет, оказывается идеальным — не слащавым и приторным, как часто бывает, а сбалансированным и глубоким. Первой приходит горьковатая, древесная нота выдержанного бурбона, затем ее смягчает тонкая сладость тростникового сиропа, а послевкусие раскрывается долгим, сложным шлейфом — апельсиновая цедра, жженая и свежая одновременно, и едва уловимая, пряная горечь ангостуры. Тепло разливается от глотка вниз, по пищеводу, расходится мягкой волной по грудной клетке, и на мгновение — всего на мгновение — оно притупляет острые, режущие углы реальности, сглаживает внутренние грани, делает шум вокруг чуть более далеким, чуть менее навязчивым. Роланд, однако, не уходит. Он не возвращается к своему бару, вместо этого он поворачивается и опирается бедрами о край стола, на котором сидит Эндрю, а его локти, обнаженные из-под закатанных рукавов клетчатой рубашки, лежат на столешнице. Он не смотрит прямо на Эндрю, но слегка поворачивает голову и наблюдает боковым зрением, как Эндрю пьет, как его горло двигается при глотке, как пальцы сжимают тяжелое стекло. Его взгляд не навязчив — так смотрят на интересный, редкий экспонат в музее или на сложный, частично разобранный механизм, пытаясь понять принцип его работы, слабые места, скрытые пружины. И Эндрю, находясь в приятном настроении, позволяет ему продолжать это молчаливое изучение — может быть, из-за алкоголя, уже начавшего тихо звенеть в крови, может быть, из-за накатывающего желания, греющего низ его живота. В любом случае, он позволяет Роланду наслаждаться видом или что-то в этом духе. — Хорошая работа, — произносит Роланд через паузу, достаточно долгую, чтобы Эндрю сделал еще два глотка. Он не смотрит ему в лицо, но легонько кивает на правую руку — пространство обнаженной кожи между краем черной майки и нарукавником. Он имеет в виду татуировку, как понимает Эндрю, — сложный, темный, словно выжженный узор из переплетающихся шипов и острых геометрических линий, который растекается от шеи Эндрю вниз, по груди, и оплетает всю его руку: от самого плеча, подчеркивая рельеф бицепса и трицепса, спускается к локтю, охватывает предплечье и растворяется на тыльной стороне ладони в россыпи мелких, черных как сажа точек у костяшек пальцев, будто чернила капнули и впитались в кожу навсегда. Эндрю медленно, почти нехотя, опускает бокал и ставит его на столешницу, не отвечая, но позволяя уголку рта дрогнуть в чем-то, что могло быть сдержанной усмешкой, после чего склоняет голову вбок, смотря Роланду в глаза. Роланд, кажется, и не ждал вербального ответа, а встречный взгляд дает ему достаточно уверенности, чтобы скользнуть по телу Эндрю еще раз, вверх по напряженному, даже в состоянии кажущегося покоя, бицепсу, к шее и груди, задерживаясь там на секунду, прежде чем вернуться к лицу. Оценка лишена похабного восторга или подобострастия, но в ней нет и ложной скромности, что Эндрю мог бы оценить. Как бы то ни было, Эндрю не намерен тратить больше времени на этот немой диалог взглядов. Алкогольное тепло внутри уже перешло в нечто более острое, требующее выхода и разрядки, так что, примерно две фразы спустя, его ладонь уже лежит на задней стороне шеи Роланда, пальцы впиваются в коротко остриженные волосы у затылка. Он не тянет, а направляет, и Роланд, понимая и принимая без слов, разворачивается, и движется целеустремленным, быстрым шагом — через кухню, проскальзывая мимо группы людей у холодильника, к двери в ванную — ближайшее убежище, — которая поддается легкому нажиму плеча Эндрю. Они входят внутрь, щелкая выключателем, и Эндрю, не отпуская Роланда, резко захлопывает дверь за спиной, отрезая комнату от всепроникающего гула вечеринки. Звук стихает, превращаясь в приглушенный, давящий шум где-то за тонкой деревянной перегородкой. Мгновение спустя его язык уже в глотке Роланда, и тот на вкус как остатки вина — сладость и кислинка, что-то немного металлическое, но, несомненно, живое, искрящее. Кожа Роланда горячая даже сквозь тонкую хлопковую футболку и рубашку поверх, которую Эндрю сейчас сжимает в кулаке у его спины. Его собственные, бледные, почти фарфоровые на фоне загара Роланда, ладони красиво выделяются, когда он с силой сжимает запястье, уводя чужую руку за спину, и прижимает Роланда всем телом к стене, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки напрягаются мышцы спины, как учащается дыхание. Вокруг пахнет его собственным резким гелем для душа с нотками ментола и эвкалипта, сыростью от никогда как следует не просыхающих швов между плитками и чем-то еще — пылью и пустотой, которые витали в этой комнате до сегодняшнего вечера. Свет проникает только сверху — бледное белое пятно от старого плафона на потолке, который слабо освещает их сплетенные фигуры, потому что из окна уже не просачивается ничего — за ним густая, непроглядная осенняя темень. Этот тусклый свет выхватывает детали — мокрый блеск на губах Роланда, когда он, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, тяжело, с хриплым звуком выдыхает Эндрю прямо в рот; его карие глаза, которые в полутьме кажутся совсем темными, зрачки расширены, и в них словно отражаются два крошечных далеких огонька. Воздух между ними густой, насыщенный отзвуками вечеринки за дверью и паром от их сбитого дыхания, и каждый выдох звучит теперь оглушительно громко в этой внезапно обрушившейся приглушенной тишине. — Решительный, — хрипло выдыхает Роланд, и в его голосе слышится одобрение, смешанное с азартом. Эндрю цокает, закатывая глаза, и сжимает руку Роланда сильнее, предупреждая, не позволяя коснуться себя, а после тянется мимо его губ, чтобы слабо укусить в челюсть и вызвать шипение над своим ухом. Он не до конца уверен, чего хочет — чувствует лишь смутное, но мощное желание быстрой близости, чувствует, что ему необходимо просто подавить эту воющую потребность внизу живота, поэтому нет разницы — отсосет ли он Роланду, подрочит, или, может даже, добьется быстрой взаимной разрядки. Это вопрос сиюминутного каприза, зависящего от следующего движения, от следующего взгляда, который он встретит. Эндрю придвигается вплотную снова, делая шаг вперед, ставя колено между ног Роланда, а рукой впивается ему в бок, не лаская, а исследуя, продавливая пальцами ребра, чувствуя под тонкой тканью футболки тепло кожи и напряженные мышцы. Его пальцы скользят вниз, к поясу, нащупывая пряжку, и он уже тянется, чтобы расстегнуть ее, когда за его спиной раздается звук. Не просто шум — настоящий грохот — глухой, тяжелый, резонирующий, будто что-то тяжелое, но мягкое упало на кафельный пол. Звук настолько неожиданный, настолько чуждый тихой интимности момента, что Эндрю замирает на полпути, его пальцы смыкаются на металле пряжки. Мозг, еще затуманенный поцелуем и алкоголем, делает его медленным, но Эндрю отрывается от Роланда достаточно резко, чтобы развернуться и уставиться на источник возможного шума — на раковину, на унитаз, на пол, а затем, случайно заметив движение краем глаза, — на огромное старинное зеркало в раме из потемневшего дерева, занимающее всю стену напротив двери. В зеркале нет отражения. Вернее, есть, но это не его лицо, не его фигура, прижимающая к стене Роланда — в мутной глубине стекла, будто за ним открывается окно в другую, идентичную ванную комнату, на полу сидит Нил. Тот самый Нил с утра, с острыми скулами и слишком яркими глазами, но теперь его лицо искажено не злостью, а чистым, немым ужасом. Он полусидит, застыв в нелепой позе, явно после падения, его рот приоткрыт, а глаза уставились ровно в глаза Эндрю. Щелчок в сознании — сухой, как разряд тока. Реальность тр-р-рескается по шву. Эндрю отшатывается от Роланда так резко, будто его отбрасывает невидимым сокрушительным ударом прямо в грудь. Его спина, лишенная опоры, с глухим стуком ударяется о выступающий край шкафчика, а пятки, потеряв сцепление со скользким кафелем — он не помнит, чтобы что-то проливал, но пол блестит мокрыми разводами, — едут вперед. Неуклюже, почти в замедленной съемке, его тело практически рушится вниз, молниеносная боль от удара об угол пронзает копчик, разливается огненной волной по пояснице, вышибая из легких весь воздух одним коротким беззвучным выдохом. Он едва не приземляется на задницу, судорожно выбрасывая руку, чтобы упереться в стену, и зацепляет несколько мелочей с полки, посыпавшихся вниз, словно бисер. А в зеркале — в огромном мутноватом стекле — Нил в тот же самый миг подпрыгивает, двигаясь назад, будто его ошпарили кипятком. Его лицо, секунду назад застывшее в окаменевшем ужасе, искажается новой, более свежей волной паники — глаза становятся еще шире, губы белеют, сжимаясь в тонкую ниточку, и затем, не сводя с Эндрю этого дикого взгляда — взгляда, который, кажется, прошивает стекло и упирается прямо в его душу, — Нил в отражении резко разворачивается, хватается за дверную ручку и дергает ее на себя, выбегая. Тяжелая деревянная дверь ванной захлопывается с оглушительным стуком, отрезая тот мир, того Нила, от этого пространства, оставляя после себя лишь неподвижное, пустое отражение чужой темной комнаты. В наступившей тишине — вдруг абсолютной и оглушительной, потому что даже всепроникающий гул музыки и голосов из гостиной кажется теперь скрыт под толстым слоем ваты, звучащим где-то за пределами реальности, — Эндрю слышит только свое собственное хриплое, сбивчивое дыхание, свистящее в перехваченном горле, и учащенный, громкий стук собственного сердца, который отдается не в груди, а где-то в основании черепа, в висках, в самой глотке, заглушая все остальное. — Эй, — прохрипывает голос, заставляя Эндрю вздрогнуть и вырваться из леденящего транса, из той липкой паутины шока, в которую он погрузился. — Эй. Это Роланд. Он стоит теперь в двух шагах, склонившись к лицу Эндрю, в его глазах плещется смесь недоумения и испуга. Он заставляет Эндрю отвлечься от пристального рассматривания комнаты в зеркале — или это окно? Окно в абсолютно идентичную, но пустую и тревожную копию его собственной ванной. — Ты... ты в порядке? — спрашивает Роланд, и его голос дрожит, хотя он все равно рискует и делает осторожный шаг вперед, протягивает ладонь, намереваясь, видимо, коснуться плеча Эндрю или его щеки, так что Эндрю инстинктивно, еще до того как осознает движение, резко хлопает по этой протянутой руке, отшвыривая ее в сторону. Прикосновение грубое, достаточно отталкивающее, чтобы до Роланда дошло. Эндрю сам делает шаг назад, наступая на ту же мокрую тряпку, что послужила причиной его падения, и его взгляд снова прилипает к зеркалу, к тому месту, где только что стоял Нил, а теперь лишь непроглядная темнота, нарушаемая слабыми желтыми отсветами из-под щели двери. Эндрю не чувствует себя странно, ему не кажется, что что-то — кроме, очевидно, отражения, — не так, ему не кажется, что зрение подводит его, но всё же, всё же.. — Что было в коктейле? — спрашивает Эндрю, резко дернув головой, голос звучит хрипло, резко, как явное обвинение. Он поднимает глаза, уставившись вперед и сокращает расстояние до Роланда за один быстрый, агрессивный шаг, вновь оказываясь с ним лицом к лицу, но его внимание расщеплено — одна часть сознания следит за реакцией мужчины, другая, более крупная и паническая, все еще не может игнорировать чудовищную аномалию зеркала, отсутствие в нем реального отражения. Он чувствует, как мышцы предплечья непроизвольно напрягаются, как тело вспоминает знакомый путь — движение к скрытому в нарукавнике ножу — второй раз за день. Регресс, да, Би? Возврат к старым, отточенным до автоматизма реакциям, к языку угрозы и насилия, единственному, который кажется надежным в моменты, когда реальность дает трещину, как и сейчас. — Ничего! — восклицает Роланд, и в его голосе прорывается возмущение, затопляя первоначальный испуг. Он отступает на шаг, натыкаясь на стену. — Ничего, блять, просто «олд фэшн»! Бурбон, биттер, сахар, апельсин, — перечисляет он, почти выкрикивая эти слова, его лицо снова покрывается пятнами, но теперь уже от испуга, от вида Эндрю, готового прижать нож к его глотке. У Эндрю нет ни малейшего, рационально обоснованного повода верить Роланду — его слова висят в воздухе между ними легковесными, хрупкими, как мыльный пузырь, который может лопнуть от одного неверного движения. Легкость, с которой парень выпалил оправдание, его возмущение, его испуг — все это могло быть великолепно сыгранным спектаклем и, уж кому как ни Эндрю знать, что желая оправдаться люди готовы на всё. Лезвие, спрятанное в нарукавнике, чья холодная рукоять будто притягивает к себе его пальцы, вполне могло бы помочь в стремительном и безжалостном допытывании до правды — метод грубый, но чертовски эффективный. У Эндрю нет никаких сомнений в том, что он смог бы заставить этого бармена говорить — говорить быстро, четко и только правду, выворачивая наизнанку каждую секунду последнего часа. Но что-то шевелится внутри Эндрю на самом дне сознания — не логика, не расчет, а что-то первобытное, интуитивное, похожее на едва уловимый сдвиг в магнитном поле перед бурей. Этот внутренний сейсмограф, отточенный годами жизни в состоянии перманентной угрозы, регистрирует не ложь в глазах Роланда, а что-то иное — искренний, животный, непритворный испуг человека, который сам стал жертвой непонятной и пугающей ситуации. И это что-то заставляет его, вопреки всем инстинктам, оторвать взгляд от Роланда и снова, уже в который раз, обратиться к зеркалу. Он смотрит на него иначе — не как на источник угрозы или портал в безумие, а как на единственный, пусть и дикий, ключ к разгадке. В темном стекле по-прежнему зияет чужая ванная с желтыми полосами света под дверью. Там нет Роланда. Там нет и его, Эндрю. Там есть только эта тихая, безлюдная комната-двойник. Если это помутнение, вызванное отравой, то почему столь четкое и странное? Почему оно показывает именно это — не монстров, не кошмары и не темноту, а просто другую, такую же, но пустую квартиру? Логика бреда должна быть иной — уж Эндрю в этом эксперт. К тому же, холодный, уцелевший островок рациональности в его сознании настойчиво напоминает — нет никакого смысла оставаться наедине с человеком, который потенциально его отравил. Если в коктейле действительно было что-то постороннее, если Роланд — часть какой-то схемы, то запираться с ним в четырех стенах, пусть даже с ножом в руке, было бы вершиной идиотизма. Нужен был свежий воздух, нужна была дистанция и оценка ситуации извне. Эндрю, не говоря больше ни слова, лишь резко, отрывисто кивает в сторону двери. Это не просьба и не предложение — это приказ, жест, отчеканенный в пространстве, не оставляющий ни миллиметра для дискуссии, сомнения или возражения. Его тело, еще секунду назад напряженное как пружина, готовое к действию, отступает и он отпускает Роланда — не разжимая пальцев с физической силой, а просто убирая то невидимое поле угрозы, которым он до сих пор удерживал его на месте. Он делает шаг назад, к шкафчику, освобождая путь к выходу, и его взгляд, холодный и неумолимый, четко указывает направление — вон, прочь отсюда. Роланд, получив этот сигнал, не заставляет себя ждать ни секунды. Его тело, замершее в ожидании удара, срывается с места — он делает рывок к двери, его плечо с глухим стуком задевает деревянный косяк, но он даже не замечает этого, не чувствует возможной боли. Роланд выбегает из ванной прямо так — в том виде, в каком его застал этот сюрреалистический перерыв: с футболкой, задранной и перекрученной на талии, обнажающей полоску кожи на животе, с рубашкой, спущенной на одно плечо и болтающейся на локте, с растрепанными волосами и не понимающим взглядом. Он даже не пытается поправить одежду, бормоча что-то сбивчивое, обрывочное под нос о психическом состоянии Эндрю — будто в этом была какая-то новость, честное слово. Как только дверь захлопывается, оставив его в одиночестве, Эндрю снова подходит к зеркалу. Теперь медленно, с холодной, методичной осторожностью он осматривает его со всех сторон, его пальцы скользят по потемневшей от времени деревянной раме, ощупывают каждый скол, каждую трещину в лаковом покрытии. Он наклоняется, пытаясь заглянуть за него, проверяет толщину, ищет следы проводов, крошечные отверстия для объектива, признаки какой-либо электроники — камеры, проектора, любого устройства, способного создать такую иллюзию. Но он не находит ничего. Зеркало — просто тяжелый, старый, глупый кусок стекла в раме, привинченный к стене на толстые, заржавевшие шурупы. Но он всё так же не видит в зеркале себя. Ванная комната в отражении выглядит так же — та же раковина, тот же смеситель, те же плитки на стене, та же чертова мебель, но свет выключен, и пространство полностью тонет в сером, глубоком мраке, освещаясь лишь бликами с улицы и светом из-под щели двери, откуда льются не разноцветные безумные вспышки диско-шара, как у Эндрю, а длинные, беспокойно-спокойные желтые прямоугольники от основного света. Эндрю прикладывает ухо к холодной поверхности стекла, затаив дыхание, заглушив насколько может бешеный стук собственного сердца. Сначала — ничего, лишь гул собственной крови в ушах, и шум вечеринки позади, но затем, сквозь это, он различает другие звуки. Нечеткие, приглушенные, будто доносящиеся из-за толстой стены: шорох, скрип, нервные шаги и невнятное бормотание. Шебуршание, скрежет — будто что-то волокут по полу, а после тени сменяются и мелькает что-то вроде... Ножек стула? Кто-то подпирает дверь стулом. Затем голос — уже знакомый, голос Нила — начинает бормотать что-то быстрое, отрывистое, несвязное, хотя непонятно, кому это могло бы быть адресовано. Может, Нил говорит по телефону? Эндрю не способен оторвать взгляд от зеркала, которое теперь, без тени сомнения, не зеркало, а окно. Окно в другое место, по какой-то причине. Он точно видел свое собственное отражение в нем еще пару часов назад, когда ходил в душ перед вечеринкой, какого хрена произошло с тех пор? Эндрю не может с уверенностью сказать, сколько времени проводит в этой парализованной позе, прижатый к зеркалу — десять минут или все двадцать. Время в запертой, звуконепроницаемой коробке ванной утрачивает свою линейность, превращаясь в густую, тягучую субстанцию, которую можно измерить лишь ритмом собственного дыхания, постепенно замедляющегося от панической дрожи до ровного, но слишком глубокого, выверенного вдоха и выдоха. Его мышцы затекают, спина ноющей тяжестью напоминает о столкновении со шкафчиком, а в основании позвоночника все еще пульсирует смутная, разлитая боль. В этот момент, когда его внимание сконцентрировано до предела, когда тишина вокруг становится почти осязаемой, дверь за его спиной с резким, взрывным скрипом распахивается — ее будто вырывает из петель, впуская в герметичную тишину ванной ураганный шквал звуков — оглушительный, плотный гул басов, прорвавшийся из колонок в гостиной, взрыв смеха, перекрывающие друг друга голоса, звон стекла. Воздух врывается вместе с этим шумом — теплый, насыщенный запахом пота, алкоголя, парфюма и еды. Эндрю оборачивается, чтобы сразу же увидеть на пороге Ники и Аарона. Они вваливаются в тесное пространство между дверью и зеркалом, и их вид красноречивее любых слов о том, как проходит вечеринка. Аарон — обычно собранный, одетый с консервативной, почти болезненной аккуратностью — выглядит сейчас так, будто его похитили прямо с тематической вечеринки в сумасшедшем доме. На его носу красуются огромные очки в форме розовых фламинго с блестящими стразами вместо глаз. Его рубашка не просто яркая — она ядовито-розовая, подстать фламинго, из шелковистой, переливающейся ткани с крупным, психоделическим гавайским принтом, расстегнутая на несколько пуговиц, обнажая слишком белую кожу. Он явно отрывается перед учебой — пытается сбросить тяжелый груз ответственности и ожиданий в оглушительном хаосе веселья. Медицинский факультет сводит людей с ума, как Эндрю слышал. Может быть, благодаря этому Аарон станет чуть больше похож на своего близнеца, хм. Ники шевелится, и Эндрю переводит взгляд на него — еще более нелепого, если такое вообще возможно — в бархатной рубашке цвета запекшейся крови, украшенной нашивками с символами, которые не означают ровным счетом ничего, и в узких, блестящих штанах. Сверху, в его темных волосах, застревают клочья серпантина и блестки конфетти, которые осыпаются на плечи мелким, ярким дождем при каждом его движении, цепляясь за ворсинки на одежде. Он держится за косяк двери, как будто без этой опоры мир вокруг него начал бы вращаться с непереносимой скоростью, что, как считает Эндрю, правда. — Эндрю-ю, кузен, — протягивает Ники, и его голос звучит сладко, с легкой, пьяной плаксивостью. Он смотрит на Эндрю своими большими, немного стеклянными глазами, словно щенок, прежде чем может продолжить: — Почему наш бармен, — чертовски хороший, между прочим, я имею в виду и как бармен, и как... — Ники морщит нос и качает головой, попытке подобрать слово, но быстро сдается, — фу, ну, в общем — почему он говорит, что ты ему угрожал? Ники делает преувеличенно-испуганное лицо, прижимает ладонь к груди, изображая неподдельное потрясение, но Эндрю прекрасно знает эту игру — за маской легкомысленного клоуна, за этой нарочитой театральностью Ники всегда прячет куда более острое и цепкое внимание. Ему далеко не все равно, он просто, как и всегда, предпочитает подходить к проблемам с улыбкой и иронией, даже когда внутри все сжимается от беспокойства. Эндрю даже не пытается ввязываться в этот разговор, оправдываться или, наоборот, подтверждать обвинения. Все это — ссоры с барменами, разборки на вечеринке — кажется теперь невероятно мелким, незначительным, будто происходит позади. Он медленно поднимает руку, не отрывая взгляда от Аарона и Ники, и резким, отрывистым жестом машет за свое плечо. — Посмотрите в зеркало, — произносит он, и его голос звучит странно плоским, монотонным, лишенным всякой эмоциональной окраски, как голос автомата, сообщающего о технической неисправности. Ники, хмыкнув — звук выходит влажным и неуверенным, — отталкивается от косяка и, немного покачиваясь, подходит к зеркалу. Он встает прямо перед ним, упираясь рукой в край рамы, и пристально смотрит на свое отражение. Затем его лицо расплывается в широкой, дурацкой улыбке и он высовывает язык, корчит еще пару гримас, подмигивает своему двойнику в стекле, поправляет воображаемую прядь волос. Он явно видит там себя — свое собственное, ясное отражение. — Эй, Эндрю, — тихо, но очень четко говорит Аарон. Он не подходит ближе, оставаясь на пороге, но его поза меняется — расслабленность исчезает, плечи расправляются. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью снимает свои нелепые очки-фламинго и убирает их в карман рубашки. В его темных глазах, обычно скрытых стеклами или опущенных вниз, теперь горит холодный, аналитический огонь полного сосредоточения. — Ты в порядке? Что здесь происходит? — Нет, — отрезает Эндрю, и в этом коротком слове впервые за весь вечер прорывается наружу то, что копилось внутри — раздражение, густое, едкое, как дым от горения пластика. Оно окрашивает его голос в металлические, вибрирующие ноты, но он заставляет себя продолжить: — Вы правда видите отражение в зеркале? — спрашивает он резче, указующим жестом тыкая пальцем в центр холодной стеклянной поверхности, прямо в то место, где должен находиться его собственный силуэт, но есть лишь призрак чужой темной ванной. Аарон поджимает губы, между его бровями залегает глубокая, озабоченная складка. Он молча, не спуская глаз с Эндрю, приближается к Ники, встает рядом с ним плечом к плечу и пристально, без тени иронии или скепсиса — спасибо за это — вглядывается в зеркало. Он смотрит долго — его взгляд скользит по поверхности, изучает собственное отражение, отражение Ники, детали комнаты за их спинами, каждую трещинку и потертость на старом стекле. Он даже наклоняет голову, меняя угол, будто проверяя, не является ли это каким-то оптическим обманом. — Да, — наконец произносит он, разворачиваясь всем корпусом к Эндрю. Его лицо серьезное, хмурое, но в глазах читается не паника, а интенсивная, сфокусированная обеспокоенность. — Да, я вижу себя, Ники, тебя и эту комнату; раковину, плитку, свет, — кивает Аарон сам себе, — Обычное старое зеркало. Немного потертое по краям, немного мутноватое в центре, потому что, ну, где-то посеребрение, наверное, слазит, но в целом... — Он делает паузу, его взгляд буравит Эндрю, пытаясь прочитать в неподвижном лице то, что тот отказывается озвучивать. — А что? Ники, оторвавшись наконец от своего отражения, поворачивается к Эндрю лицом. Он не говорит ни слова, но его медленный, выразительный кивок красноречивее любых подтверждений, в его глазах теперь не остается и следа веселья или показного безразличия — только настороженность и та самая, редкая для него, полная, неподдельная серьезность. Приехали. Эндрю видит глюки. Это что-то новенькое. Он вглядывается в отражение, замечая мелькающие тени, прерывающие свет из-под двери — кажется, кто-то не только подпер дверь стулом, но и забаррикадировал еще чем-то, а теперь просто стоит напротив? Галлюцинация Эндрю кажется даже более параноидальной, чем сам Эндрю, надо же.

***

Нил паникует. Нет, — зачеркните и забудьте, — Нил в ужасе. Глубоком, леденящем, том самом, что начинается не в голове, а где-то в глубине солнечного сплетения — холодная, тяжелая волна, которая поднимается по пищеводу, сжимает горло и оседает в желудке свинцовым комом, от которого невозможно отдышаться. Назовите Нила параноиком, и он, пожав плечами, согласится с вами — вероятно, это будет чистой правдой, учитывая его жизненный опыт и те пыльные, невысказанные страхи, что он таскал за собой из города в город, как призрачный багаж. Но он не был идиотом. Именно поэтому, еще в процессе своего переезда он проверил зеркала. Не только в ванной, но и во всей квартире — старое, потрескавшееся трюмо в прихожей, круглое новое зеркальце над раковиной в ванной, даже небольшое декоративное стекло в золоченой, пошарпанной раме, которое он нашел на дверце шкафа напротив кровати. Он проверял их тщательно, методично, с холодной, почти клинической дотошностью, которая рождалась не из простой осторожности, а из глубокого, корневого знания. В конце концов, мать хорошо его обучила, не так ли? Это не занимало много времени, если знать, что делать. Сначала — тактильная проверка. Тычок в поверхность указательным пальцем — не один раз, легкомысленно, а несколько, в разных местах: в центр, где серебрение было самым старым и мутным, по краям, где стекло встречалось с рамой, в нижние углы. Нил чувствовал под подушечкой непоколебимую, абсолютную твердость холодного стекла, тот самый тупиковый барьер, который не поддавался, не прогибался, не выдавал ни малейшего намека на подлог. Он придвигал лицо почти вплотную, так что дыхание запотевало на поверхности, оставляя мокрый, быстро исчезающий круг, а потом отступал на шаг, на два, следя глазами за отражением, за тем, как точно, с геометрической неумолимостью оно копирует каждое его движение, каждый микрон расстояния. Он смотрел, как между кончиком его вытянутого пальца и кончиком пальца отражения возникает аккуратный зазор — отпечатки не встречались ни в одной точке плоскости стекла, подтверждая тем самым простую и незыблемую истину: здесь нет двойного дна, нет скрытой полости, нет хитроумного обмана зеркал, нет, не должно быть сюрприза. Затем наступала очередь проверки светом. Нил доставал из кармана телефон, включал фонарик и направлял этот узкий, режущий луч под разными, выверенными углами. Он водил им вдоль краев рамы, выискивая малейшие щели, следы недавнего вскрытия, заплатки, которых не было видно при дневном свете. Он скользил лучом по самой поверхности стекла, заставляя его вспыхивать холодными, слепящими бликами, наблюдая, как свет рассеивается в толще, не встречая на своем пути ничего, кроме однородного стекла. Он искал то, что знал, как искать, — крошечные, почти невидимые красные отсветы, которые могли бы выдать присутствие светодиода миниатюрной камеры, спрятанной за полупрозрачным покрытием, он ловил взглядом любые неожиданные блики, которые могли быть отражением от объектива, от полированного корпуса микрофона, от тончайшей медной проволоки. Он искал тени не той формы, пятна, которые не двигались синхронно с его рукой. И ничего. Ничего, кроме пыли, древней и всепроникающей, которая взметалась в луче света, превращаясь в золотистые, медленно танцующие спирали. Ничего, кроме сетки мелких, почти невидимых царапин на старом покрытии — следов времени, неосторожных движений предыдущих жильцов, может быть, даже его собственных сегодняшних проверок. Ничего, кроме его собственного, бледного и напряженного лица, которое смотрело на него из глубины стекла — глаза чуть шире обычного, губы плотно сжаты, брови сведены в единую темную линию озабоченности. Да, ладно, он был параноиком. А еще он точно, на все сто, на все двести процентов знал, что это было чертово самое обычное зеркало. Просто тяжелый, старый, потертый кусок стекла в деревянной раме, привинченный к стене в съемной квартире с паркетом, пахнущим пылью, и трубами, поющим по ночам. Именно поэтому — именно из-за этой железобетонной уверенности в обыденности предмета — то, что он увидел сейчас, было не просто странным или пугающим. Это было реально, до мурашек, до дрожи в коленях, блять ужасающе. Отсутствие его собственного отражения в тот миг, когда он зашел в ванну лишь малая часть, но присутствие в этой внезапно ставшей прозрачной поверхности других людей — не теней, не силуэтов, а двух мужчин, один из которых был тем самым Эндрю, с которым он утром чуть не разнес квартиру из-за ошибки в договоре аренды. Это нарушало не просто правила тишины или личного пространства. Это нарушало правила физики, логики, здравого смысла — все те хрупкие опоры, на которых держался его и без того шаткий мир. Поэтому Нил действует так, как диктуют ему инстинкты, отточенные годами жизни в состоянии повышенной боевой готовности. Он приоткрывает дверь ванной еще раз, ровно настолько, чтобы в щель проскользнул его взгляд — узкая полоска отраженного света, влажный шлейф воздуха с улицы. Он проверяет зеркало, понимая, что ему не померещилось — Эндрю всё ещё там, стоит теперь спиной к стеклянной поверхности, его плечи напряжены, голова наклонена к другому — и тот второй мужчина что-то шепчет, шипящие звуки не долетают, но испуг в гримасе читается четко. Нил не видит их глаз в зеркале, но чувствует давление их присутствия — как тяжесть в висках, как сжатый воздух перед грозой. Дверь закрывается бесшумно, насколько это возможно — медленно, до упора, а потом Нил прижимает ладонь к дереву, будто может одним усилием сдержать то, что по ту сторону. Инстинкт велит бежать — сорваться с места, уехать к черту, — что угодно, лишь бы увеличить дистанцию. Но разум, холодный и острый, гасит эту волну паники, потому что, чем бы это ни было — окно или экран, — Нил не думает, что оно может принести вред чему-то кроме его шаткой психики. Он берет старый стул с потертым сиденьем — один из нескольких, оставшихся от хозяев квартиры, — и подвигает его к двери. Спинка упирается под ручку с глухим стуком. Он наваливается всем весом, и дерево стула издает тихий, напряжённый скрип, будто протест старых суставов. Это жалко, это ненадежно, но это хоть что-то. Он окидывает взглядом свою скудную вселенную, где каждый предмет на виду. Мебели для баррикады нет — Нил не думает, что сможет дотащить диван, — но есть еще один стул, есть подушки с дивана — мягкие, бесполезные на первый взгляд, но вот Нил уже запихивает их в щель между дверью и полом, забивает углы, создавая немую, тряпичную преграду. Это не остановит натиска, но задержит. Выиграет секунды. Кому как ни Нилу знать, что иногда именно секунды — все, что у тебя есть. Нил позволяет себе на секунду выпустить ванную из вида, отступая в спальню, где его рука тянется к подушке. Пальцы нащупывают знакомую форму, обхватывают рукоять пистолета — второй раз за день — и холод металла просачивается через кожу, оседая в ладони. Этот вес слегка ослабляет петлю страха на горле Нила, позволяя ему вдохнуть глубже. Он движется через всю комнату, останавливаясь спиной к кухонной стойке, холод плитки проникает сквозь тонкую ткань его кофты. Здесь, в противоположном конце пространства, максимальное расстояние от той двери, от того зеркала, но идеальный угол обзора, позволяющий Нилу иметь минимальный контроль. Он медленно соскальзывает на пол, поджав колени, спина упирается в твердый торец стойки. Из этого положения он видит все — и входную дверь, и запертую дверь ванной. Нил не уверен, как звучит его голос, когда он, набрав номер дрожащими, скользкими от холодного пота пальцами, звонит Кевину. Голос кажется ему чужим — сдавленным, наверное, сплющенным этим грузом леденящего ужаса, что давит на грудную клетку изнутри. Или, наоборот, слишком резким, обрывистым, как выстрел в тишине — Нил в любом случае не узнает собственных интонаций. Но Кевин, будучи тем редким типом друга, который не спрашивает лишнего, отвечает ему практически сразу — после второго гудка. Скорее всего, конечно, Нилу просто повезло застать Кевина не спящим в этот пограничный, предполуночный час — Нил сильно сомневается, что ему удалось бы разбудить эту спящую красавицу, даже если бы за дверью его квартиры маршировал духовой оркестр, танцевали цирковые слоны и гремели фейерверки. У Кевина есть талант погружаться в небытие с непробиваемой, почти восхитительной основательностью бетонного бункера, сквозь который невозможно пробиться. Не ясно, сидит Нил напротив запертой двери минуту или все двадцать — время в состоянии острого шока течет иначе, теряет свою линейность, растягиваясь в тягучие, липкие капли и затем сжимаясь в секунды, которые пролетают как пули; оно словно пульсирует в такт его собственному, слишком громкому сердцебиению, то замедляясь, то ускоряясь, как плохая, растянутая резина, которая вот-вот порвется. Но Кевину в любом случае хватает этого времени — или его иллюзии — чтобы добраться, припарковаться на пустынной улице и позвонить в домофон. Резкий, пронзительный, металлический звук взрывает давящую тишину квартиры, и Нил вздрагивает всем телом, как от удара током — мышцы спины и плеч непроизвольно сжимаются, рука с пистолетом дергается вверх на сантиметр, прежде чем он силой воли возвращает ее вниз. Ему приходится встать, чтобы подойти к панели и нажать кнопку, открывая подъезд, хотя Нил искренне, до боли в костях, не хочет покидать свой пост — этот импровизированный, жалкий наблюдательный пункт у стены напротив ванной. Потому что из-за той двери, из той самой проклятой ванной, в полной, гробовой тишине его собственной квартиры, до него начинают всё более явно доноситься звуки — не стихая, а наоборот, становясь все отчетливее, будто кто-то медленно, но верно прибавляет громкость в наушниках, которые он не снимал. Музыка — уже не просто подземный, нелокализуемый гул, а вполне различимый, ритмичный бит с мелодической линией, — разбавленная мужскими голосами, которые что-то говорят, громче, чем играющий трек. Слышен негромкий, отрывистый смех, который звучит неестественно близко, и слова — приглушенные, искаженные, но явно человеческие, обрывки фраз, которые он не может собрать в осмысленное целое. Сама по себе эта звуковая картина не кажется прямой, физической угрозой — она похожа на шум с улицы, доносящийся из открытого окна соседней квартиры, на фон вечеринки где-то этажом выше. Это просто фоновый шум чужой, неинтересной жизни, но учитывая, что источником этого шума, этой самой жизни, является его ванная комната — та, где всего несколько часов назад он стоял под обжигающими струями душа, пытаясь смыть с себя пыль переезда и остатки утреннего адреналина, где на полке уже лежит его зубная щетка, его бритва, его дезодорант и его аптечка, — он не знает, чего ему, блядь, ожидать. Ожидать можно всего. Или ничего. Или чего-то такого, для чего в его личном словаре просто нет названия, что будет чертовски странно, учитывая словари Нила Джостена. Поэтому теперь, когда он стоит у входной двери, все еще сжимая в руке пистолет, стволом направленным в протертый паркет пола. Он чувствует себя сумасшедшим — последним параноиком на Земле, который охраняет свою квартиру от призраков, транслирующихся через старинное зеркало. Но он не может, просто физически не может оторвать взгляд от двери в ванную комнату. Он смотрит на нее, впиваясь глазами в деревянную панель, будто одной лишь силой воли, концентрацией всего своего страха, он может удержать ее закрытой, наглухо запечатать, вмуровать в стену. Как это вообще может быть? Нил был уверен — он убедился дважды, — что его глаза не обманули его, но что, если обманул мозг? Что, если этот слой серого вещества, на который он полагался, дал наконец глубокую, решающую трещину? Кто-нибудь вообще проводил исследования о влиянии отцов-серийных убийц на их детей? Стук в дверь квартиры — уже не в домофон, а прямой, настойчивый, живой стук костяшками пальцев в дерево — заставляет его наконец пошевелиться, разорвать этот гипнотический, панический контакт с дверью ванной. Он бросает последний, острый, почти прощальный взгляд туда — стулья все так же упираются в ручку, ножки неподвижны, и тишина за дверью теперь, после того как он оторвал взгляд, кажется не просто пустотой, а чем-то зловещим, выжидающим, сознательным. Он поворачивается и идет вперед, чтобы открыть. Он впускает Кевина внутрь — быстрый, почти грациозный шаг гостя, запах ночного холодного воздуха, ворвавшийся с ним, — и сразу же, почти автоматически, захлопывает дверь за его спиной. Его пальцы находят ключ, поворачивают его дважды, а щеколда с цепочкой щелкает следом, запирая их обоих внутри. Кевин стоит в тесном пространстве прихожей, снимая с плеч тяжелую кожаную куртку, и его лицо, обычно выражающее либо раздраженное безразличие, либо скептическую, всезнающую усмешку, сейчас совершенно иное — оно серьезное, собранное, лишенное всякой маски. На нем нет и следов сна — глаза не мутные, а ясные, широко открытые, и в них читается не сонливость, а острая, настороженная взволнованность. Он окидывает Нила одним быстрым, но невероятно емким взглядом с головы до ног — задерживается на напряженных, поднятых к ушам плечах, опускается вниз, к руке, все еще мертвой хваткой сжимающей пистолет, который Нил так и не удосужился отпустить. — Что, блять, происходит? — становится первым, что спрашивает Кевин, его голос — низкий, хрипловатый от ночной дороги и, возможно, усталости, — не звучит как упрек, что удивительно, но он звучит как требование отчета. Требование фактов в ситуации, где, судя по виду Нила, фактов не осталось вовсе. Ой. Вот черт. Нил вдруг понимает — и это осознание обрушивается на него с весом каменной глыбы, — что он понятия не имеет, как это описать. Как втиснуть в прокрустово ложе слов этот спутанный, живой клубок из сюрреалистического видения, которое не стирается с сетчатки, из молчаливого нарушения всех законов физики, которые он принимал как данность, и из призрака конкретного человека — Эндрю, — который по всем мыслимым и немыслимым законам логики должен был находиться где угодно, в любой точке этого огромного, равнодушного города, только не в его зеркале, в его новой ванной комнате. Снова, в каком-то смысле. Слова кажутся ему вдруг убого плоскими, жалко неадекватными, детскими кубиками, которыми пытаются выложить контуры атомного взрыва. Он просто стоит, абсолютно безмолвный, пригвожденный к месту этим параличом языка — что уже чертовски странно — и смотрит на Кевина, прямо в его зелёные, сейчас такие ясные и вопрошающие глаза. И он знает — в его собственном взгляде, наверное, читается все то немое, бесформенное отчаяние, что он не может высказать, не может облечь в связные предложения. — Да, да, — наконец выдавливает из себя Нил, машинально убирая пистолет за пояс брюк — движение резкое, нервное, пальцы скользят по холодному металлу и мягкой ткани. — Я.. ээ... — Он подносит руку к затылку, почесывает его короткими, судорожными движениями, затем встряхивает головой, как бы пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Он и впрямь чувствует себя потерянным — потому что ну что он, чёрт возьми, должен говорить? «Привет, Кев, извини, что побеспокоил, но помнишь того парня с утра? Так вот он сейчас в моем зеркале, ну, по другую его сторону, и он меня видит, а я его, и мы оба, кажется, немного в ахуе»? Ага. Восторг. — Слушай, — начинает он снова, выставляя перед собой ладони — жест то ли успокаивающий, то ли оборонительный. — У меня в ванной что-то.. странное. Но я не... — Он замирает, глотает воздух, словно ему не хватает кислорода, чтобы закончить мысль. Кевин лишь приподнимает брови, склоняя голову набок — молчаливый, но красноречивый жест, который, как известно Нилу, выражает терпение, но лишь кратковременное. — Да, ну.. я вижу в зеркале кое-кого, Эндрю, эм.. — Нил правда пытается сформулировать всё так, чтобы не звучать как безумец, но у него не слишком-то выходит, учитывая, что густые брови Кевина взметаются вверх, так что: — проще показать, — решает Нил в итоге, опуская руки, и поворачиваясь, ведя Кевина вглубь квартиры, к эпицентру. Кевин стоит на месте секунду, но скоро Нил слышит шаг позади и оборачиваясь, видит, как Кевин на ходу осматривает его квартиру — учитывая, что он здесь еще не был, — взгляд скользит по немногочисленным еще не распакованным коробкам, по голым стенам, по одинокому дивану, застеленному старым желтым пледом с подозрительным пятном на углу. Нил подзывает его, когда Кевин на секунду зависает напротив кухонного окна, за которым лишь темная, спящая улица. Они подходят к двери ванной, Нил отодвигает стулья, игнорируя взгляды Кевина, — дерево скрипит по паркету с противным, скрежещущим звуком, — и распахивает дверь нараспашку. Свет из комнаты врывается внутрь, и он сам замирает на пороге, потому что видит в зеркале уже не одного, а двух Эндрю, и какого-то высокого, смуглого парня рядом — мулата, который выше Эндрю на полторы головы и стоит, скрестив руки на груди, с выражением скучающего недоумения на лице. — ..ну вот, — говорит первый Эндрю, тот, что ближе к зеркалу, тыча пальцем в стекло со своей стороны и явно привлекая внимание своего двойника и высокого парня. Высокий парень наклоняется, складывает ладони биноклем, приставляя их к глазам, и тычется носом почти в самое стекло, вглядываясь в отражение, словно пытаясь увидеть... Ну, Нила, по сути. — Ну и.. — растягивает мулат, обращаясь к Эндрю, его голос звучит приглушенно, словно доносится из-за толстого стекла, что, опять же, так и есть, — ..о чем ты? Он не видит. Он смотрит прямо в зеркало, что Нил, например, прекрасно видит, но ни двойник Эндрю, ни мулат, очевидно не понимают, что им пытается показать... Ебать. Нил застывает, уставившись на Эндрю, переводя глаза с него на высокого парня, потом на второго Эндрю, который сейчас смотрит куда-то в сторону, явно раздраженный. И кажется, что в ту же самую секунду нечто похожее, какое-то молниеносное понимание, щелкает и в голове у Эндрю по ту сторону стекла, потому что его взгляд — темный, острый — встречается со взглядом Нила, и в нем читается не просто удивление, а та же самая, леденящая догадка. Только они видят друг друга. Какого хрена? Нил слишком отвлекается на этот безмолвный диалог взглядов, на эту плотную, тревожную связь, что тянется через мутную поверхность стекла, на крохотный, почти незаметный кивок, который только что отправил ему Эндрю — подтверждение или согласие — Нил не совсем понимает. Он настолько поглощен этой немой коммуникацией с призраком из другого измерения, что совершенно теряет ощущение пространства за своей спиной, в своей собственной, реальной ванной. Он не замечает, как затихают шаги Кевина за ним, не слышит, как тот останавливается в дверном проеме, буквально в двух шагах от него, замерший, не видит, как лицо Кевина медленно меняется — с настороженного, но еще открытого к вариантам, на застывшее в гримасе непонимания и нарастающей тревоги. Нил упирается взглядом в темные глаза Эндрю, ловит малейшее движение его губ, следит за тем, как тот что-то говорит своему двойнику, не сводя при этом глаз с него, Нила. И только резкий, сухой щелчок выключателя разрывает эту гипнотическую связь — звук до боли знакомый, бытовой, но сейчас прозвучавший как выстрел. Свет в ванной — холодный, безжалостный свет от старого люминесцентного плафона — вспыхивает в полную силу, заливая комнату, выбеливая все тени, превращая все в резкие, контрастные плоскости. Нил моргает, ослепленный, и понимает, что простоял в тишине, уставившись в зеркало, вероятно, несколько затянутых, неловких секунд. Он, скорее всего, мог бы отреагировать, если бы видел лицо Кевина в зеркале или вроде того. Нил резко оборачивается на звук, его сердце на мгновение замирает где-то в горле, но он сканирует лицо Кевина в поисках хоть какого-то отклика, хоть тени понимания, хоть намека на то, что тот тоже что-то увидел в этом проклятом стекле — ужас, изумление, даже насмешку. Но ничего такого нет. Кевин даже не смотрит на зеркало. Его взгляд — тяжелый, пристальный, неотрывный — пригвожден не к отражению, а к самому Нилу, прямо на него, изучая каждую черту его лица, каждый мускул, каждую микроскопическую дрожь. Это взгляд не на аномалию в мире, в зеркале, а на аномалию в самом Ниле. — Эй, Нил, — осторожно, почти шепотом начинает Кевин, делая маленький шаг вперед. — Ты.. ты в порядке? — Ой-ёй, — раздается из-за зеркала насмешливый, приглушенный голос Эндрю, привлекая внимание Нила обратно к стеклу. — Кажется, кто-то здесь сошел с ума. Нил хмурится, чувствуя, как мгновенная ярость вспыхивает где-то под его ребрами, и он смотрит, как на лице Эндрю по ту сторону расцветает злая, зубастая, но понимающая ухмылка — ухмылка человека, который только что получил подтверждение своей собственной самой безумной догадки. В тот же момент двойник Эндрю — в нелепой рубашке — встает прямо перед ним, заслоняя его от Нила своим телом, и начинает что-то быстро, неразборчиво бормотать, жестикулируя. Нил снова отрывается от зеркала, поворачиваясь к Кевину. — Ты правда не видишь? — уточняет Нил, и его голос звучит хрипло, почти умоляюще. Кевин щурится — сначала на него, потом медленно, нехотя переводит взгляд на зеркало, потом снова на Нила. Его лицо — полная маска сдержанного беспокойства, но он всё равно подходит к зеркалу вплотную, повторяя — неосознанно или нарочно — часть тех же проверочных движений, что делал Нил раньше. Тычет в стекло пальцем, смотрит на расстояние до отражения своего пальца, наклоняет голову, всматриваясь в глубину, на что Нил лишь закатывает глаза к потолку, чувствуя, как терпение — и так тонкое — начинает лопаться, как перегруженная струна. Потому что он, черт возьми, вообще не видит в этом стекле никакого, ну совсем никакого отражения — ни своего, ни Кевина. Только чужую, черт возьми, ванную и трех незнакомых людей в ней. — Кевин, это не... — Нил, — резко, почти перебивая, говорит Кевин, когда выпрямляется, отходя от зеркала, и нервно сжимая и разжимая пальцы, поворачиваясь к Нилу так, что своим телом частично закрывает от него отражение. — Может, это все.. ээ... переезд, понимаешь? — Его голос звучит неестественно спокойно, нарочито рационально. — Я имею в виду стресс, новое место, все такое, и.. — Кевин. — ..и поступление, и выступление в суде, и.. — Кевин! — Нил почти кричит его имя, и в его голосе прорывается та самая, сдерживаемая до сих пор ярость и отчаяние, которые заставляют Кевина замолчать и посмотреть на него широко раскрытыми глазами. — Я в порядке, — говорит Нил потом, уже тише, но с такой железной, непоколебимой интонацией, что Кевин в ответ лишь закатывает глаза — жест, полный усталого неверия. — Я серьезно, Кевин. Просто... Нил, чувствуя себя загнанным в угол между двумя реальностями, беспомощно — и почти с мольбой — оборачивается обратно к зеркалу. И видит там Эндрю, который смотрит на него уже не через пустое пространство, а сквозь плечо своего все еще что-то горячо и раздраженно объясняющего двойника, но взгляд самого Эндрю — вот что вышибает у Нила остатки воздуха из легких. В этих темных, неотрывных глазах нет ни злобы, ни холодного расчета, которые он видел раньше, нет и насмешки, которая куда-то испарилась, обнажив нерв под ней. Сейчас в глазах плещется что-то иное — растерянность, соответствующая ощущению Нила. Эндрю приподнимает одну бровь — движение настолько крошечное, настолько едва заметное, что Нил мог бы принять его за игру света, если бы не был так сосредоточен. — Нил, у меня ведь есть знакомый психолог, знаешь.. — начинает Кевин снова, и его голос звучит теперь торопливо, почти виновато, как будто он пытается загнать дикого зверя обратно в клетку с помощью правильных, терапевтических слов. Нилу приходится сдержать грубый порыв закричать на Кевина. Закричать, чтобы тот заткнулся, прекратил этот поток благоразумного, убийственного здравомыслия, которое сейчас кажется самой большой ложью на свете. Вероятно, он ощетинивается всем телом достаточно выразительно, потому что Кевин резко обрывается на полуслове. Его губы смыкаются в тонкую, напряженную линию, и в его глазах мелькает не обида, но быстрая переоценка ситуации — переход от убеждения к осторожному наблюдению. Нил поджимает свои собственные губы, прикусывая внутреннюю сторону щеки до солоноватого привкуса крови. Он не хочет кричать или злиться — уж точно не на Кевина, не на человека, который примчался сюда среди ночи по первому, паническому зову. Но он и не может позволить этому разговору продолжаться, ради всего святого. Он разворачивается — движение резкое, угловатое — и выходит из ванной, намеренно не глядя больше ни на кого: ни на Кевина, чье молчаливое присутствие сейчас давит тяжелее любого обвинения, ни на зеркало, в глубине которого замер Эндрю, все еще наблюдающий за ним своим нечитаемым взглядом. Он идет в гостиную, шаги гулко отдаются в пустом пространстве, после доходит до дивана и хватает старый желтый плед, свалявшийся в комок на его спинке. Ткань грубая, колючая под пальцами, пахнет пылью, чужой кожей и чем-то затхлым. Но, так или иначе, даже сомнительное, ржавого оттенка пятно на одном из углов сейчас волнует его меньше, чем пылинка на ботинке. Нил не задерживаясь возвращается в ванную, обходя замершего посередине комнаты Кевина по широкой дуге, будто тот — минное поле, и встает прямо перед зеркалом, вновь упираясь взглядом в Эндрю. Он сжимает плед в руках, чувствуя, как грубая шерсть впивается в ладони. — ..я имею в виду, рецидив, это ведь.. — доносится из-за зеркала бормотание двойника Эндрю, его голос звучит приглушенно, но раздраженно, он все еще почти полностью отвернут, жестикулируя в сторону своего мира. Но сам Эндрю мгновенно, будто его дернули за невидимую нить, возвращает все свое внимание на зеркало, как только Нил занимает позицию напротив. Их взгляды снова сцепляются — стальные, неотрывные, заряженные такой плотной, почти осязаемой интенсивностью, что Нил физически чувствует ее как давление в висках. Невозможно — просто невозможно, немыслимо — чтобы этот человек был игрой больного воображения Нила. Эндрю скользит взглядом вниз, на плед в его руках, изучающе, а потом снова поднимает глаза на его лицо — вопросительно, с легким вызовом. И пока Нил просто стоит, не двигаясь, заложив за спину все свои козыри, Эндрю внезапно хлопает своего болтливого близнеца по плечу, грубо отодвигая его в сторону. Тот вздрагивает, обрывается на полуслове, и из его груди вырывается возмущенное, но уже беспомощное — Эй! — хотя Нил не думает, что Эндрю его слушает. Он встает к самому зеркалу вплотную, напротив Нила, так что его дыхание запотевает на холодном стекле с той стороны. Он скрещивает руки на груди — поза одновременно вызывающая, закрытая, и в то же время предельно сосредоточенная. Он не отворачивается, не уходит, ожидая, что сделает Нил. Нил не отрывает глаз от его плоского, непроницаемого сейчас лица, когда начинает говорить. Он говорит не тихо, не сдавленно, а громко, четко, выверенно, так, чтобы его слова были слышны не только тому, кто стоит по ту сторону стекла и сейчас смотрит на него, не мигая, но и Кевину, который застыл у него за спиной, наблюдая за этой немой пантомимой с нарастающим беспокойством. — Ты прав, Кевин, — начинает Нил, и его голос звучит удивительно ровно, почти нормально, будто он обсуждает погоду или планы на завтрак. — Я, наверное, просто устал.. — Он делает небольшую, театральную паузу, давая словам осесть в воздухе. Затем расправляет плед в своих ладонях, находит один его угол, ощупывает ткань. — Я просто посмотрю завтра, — продолжает он, все так же громко, отчетливо, цепляя угол пледа за верхний край массивной зеркальной рамы. Ткань натягивается, закрывая сначала левую половину стекла, ту, где секунду назад было лицо двойника. — И если... — он делает еще одну паузу, на этот раз специальную, наполненную смыслом, паузу для двоих, — ...если Эндрю останется здесь, то мы об этом поговорим. Я обещаю. И хотя кажется, что все его тело, весь тон обращены к Кевину, стоящему позади, Нил смотрит прямо на Эндрю, пока произносит эти слова. Смотрит неотрывно, впиваясь взглядом, ища в темных глазах по ту сторону хоть какого-то знака, хоть малейшего, крохотного подтверждения. Соглашения о перемирии, об этой хрупкой отсрочке, об их утреннем, немыслимом рандеву через разлом самой реальности. И вот, он видит это. Почти неосязаемый, но совершенно однозначный наклон головы. Короткий, резкий кивок подбородком вниз, больше похожий на судорогу, чем на сознательное движение, но это то, чего Нилу достаточно. Только тогда, получив этот безмолвный ответ, Нил натягивает плед дальше, резким движением зашторивая правую половину зеркала, скрывая от взгляда и Эндрю, и ту другую ванную, и весь тот невозможный мир. Желтая, грубая ткань теперь полностью закрывает стекло, превращая его из окна в простой предмет мебели, в загадочный прямоугольник на стене. — Хорошо, Нил, — бормочет Кевин за его спиной, и в его голосе слышится глубокое, почти физическое облегчение. Он проводит ладонью по лицу, смахивая несуществующую усталость. — Мне.. мне остаться? — уточняет он, и его вопрос теперь звучит осторожно, почти робко, будто Нил и вправду дикая, непредсказуемая собака, которую только что едва удалось успокоить лакомым куском нормального поведения и вот сейчас, в любой момент, она может сорваться снова. Наверное, пистолет за поясом Нила как-то влияет. Нил кивает ему, не оборачиваясь, все еще глядя на желтый квадрат пледа, но его плечи, до этого момента поднятые и напряженные, чуть опускаются — не расслабление, а капитуляция перед необходимостью сделать паузу. Кевин выдыхает — долгий, свистящий, усталый выдох, — и наконец его тело тоже теряет ту боевую готовность, в которой он пребывал с момента своего прихода. Он потягивается, и его кости издают тихий, сухой хруст. Он разворачивается и выходит из ванной в коридор, его шаги теперь звучат тяжелее, усталее. — Что если мы просто посмотрим какой-нибудь старый выпуск экси и поспим, а? — кричит он уже из кухни, и в его голосе снова проскальзывает знакомая, требовательная нота, почти без той натянутой, испуганной окраски, что была там минуту назад. Он предлагает якорь — что-то привычное, глупое, безопасное, чтобы закрепить их обратно в мире, где зеркала — это просто зеркала. Нил лишь на секунду оборачивается к покрывалу, за которым скрывается его частный, немой апокалипсис, а затем медленно, будто через силу, следует за Кевином, оставляя дверь ванной открытой — как вызов, как напоминание, — но зеркало — наглухо запечатанным. По крайней мере, до первого луча солнца, который, возможно, прогонит призраков.

***

Как только грубое полотно пледа скрывает зеркало с обратной стороны целиком, стирая последний фрагмент темного проема в другую ванную, Эндрю позволяет себе наконец оторвать взгляд. Он делает это медленно, почти нехотя, как будто разрывая физическую связь, и чувствует легкое головокружение — будто он слишком долго смотрел в одну точку на горизонте. Он все еще слышит басистый, раздраженный голос того парня — парень Нила, наверное, — который что-то говорит в своем мире, за той дверью, но Эндрю намеренно отфильтровывает эти звуки, выталкивает их на периферию сознания. Они становятся просто частью фонового шума, наравне с непрекращающимся, нервным цоканьем по экрану телефона, которое издает Ники, прислонившийся к косяку двери в коридоре. Ники явно пишет Эрику — его длинные пальцы с разноцветными ногтями мелькают, лицо освещено синевой экрана, и по едва уловимой улыбке в уголках губ можно догадаться о тоне сообщений. И точно так же Эндрю игнорирует гулкое, монотонное, навязчивое бормотание Аарона, который стоит сбоку от него, вполоборота к зеркалу, и его взгляд — тяжелый, аналитический, беспокойный — будто пытается просверлить Эндрю насквозь, найти в нем трещину, причину, диагноз. — Эй, — зовет Эндрю наконец, резко отвернувшись от зеркала и привлекая внимание обоих. Его голос звучит плоским, усталым, лишенным всяких интонаций, как зачитанный много раз приговор. — Я, наверное, устал, — лжет он, глядя куда-то в пространство между Аароном и Ники. Слова падают в тишину комнаты тяжелыми, неправдоподобными камнями. — Померещилось.. Свет, тени, не знаю. Он жмет одним плечом — короткое, небрежное движение, которое должно означать «забейте», но выглядит скорее как нервный тик. Затем его рука тянется к заднему карману джинс, нащупывает знакомую жесткость пачки сигарет и холодный цилиндр зажигалки внутри коробки. Он вытаскивает их одним плавным движением, постукивает пачкой о ладонь, извлекая одну сигарету. — Всем кыш, — говорит он следом, уже поднося сигарету ко рту и делая широкий, отмахивающийся жест свободной рукой, словно разгоняя надоедливых мух или — что сейчас кажется более уместным — рассеивая клубы навязчивых вопросов и взглядов. Он хочет, чтобы они ушли. Чтобы они оставили его наедине с этим холодным подоконником, с сигаретой и с тишиной, в которой, он надеется, наконец получится собрать в кучу разлетевшиеся осколки собственного здравомыслия. — Эндрю! — ожидаемо, почти по сценарию, восклицает Аарон. Его голос звучит не громко, но с той особой, сдавленной горечью, которую он вырабатывал годами, пытаясь достучаться до брата сквозь броню равнодушия и агрессии. Он делает шаг вперед, и его лицо — обычно такое пассивное — искажается знакомой смесью беспокойства, разочарования и усталой ответственности. Эндрю уже двадцать три года как Эндрю. Аарон не говорит ничего нового, не только сейчас, но и вообще, он не говорит ни одного слова, которого Эндрю уже не слышал бы — от него, от Бетси, от учителей, от полицейских, от случайных знакомых. Они все — старые, заезженные пластинки, треск которых он научился игнорировать еще в детстве, а значит, Эндрю может не отвечать и сейчас. Аарон, однако, начинает закипать. Это видно по тому, как белеют его суставы на сжатых в кулаки руках, по тому, как тонкая жилка на виске начинает пульсировать. Он собирает воздух в груди, его губы готовятся произнести новую тираду — он явно собирается снова играть роль непрошеного психолога, спасителя, голоса разума в хаосе сознания Эндрю, хотя он осведомлен, что эта роль давно занята Бетси. — Конечно, — говорит Ники, перебивая зарождающуюся бурю раньше, чем Аарон успевает вставить и слово. Его голос звучит легкомысленно, почти певуче, но в глазах мелькает быстрая, хитрая расчетливость, которая часто спасала их от крупных неприятностей. Он широко, обезоруживающе улыбается, зубы сверкают в тусклом свете ванной, и в следующее мгновение он уже хватает Аарона под локоть — хватка крепкая, не позволяющая сопротивляться. — День был длинным, и чужак утром явно не добавил расслабления, так что мы просто.. закончим вечеринку по-тихому. Всех по домам, музыку выключим, да? — Он тянет Аарона за собой к выходу, не оставляя тому выбора. И уже из коридора, перед тем как захлопнуть дверь, Ники высовывает голову обратно, его лицо сияет дурацкой улыбкой, когда он громко шепчет — И не разговаривай с зеркалами, ладно? Эндрю ничего ему не обещает. Дверь захлопывается с негромким, но окончательным щелчком, оставляя Эндрю в одиночестве. Гул голосов и музыки из гостиной начинает понемногу стихать — Ники держит слово, наводя порядок медленно, но верно. Эндрю заторможенно, будто каждое движение дается с усилием, подходит к узкому, высокому окну близко к ванной. Он садится на холодный кафельный подоконник, откидывает шпингалет, толкает раму, и в комнату врывается поток ночного, промозглого, октябрьского воздуха — он пахнет мокрым асфальтом, далеким дымом и той особой, пустой свежестью, что бывает только в ночные часы. Он зажигает сигарету — пламя зажигалки колышется на сквозняке, — подносит ее ко рту и делает глубокую, долгую затяжку, а потом выдыхает плотную, серую струю дыма в темноту за окном. Его кожа, всё еще горячая от адреналина и напряжения, мгновенно покрывается гусиной кожей — мелкие, острые мурашки бегут по предплечьям, по спине под майкой. Эндрю сглатывает, чувствуя, как холод проникает внутрь, смешиваясь с остатками алкоголя и страха. Он пытается подавить эту дрожь, это замерзание одной лишь силой воли, сжимая челюсти и напрягая мышцы спины, но у него, очевидно, ничего не выходит. Эндрю отводит взгляд в сторону зеркала, скрытого пледом с другой стороны. Оно расположено неудобно, под углом, так что с его позиции на подоконнике он не может видеть даже края рамы, не говоря уже об отражении. Так что он слушает. Музыка в гостиной окончательно стихает, сменяясь приглушенными голосами, звуками собирающихся вещей, прощальными фразами, поэтому сквозь эту затихающую какофонию, из-за зеркала, до него снова начинают доноситься звуки, будто голоса, хотя, если прислушаться, то ясно, что это бормотание дикторов — сдержанное, профессиональное, с характерными интонациями спортивных комментаторов. Они сливаются, становясь неразборчивыми, но изредка выделяются два других голоса, уже знакомых, которые что-то комментируют, что-то обсуждают — явно тот самый матч по экси. Звуки доносятся приглушенно, будто из-за стены, но они слишком четкие, слишком структурированные, слишком.. обыденные, чтобы быть порождением истерики или галлюцинации. Это чертовски реалистично для игры воспаленного воображения. Ему придется обсудить это с Бетси. В конце концов, сигарета заканчивается, оставляя после себя горьковатое послевкусие и короткий окурок, который он зажимает между пальцами. Он смотрит на него секунду, потом вытягивает руку в проем окна и разжимает пальцы — окурок падает в темноту, исчезая из вида. Эндрю всего на миг чувствует себя подростком, делающим что-то запретное, глупое и незначительное, и в этой глупости есть крохотное, горькое облегчение. После он захлопывает окно, спрыгивает с подоконника, и его ноги, затекшие от неудобной позы, пронзает легкое покалывание. Эндрю выходит из ванной, не оглядываясь на завешенное зеркало, и идет в гостиную, где уже почти никого нет, а Ники, с метлой в руках, пытается подмести остатки цветной бумаги. Вряд ли Эндрю сможет уснуть сегодня.