Теория о параллелях

22 декабря, Пальметто, 14:07. Пальцы с аккуратными, блестящими ноготками щелкают перед его носом — резко и совсем близко, почти касаясь кожи — и Нил вздрагивает, разом возвращаясь из своих мыслей. Он слишком явно отвлекся, разглядывая не стену, а тонкую трещинку в штукатурке, по которой медленно, преодолевая шероховатости, полз мотылек — декабрьское чудо — и девушка-парикмахер ловит его взгляд, прежде чем улыбнуться. Он кивает, извиняясь без слов, и заставляет себя смотреть прямо в зеркало напротив, на свое отражение, на волосы, промокшие и по-дурацки зачесанные набок темной, липкой массой. Он видит свое лицо — знакомое и всегда немного чужое, — но быстро отводит взгляд, чтобы наблюдать, как девушка ловко орудует ножницами, как темные пряди падают тихо на черную ткань накидки, и старается не морщиться от щекотки, когда бритва жужжит у самого уха. Странно сейчас не видеть Эндрю — зеркало большое и старое, в темной деревянной раме, покрытой сеткой мелких царапин, так что на пару мгновений его мозг, перестроившийся за месяцы их соседства, сбивается с ритма, ожидая в привычном углу отражения знакомую позу, насмешливое выражение или приподнятую бровь, но он моргает, смахивая наваждение, и встает, когда девушка хлопает его по плечу. Она ловко снимает с него черную накидку — ткань шелестит и опадает, — и он проводит пальцами по коротким волосам на затылке и висках, с тихим предвкушением думая о том, что скажет Эндрю, когда увидит. Воздух снаружи встречает его колючим холодом, который впивается в открытые участки кожи — в щеки, в шею, в только что оголенный затылок, пробегая мелкими мурашками по коже, — и редким, бледным солнцем, пробивающимся сквозь пелену низких облаков. Свет этот жидкий, зимний, он не греет, а только слепит, и Нил непроизвольно щурится, делая первый шаг с крыльца парикмахерской на тротуар. Он потягивается, закидывая руки за голову, и его позвоночник издает тихий хруст, чувствуя, как мышцы спины и плеч приятно тянутся. Нил вспоминает о том, что пообещал, так что быстро включает камеру на телефоне и делает селфи — небрежное, угловатое, где в кадр попадает больше бледного, выцветшего зимнего неба и сложного узора голых, переплетенных ветвей за его спиной, чем его собственной новой стрижки, но он не думает, что кто-то пожалуется на качество. Он отправляет фото Кевину без подписи и прячет телефон обратно в карман, согревая руки. Ответ приходит не сразу, и Нил уже делает несколько шагов по хрустящему под ногами снегу, когда в глубине кармана начинается дробная, настойчивая вибрация — три отрывистых, четких импульса подряд, так что Нилу приходится замедлиться, чтобы прочитать три новых сообщения — все от Кевина. И как всегда, не изменяя себе, Кевин отправляет по одному эмодзи, будто он ведет зашифрованный диалог с самим собой: «👻🪞🪚💸» Нил смотрит на этот криптографический набор, а его рот непроизвольно кривится в полуулыбку, полную странной нежности к этому идиоту. Как и обычно, Нил игнорирует попытки до конца расшифровать то, что Кевин имеет в виду, и оставляя телефон в покое. Он двигается дальше, в сторону ближайшего большого супермаркета, чьи широкие витрины уже вовсю сияют навязчивым, ярким золотом и серебром, отражая предпраздничную суету улицы. Оттуда, сквозь толстое стекло, просачивается приглушенная рождественская мелодия — та, что играет на повторе с конца ноября, — и ее синтетически-радостные ноты смешиваются с уличным гулом, создавая странный, диссонирующий саундтрек к этому холодному декабрьскому дню. Внутри магазина царит убаюкивающий хаос предпраздничных распродаж; воздух густой, пахнет синтетической хвоей, ванильным попкорном, распыляемым из машины у входа, и влажным теплом от толпящихся людей. Всё вокруг блестит и сверкает; мишура переливается всеми цветами радуги, шары отражают в своих выпуклых боках искажённые лица покупателей, пластиковые звёзды мерцают под люминесцентными лампами. Нил уже набрал продукты в свою корзинку и теперь медленно, почти бесцельно движется между стеллажами, его пальцы скользят по холодному пластику упаковок, по бархатистой бумаге, пока не натыкаются на коробку с гирляндами — такими же, как те, что сейчас висят на деревьях вдоль центральных улиц, — и несколько гирлянд в виде льдинок. Нил заносит пакеты в квартиру, едва переступая порог, и сразу же натыкается на край зеркала, прислоненного к дивану. Он немного запинается, едва не роняя покупки, и глухо чертыхается себе под нос, хотя он уже должен был привыкнуть к расставленным зеркалам. Конкретно это зеркало большое, в простой деревянной раме, направлено под острым углом к другому зеркалу, поменьше, которое стоит на стуле напротив спальни Нила, чтобы из определенных точек в комнате Нил мог видеть не просто свое отражение, а отражение отражения — фрагмент чужой, параллельной жизни, кусочек комнаты Эндрю. Нил аккуратно ставит пакеты на пол, и отвлекается от разгрузки, чтобы наклониться к столу и легким движением пальца повернуть маленькое круглое зеркальце в резной оправе, которое он намеренно оставил тут. Теперь, поймав в его крошечной поверхности отражение большого зеркала в своей ванной, он видит цепочку — свое зеркальце отражает зеркало Эндрю, а в том, в свою очередь, как в матрешке, видно другое зеркало, что стоит у Эндрю в спальне. Получается хрупкий, зыбкий туннель из стекла и света, ведущий взгляд через два мира в самое сердце чужого пространства. Это была идея Нила — расставить все эти зеркала, найденные в глубинах квартиры, в последнюю неделю, идея-компенсация, его способ создания иллюзии присутствия, архитектура близости на расстоянии. Ведь раз уж он не может коснуться, не может пройти в ту комнату и сесть на край кровати, раз уж между ними всегда будет холодная, непреодолимая толщина стекла — он хочет хотя бы видеть Эндрю, видеть так часто, как только это возможно, из любой точки своей комнаты. Эндрю поддержал эту затею, даже не споря — только поднял одну бровь в тот вечер, когда Нил, запыхавшийся, втащил первое зеркало. Сейчас, пригнувшись, Нил присматривается, щурясь, чтобы различить детали в полумраке чужой спальни, пойманные в самом конце зеркальной цепочки. Он видит неясный, смазанный силуэт под темным одеялом, сбившуюся набок простыню и пучок светлых волос — макушку, торчащую из-под края одеяла. Эндрю, очевидно, все еще спит после ночной смены и их маленького рандеву после, но эта простая деталь заставляет губы Нила растянуться в мягкую, почти невесомую улыбку, заставляя что-то теплое и спокойное растекаться под ребрами, наполняя его тихим, беззвучным светом, ощущением того, что он дома. Нил решает перестать пялиться в зеркало спустя целую минуту и отворачивается, с силой выдыхая и принимаясь за работу — за развешивание мишуры. Он не следует никакому плану, никакой схеме — просто берет блестящие, переливающиеся всеми цветами радуги нити из пакета и начинает прикреплять их туда, куда дотягивается — то есть не очень-то высоко. Он лепит куски скотча к карнизам над окнами и набрасывает на них мишуру, так что та свисает неровными петлями; обвивает спинки двух кухонных стульев и ручки дверей тоже. Пластиковые сосульки он решает повесить на главное зеркало, в ванной, аккуратно цепляя их к верхней границе рамы, располагая на разной высоте, так что они позвякиают при каждом его движении, при каждом шаге, слегка ударяясь друг о друга, так что Эндрю наверняка заметит их со своей стороны тоже. Свет есть свет, в конце концов, так что Нил параллельно снимает запылившиеся лампочки-тыквы с Хеллоуина, протирая их рукавом и перевешивает их на кухне, над самым окном, прикрепив шнур к гвоздику в раме. Теперь мордочки тыкв — ухмыляющиеся, подмигивающие, хмурые — смотрят наружу, в серый зимний мир, создавая отличный, на взгляд Нила, гибридный декор. Именно в этот момент, пока он стоит на табуретке и пытается поправить провисшую нитку мишуры над дверью в собственную спальню, его взгляд ловит движение в смазанном квадрате чужой спальни. Сначала темное одеяло съезжает вбок, обнажая широкую спину в тонкой темной майке, кожу, испещренную розовыми тенями от складок ткани. Потом мелькает рука, небрежно смахивающая со лба светлые волосы и, наконец, Эндрю встает с кровати. Нил замирает на табуретке, наблюдая, как Эндрю проходит мимо зеркала в своей спальне, и через несколько секунд он появляется в ванной. Он выглядит еще не до конца проснувшимся, его лицо разглажено, лишено обычной напряженной маски, когда он бормочет что-то неразборчивое, губы шевелятся почти беззвучно, но Нил угадывает по их движению знакомое «доброе утро», хотя на часах уже перевалило за четыре часа дня, и за окном медленно сгущаются ранние зимние сумерки. Потом Эндрю зевает — широко, без всякой попытки прикрыть рот, глаза полуприкрыты, влажные от сна, и он разминает затекшую шею, весь в своей утренней — или, скорее, дневной — разбитости, что почему-то кажется Нилу самым прекрасным, самым дорогим, что он видел за долгое время. Нил отвлекается на свои мысли и не сразу подмечает, что пока он витал в облаках, Эндрю, все еще не проснувшийся до конца, уже стянул с себя майку через голову одним небрежным движением, обнажив татуировку целиком второй раз за всё их соседство, а прямо сейчас его пальцы начали развязывать узел шнурка на простых спортивных шортах, явно намереваясь скинуть и их перед тем, как шагнуть под душ. Нил, осознав это с опозданием в долю секунды, чувствует, как к его щекам и ушам приливает румянец и он спешно, почти теряя равновесие и чуть не падая с табуретки, отворачивается, уставившись в пол и стараясь изо всех сил удержать взгляд на чертовом клубке мишуры у своих ног, а не на зеркале, где краем глаза он уже успел уловить мелькающее движение, скольжение ткани, вспышку бледной кожи на бедре и... Бля. Он глотает воздух, чувствуя, как уши горят, а сердце колотится где-то в горле глухими, тяжелыми ударами. Он сползает с табуретки, больше не доверяя своим коленям, и с упрямой сосредоточенностью принимается распутывать очередной клубок блестящей нити, лишь бы не смотреть, не думать, не краснеть еще сильнее. Шум воды в трубах — сначала отдаленный, похожий на подземный гул, а потом ровный, монотонный рокот, заполняющий тишину квартиры, — приходит ему на помощь, расслабляя, возвращая в реальность, где есть просто человек, принимающий душ, и нет места для жаркого смущения. Нил делает несколько глубоких, выравнивающих вдохов, разминает онемевшие от неудобной позы и нервного напряжения пальцы и с облегчением переключается на развешивание оставшихся украшений, стараясь не смотреть в сторону зеркал, давая Эндрю — и себе — пространство для приватности. Как раз когда душ заканчивается и наступает тишина, Нил уже закончил и он ждет пару минут, прежде чем заходит в ванную, где его взгляд скользит к зеркалу в котором — благодать для его бедного, расплывшегося мозга, — стоит Эндрю, полностью одетый. Эндрю уже вытерся, его светлые, пушистые волосы сейчас аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкую линию русых бровей. Он выглядит собранным, уже не спящим, но в самой его позе, в слегка расслабленном наклоне головы, пока он перебирает что-то на полке в своей ванной, все еще читается остаточная, приятная разбитость после долгого сна. Затем, найдя то, что искал — тюбик с чем-то, что Нил не способен определить, — он ненадолго исчезает из поля зрения зеркал, шагая вглубь своей квартиры, в сторону кухни, а еще секунду спустя Нил слышит стук в дверь Эндрю, шаги и голоса. Ники, должно быть, пришел — как они и договаривались — чтобы заняться «красотой» его квартиры перед вечеринкой, где, по его же словам, кресло-осьминог было единственной приличной вещью, с чем Нил, например, поспорил бы. Поняв, что Эндрю теперь точно будет занят на какое-то время — Нил решает, что это самое время, чтобы наконец смыть с себя липкую магазинную пыль, следы скотча на пальцах и это странное, горячее, дурманящее смущение, которое все еще тлеет где-то под ребрами, заставляя его кровь гнать по венам и ниже... Ему нужно что-то с этим делать, боже. Он делает воду погорячее и стоит, закрыв глаза, откинув голову назад, чувствуя, как мышцы спины и плеч наконец-то по-настоящему расслабляются, отпуская накопленное за день напряжение — напряжение ожидания, мелких хлопот и возбуждения. Вода смывает все — и физическую грязь, и остатки неловкости, оставляя после себя лишь чистую, немного уставшую ясность. После душа Нилу приходится бороться самому с собой — с желанием натянуть первую попавшуюся толстовку и забыть о внешнем виде, — но в итоге он сдается в пользу приличного вида, натягивает вещи по размеру, и подходит к зеркалу в комнате, у дивана, вглядываясь в отражение. Влажные темные пряди, тяжелые от воды, едва падают ему на лоб и виски. Он вздыхает, отходит в коридор и лезет в карман своей куртки, чтобы достать пробник средства для укладки, который ему выдали в парикмахерской. Он выдавливает немного на ладонь, растирает между пальцами и начинает осторожно втирать его в волосы, стараясь разделить пряди и уложить их так, как ему показали. У него не очень-то получается. Его пальцы, привыкшие к более утилитарным и грубым задачам, кажутся неуклюжими и непослушными в этой тонкой работе, больше сминая волосы, не успевая сформировать волну, так что он просто сдается и прочесывает их в нужном направлении крупным гребнем — прямо вперед, ко лбу, — оставляя сохнуть как есть. Именно в этот момент, когда он уже махнул рукой, движение в зеркале приковывает его внимание. Там, за его спиной, в глубине ванной, снова появляется Эндрю. На Эндрю чёрная рубашка из тонкой, струящейся ткани, легко собранная на локтях, обнажающая повязки на запястьях. Под ней — серая футболка, настолько плотно облегающая торс, что она кажется вторым слоем кожи, подчеркивая каждую линию, выделяя грудь Эндрю, выделяя контуры его живота, собираясь мелкими складочками по всей длине. На футболке, помимо прочего, — несколько намеренно сделанных небрежных надрезов, скрепленных блестящими металлическими канцелярскими скрепками, которые холодно поблескивают в тусклом свете его ванной, не давая полностью увидеть кожу под ними. Нил не уверен, может ли он вообще оторвать взгляд от этого сочетания — от линий тела, проступающих под тонкой тканью, от игры света на холодном металле скрепок, перекликающихся с пирсингом, от общего вида, который балансирует на самой грани между небрежной расслабленностью и тщательно, до мелочей продуманной эстетикой. Он чувствует, как снова начинает слабо гореть изнутри, но на этот раз это не столько жар, сколько восхищение, смешанное с острой, почти болезненной нежностью. Нил заставляет себя поднять глаза от этой завораживающей картины, преодолевая магнетизм, и встречает в зеркале взгляд Эндрю. — Ты подстригся, — говорит Эндрю первым делом, и его голос звучит хрипловато, будто от недавнего сна, но уже обретает привычные острые края. Нил смотрит на его лицо в отражении — на тонкую, почти невидимую подводку, подчёркивающую разрез глаз, на тщательно зачесанные назад волосы. Такой красивый. — Да, — отвечает Нил наконец, и его собственный голос звучит тише, чем он ожидал. Он поднимает руку и немного тянет переднюю прядь от лба, демонстрируя длину. — Хорошо? — Ага, — кивает Эндрю, и в уголке его рта тоже появляется что-то вроде полуулыбки. — Наконец-то похож на приличного человека. Нил в ответ фыркает, а после делает шаг в сторону, вытаскивая две бутылки шампанского — скромно на этот раз, — сразу начиная открывать первую. Эндрю, кажется, хочет что-то сказать — его губы шевелятся, брови слегка сдвигаются. Но в этот момент из глубины его квартиры доносится голос Ники, который все это время копошился позади, затаскивая что-то из подъезда. — Да красивый, красивый, не переживай! — кричит Ники, и его шаги приближаются, так что Нил уже может выхватить блик от блестящей футболки на нем. — Пойдём, нужно затащить оставшееся, давай! Эндрю отрывает взгляд от Нила, смотрит в сторону голоса, и на его лице мелькает легкая, почти незаметная растерянность — как будто он разрывается между двумя мирами. Он снова смотрит на Нила, и в его глазах — что-то вроде немого извинения. Нил в ответ только хмыкает, делая шаг назад, — пробка бутылки делает громкий «чпоньк», и шампанское дымится в его руках. Одновременно с этим кто-то в квартире Эндрю увеличивает громкость музыки, и Нил наливает себе шампанское, отпивая. Нил не может сдержаться. Подхваченный внезапной волной, он слегка пританцовывает на месте — неловкое, маленькое движение бедрами в такт музыке, которую он почти не слышит, но чувствует кожей. Он подмигивает Эндрю, как полный идиот, которым он в этот момент, безусловно, и является. — Ты знаешь, где меня искать, — говорит он, и это скорее формальность, чем необходимость. Эндрю в ответ слабо улыбается, расслабляет плечи, сбрасывая напряжение, а затем касается зеркала пальцами, нежно, кончиками, словно оставляя невидимый отпечаток, и делает шаг назад, кивая. Потом он разворачивается и уходит, растворяясь в глубине своей квартиры, в свете ламп и движущихся тенях гостей. Нил слышит обрывок его фразы, обращенной к Ники, полной того сухого, отточенного сарказма — что-то про абсурдное количество купленных продуктов, про то, что они теперь будут питаться этим до следующего Рождества. А потом Нил остается один. Внезапная тишина его собственной квартиры кажется оглушительной после этого короткого контакта, однако звуки чужой, параллельной вечеринки — приглушенный, доносящийся смех, чистый звон посуды, нарастающий и стихающий, как прибой, гул чужих голосов — становятся для Нила не просто фоновым шумом, а, скорее, чем-то вроде радиопередачи. Этот звук просачивается сквозь толщу стекла и позволяет Нилу немного выдохнуть, почувствовать отраженный, общий комфорт и тепло. Он мельком улавливает в нарастающей толпе силуэт Эндрю, видит, как тот перекладывает что-то на столе или кивает в ответ на чью-то реплику, и этого смутного, мимолетного видения достаточно, чтобы расслабиться, выдохнуть по-настоящему, ощутимо опустив плечи и позволив телу на мгновение обмякнуть в безопасном уединении незамечающей его компании. Дальнейшую часть вечера они с Эндрю только переглядываются — краем глаза, через комнату, в промежутках между делами, но это ничего, серьезно. Эндрю занят общением с семьей и он придет к Нилу позже, когда основная суета уляжется, на оставшуюся часть вечера, а потом и дальше, когда гости уйдут, и наступит тихая, интимная часть ночи, которая принадлежит только им двоим. Так что Нил в порядке с тем, чтобы подождать. Он погружается в переписку с Эбби, отвечая на ее тревожно-заботливые сообщения, убеждая ее, что провести двадцать четвертое число у него — отличный план; что ему правда удобно; что он все приготовил и ему нравится эта идея. Для убедительности он фотографирует несколько своих украшений и скидывает снимки в общий семейный чат, где Эбби, Ваймак и Кевин ведут оживленный, совершенно бессмысленный и оттого бесконечно долгий спор о правильном соусе для индейки. Именно в этот момент, когда его палец зависает над экраном, чтобы отправить очередную успокаивающую фразу Эбби, дверь в ванную Эндрю с силой распахивается — не открывается, а именно распахивается, с таким звуком, будто ее выбили плечом. Звук резкий, властный, заставляющий Нила вздрогнуть и поднять глаза от телефона, в надежде увидеть... Ну, не Кевина. Но это Кевин. Кевин, который решительно втаскивает за собой в укромное, пространство ванной шипящего, но не сопротивляющегося Аарона. Аарон весь красный, густо, до самых мочек ушей и шеи под воротником рубашки. Это странный, интенсивный румянец, причина которого Нилу не ясна — он не кажется запыхавшимся, его грудь не колышется от бега, дыхание хоть и прерывистое, но не глубокое. Он будто попросту... смущен? — Кевин, если ты, блять, думаешь, что можно просто... — начинает он, и голос его срывается на высокой, надтреснутой, возмущенной ноте, которой Нил никогда не мог бы представить у его близнеца. Но Кевин не дает ему договорить, Кевин даже не слушает, будто слова Аарона — это просто шум, мешающий главному. Одной рукой, едва заметным, но точным движением, он щелкает замок на двери, затем он выпускает руку Аарона и делает быстрый, решительный, как удар, шаг вперед, безжалостно сокращая оставшиеся сантиметры между их телами прямо в лоб. Он хватает Аарона за воротник светлой рубашки — хватает не для того, чтобы просто удержать, а чтобы притянуть к себе, — и наклоняется всем телом, закрывая собой все оставшееся пространство между ними, весь отвлекающий мир за пределами этой захлопнутой двери. И целует его. Нил замирает с телефоном в руке, на экране которого все еще светится сообщение от его Кевина, из его собственной реальности — очередной вопрос про тренировку на выходных, банальный и такой знакомый. Его мозг, закаленный месяцами абсурда и парадоксов, на секунду все равно отказывается обрабатывать противоречивую информацию. Что за фарш происходит в реальности Эндрю? Думаю, мне просто нравятся блондины, — сказал Кевин несколько недель назад, небрежно, глядя куда-то поверх плеча Нила, и Нил тогда лишь хмыкнул, не придав этому значения. Сейчас же, глядя на эту сцену, Нил думает, что это замечание имело совершенно конкретный смысл, черт возьми. Он не может не посмотреть снова, хоть на долю секунды, так что, преодолевая неловкость, Нил немного поворачивается и видит, как колени Аарона подкашиваются, теряя остатки устойчивости, как его спина глухо ударяется о дверной косяк, а его затылок нежно придерживает Кевин, не позволяя стукнуться. Он видит, как пальцы Аарона, только что сжатые в белые кулаки, разжимаются, и нервные пальцы беспомощно хватаются за рукава Кевина, впиваясь в темную ткань его свитера, цепляясь, как за единственную опору в рушащемся мире, когда Кевин, кажется, углубляет поцелуй и из горла Аарона вырывается тихий вздох. — Боже, позор, — шепчет Нил сам себе, сгорая от неловкости за них и за себя — невольного наблюдателя. Он отворачивается полностью, уставившись в кафельную стену своей ванной, потому что, если он посмотрит в комнату, его взгляд неизбежно наткнется на одно из пяти зеркал, раскиданных по ней, а он не собирается натыкаться на Кевина снова. Он не хочет видеть лишнего, вторгаться в эту чужую интимность, но он не может не слышать — отчетливый, влажный звук разрывающегося поцелуя, когда они на секунду отрываются, чтобы перевести дыхание, и потом снова сходятся с тихим шорохом одежды. Через мгновение он не выдерживает и украдкой смотрит снова, повернув лишь голову, обещая себе уйти сразу после, даже не понимая, что его так притягивает. Кевин отстраняется, но лишь на несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы между их лицами возникло пространство для слов, для воздуха, для осознания. Его пальцы, только что сжимавшие воротник и вцепившиеся в волосы на затылке Аарона, поднимаются выше, скользят по щеке и с неожиданной нежностью, бережно поправляют очки Аарона на переносице — они безнадежно съехали от того, насколько активно Кевин только что вылизывал его рот. — Ты такой болтливый, Аарон, — говорит Кевин, и его голос звучит низко, хрипловато от недавнего напряжения, срывающийся на грубых нотах. Это определенно не тот ровный, насмешливый тон, который Нил привык слышать от своего Кевина, и определенно не тот тон, который Нил вообще хотел бы слышать. Кевин прижимается лбом ко лбу Аарона, прикрывая глаза, будто ища опоры или скрывая свое выражение лица, когда решает спросить: — Всё нормально? Аарон в ответ издает невнятный, сдавленный звук, больше похожий на стон, вырванный из самой глубины груди, чем на членораздельное слово. Он рассеянно кивает, будто его шея действует отдельно от застывшего мозга, а его пальцы, дрогнув, поднимаются в воздух и осторожно, почти с благоговением, прикасаются к собственным губам — влажным, явно распухшим от грубого давления, — будто он проверяет, не сон ли это, не мираж ли, сотканный из напряжения и желания. Потом он хмурится, брови сдвигаются над переносицей, и в его глазах, все еще широко раскрытых от шока, проступает растерянность, растворяющая в себе все прежние эмоции. — Кевин, что ты... — бормочет Аарон, встряхивая головой, — это тупо для шутки и... — Это не шутка, Аарон, — перебивает его Кевин неожиданно серьезно, сразу после цокая языком и закатывая глаза, будто он наконец-то смог сделать то, что давило на грудь и мешало дышать. Он тычет пальцем сначала в свою собственную грудь, а затем, резко, в грудь Аарона, прямо в центр. — Я бы давно сказал тебе... — он делает паузу, и его лицо расплывается в знакомой, самоуверенной ухмылке, — ...если бы ты перестал болтать. — Ну, знаешь, — бормочет Аарон, и голос его становится тише, неувереннее, теряет всю прежнюю агрессию, — твой бубнеж про экси я определенно слышал, в отличие от того, что ты хочешь трахнуть мой рот яз... Кевин в ответ беспечно смеется — коротко, отрывисто, и звук этого смеха, неожиданно легкий и расслабленный, странным образом смягчает все остаточное напряжение в комнате, рассеивая его, будто солнце рассеивает туман, и превращая всё вокруг в нечто теплое, смущенное и уязвимое. Аарон замирает, облизывая губы — нервный, бессознательный жест, который выдает его с головой. — Ну и я молчу сейчас, верно? — спрашивает он уже почти шепотом, едва раздвигая губы. Кевин кивает, щуря глаза в улыбке, словно сохраняя эту близость, и медленно отодвигается, давая Аарону пространство для дыхания, для осмысления. — Будешь ли ты... — произносит Кевин, и слова эти падают во внезапную, звенящую тишину ванных комнат. Нил, наблюдающий за этой сценой из своего безмолвного укрытия за стеклом, чувствует, как в его горле подступает смешок — немного нервный, сдавленный, но в его глубине теплится и чистая, светлая радость. Одновременно он ощущает, как что-то болезненно сжимается у него в желудке, что-то вроде ядовитой тошноты, причина которой ему самому не вполне ясна. Желая подавить этот неприятный ком, Нил допивает свой бокал шампанского до самого дна, одним долгим, обжигающим залпом, чувствуя, как пузырьки щекочут и саднят горло. — ...моим парнем? — заканчивает Кевин свою фразу, и Нил уже не уверен, почему ему в этот момент хочется одновременно аплодировать стоя, свистеть и выбежать отсюда, чтобы никогда не возвращаться. — Придурок, — бормочет Аарон, но в его голосе нет никакой злости, есть только смущенная, счастливая досада. Он придвигается ближе к Кевину, почти вставая на носочки, и его руки неуверенно находят опору на плечах Кевина, который сразу же подхватывает локти Аарона. — Да, — отвечает он уже просто, без всяких оговорок, и сам тянется навстречу, губы его сами собой растягиваются в настоящую улыбку, прежде чем они снова сливаются в новом поцелуе — более мягком, более исследовательском, но не менее страстном. Они неугомонны, поглощены друг другом, но их прерывает внезапный, настойчивый стук в дверь ванной, а следом — приглушенный, неразборчивый голос с той стороны. Нил не может различить слов со своей стороны, но Кевин реагирует мгновенно: одним движением отрывается от Аарона, поправляет собственные волосы, затем, почти машинально, проводит рукой по взъерошенным светлым прядям Аарона, пытаясь привести их в некое подобие порядка, пока Аарон фыркает на него. Потом он хватает Аарона за воротник, чтобы поправить помятую рубашку, а тот сверлит его взглядом — взглядом, в котором теперь смешаны возмущение и презрение, к чему бы то ни было. Кевин звонко чмокает Аарона в лоб и ухмыляется, а после открывает дверь. Аарон, все еще красный и явно дезориентированный, протискивается мимо того, кто заходит, исчезая в гуле вечеринки. А Кевин остается в дверном проеме, скрывая собой того, кто заходит в ванну вместо Аарона, так что Нил не видит... Ой. Это Нил. В смысле, тот, что из реальности Эндрю. Нил-дикарь. Худшая версия. Он стоит близко к проему, чуть сгорбившись, всем своим видом выражая недовольство и усталость. Его волосы, все еще чуть длиннее, чем у зеркального Нила, беспорядочными прядями выбиваются из-под капюшона темной, поношенной толстовки. На его лице лежит привычная, нахмуренная маска раздраженной отстраненности, но в глазах, которые он, прищурившись, устремляет на Кевина, горит немой укор. Нил что, правда так выглядит? — Эй, — шипит он на Кевина, голос его низкий и хриплый. — Ты бросил меня там, — говорит он, обиженный, не вдаваясь в подробности, и протискивается в ванную мимо Кевина. Он подходит к раковине, тяжело опирается на нее обеими руками и включает воду, чтобы наклониться и плеснуть её себе в лицо. Кевин лишь цокает языком и закатывает глаза, складывая руки на груди, пока Нил-двойник плещется. — Испортил мне совершенно хороший поцелуй, — говорит Кевин без всякого раскаяния, скорее с досадой, и Нил — реальный Нил — на секунду замирает, думая о том, как много он сам упустил, слишком сосредоточенный на себе и на Эндрю. Хотел ли Кевин обсудить это с ним? Двойник, однако, не впечатлен. Он лишь фыркает — коротко, как бы отмахиваясь от упрека, — и вытирает лицо рукавом своей толстовки, прежде чем выпрямиться во весь рост и повернуться к зеркалу, а значит, и к Кевину. Теперь он стоит боком к стеклу, и Нил со своей стороны видит каждую деталь этого лица — своего, но не своего. Оно кажется более грубым, более закрытым и осторожным, с чуть более глубокими, прочерченными морщинками у внешних уголков глаз. Он выглядит так, будто застрял во времени где-то пару месяцев назад, в тот момент, когда только-только переехал. — Не могу поверить, что у тебя это заняло так много времени, — говорит Нил-из-отражения, и в его голосе слышна очевидная, язвительная нота, — Ты мог бы затащить его в темный угол еще в универе, если бы не был таким трусом. — Ага, — говорит Кевин, пожимая плечами, слишком счастливый, чтобы реагировать на колкость, — но не тебе об этом говорить, знаешь. Нил-двойник усмехается — сухо, беззвучно — и Кевин в ответ угрожающе выставляет палец вперед, почти тыча им ему в грудь. — А, а, — говорит он, и в его тоне появляется наставническая строгость, безумна напоминающая Нилу Ваймака, хотя и намного более капризного. — Ты не будешь со мной спорить, пока не рискнешь заговорить с Эндрю. Ого. Ой, ого. Сердце Нила совершает в груди резкий, неприятный кульбит — оно замирает на мгновение, будто проваливается в пустоту, а потом снова начинает биться с удвоенной, глухой силой, отдаваясь стуком в висках. Воздух в его ванной внезапно кажется густым, тяжелым и спертым, словно кислород выкачали, оставив лишь углекислый газ от его собственного учащенного дыхания. Это заставляет его сделать несколько коротких, дополнительных вздохов — поверхностных, не приносящих облегчения, — и инстинктивно отшагнуть назад от зеркала, нащупывая пяткой порог. — Ну, — отвечает доппельгангер-Нил, отводя взгляд, отворачиваясь, и делая вид, что проверяет себя в зеркале, — с чего ты вообще взял... — Мы уже обсуждали это, — выдыхает Кевин, и теперь в его голосе только легкое раздражение, смешанное с искренней заботой, как ни странно. Он подходит к двойнику сзади, складывает ладони на его плечи. Кевин склоняет голову рядом с головой двойника, приближаясь к его уху, и говорит тише, но так отчетливо, что каждое слово, кажется, отпечатывается в воздухе и долетает сквозь стекло: — Я уверен, что Эндрю не стал бы тратить время, чтобы говорить с тобой о снах и о прочей чуши, если бы ты ему не нравился, знаешь, — выдыхает он и Нил-тот-что-из-реальности-Эндрю хмыкает в ответ. Нил-тот-что-сам-по-себе, стоящий в одиночестве в своей ванной, замирает. Он чувствует не укол, а целый нож — холодный и отточенный, — который входит прямо под ребра и медленно, мучительно поворачивается там, разрывая плоть. Это не просто ревность — не совсем, хотя ее оттенок тут тоже есть, — это нечто глубже, фундаментальнее, будто ядовитое, сокрушительное осознание, падающее на него всей своей тяжестью. Осознание того, что там, по ту сторону неодолимого для него, прозрачного барьера, действительно существует другой Нил, плоть и кровь, который физически находится в той же комнате, что и Эндрю, дышит тем же воздухом, может быть с Эндрю. По-настоящему быть. Может прикоснуться. Может получить касание в ответ. Резкое, окончательное понимание этого настолько огромно, настолько болезненно и неоспоримо, что его тело реагирует раньше сознания, срабатывает отточенный инстинкт — бей или беги, — а Нил, ну, Нил всегда был беглецом. Он отшатывается от зеркала, как от раскаленной докрасна плиты, чувствуя, как по спине и рукам пробегает ледяная, противная дрожь. Он не думает, когда почти бегом вылетает из ванной, не думает, когда на ходу, спотыкаясь о край ковра, хватает первую попавшуюся толстовку с дивана. Он натягивает ее на свою тонкую футболку, не глядя, и, даже не застегнув на молнию, выбегает из квартиры, на ходу хватая ключи — едва ли не забыв их в последний миг. Дверь захлопывается за ним с оглушительным стуком, защелкиваясь на замок, оставляя позади тишину, мерцающие в полумраке огни украшений и ту невыносимую, кристально ясную правду, что навсегда застыла для него в холодной поверхности стекла. Морозный воздух бьет ему в лицо, как оплеуха — резко, неожиданно, заставляя глаза слезиться, захватывая дыхание. Нил в любом случае не останавливается, продолжая бежать, не зная куда, без маршрута, без цели, вперед, прочь от дома, от зеркал, от невыносимой мысли. Он мчится вдоль ярко освещенных гирляндами улиц, где праздничные огни расплываются в его влажном взгляде в цветные мазки, вдоль темных дворов и шумных проезжих частей, где фары машин выхватывают случайных прохожих. Легкая ткань толстовки мгновенно пропитывается ледяной, пронизывающей сыростью декабрьского воздуха и прилипает к разгоряченной коже, но он этого почти не чувствует. Ноги сами несут его — по знакомым, десятки раз исхоженным переулкам, мимо сверкающих навязчивым блеском витрин, через переполненные предпраздничными покупателями площади. Но Нил не останавливается, потому что сейчас остановка — это мысль, которую он не может, не хочет себе позволить, поэтому он бежит, вгоняя в легкие колючий холод, пока в груди не начинает колоть острой, знакомой болью, а дыхание не рвется из горла хриплыми, сдавленными рывками, каждый из которых парит в морозном воздухе густым облаком. Он останавливается только тогда, когда ноги сами собой замедляют ход, а перед его затуманенным взглядом возникает знакомая, тускло светящаяся вывеска — «Эдем». Нил не думает дольше секунды. Он просто вваливается внутрь, с силой распахивая тяжелую дверь, и едва не сбивает с ног кучку громко смеющихся, нарядных девушек, толпящихся у входа. Воздух внутри густой, неподвижный, насыщенный запахом дорогих духов, табачного дыма, кожи и сладковатым, пряным ароматом праздничного глинтвейна, варящегося за стойкой. И за этой самой стойкой, медленно, с сосредоточенным видом протирая низкий бокал белой тряпкой, стоит Эндрю. Эндрю поднимает глаза и смотрит на Нила — запыхавшегося, растрепанного, с посиневшими от холода губами. Его лицо остается неподвижным, но правая бровь чуть приподнимается, когда Нил делает несколько шагов вперед и останавливается у самой стойки, тяжело дыша. Эндрю медленно отставляет бокал. — Рождественское чудо, — произносит он своим плоским, безэмоциональным, привычно саркастичным голосом, который прорезает воздух бара. — Я не стал вносить тебя в черный список. Нил не отвечает, но он подходит к стойке ближе, вплотную, его взгляд скользит по полированному дереву, и он хватает первую попавшуюся стопку с ближайшего подноса для подачи — что-то янтарное, густое, сильно пахнущее специями и дубом. Не глядя, не думая снова, он опрокидывает ее в горло одним резким, отчаянным движением. Жидкость обжигает пищевод и желудок, шершавым теплом расходясь по всему телу, но он даже не морщится, лишь с силой глотает, чувствуя, как к глазам снова приливают только что высохшие слезинки. — Я все равно возьму с тебя деньги за это, — говорит Эндрю, наблюдая за ним без малейшей тени интереса или удивления, будто такие появления для него в порядке вещей. — И за следующую тоже. Нил никак не реагирует на слова. Он ставит пустую, еще теплую стопку на влажное от пролитых напитков дерево стойки и тут же хватает вторую, такую же полную, выпивая ее следом. — Ты в норме? — наконец уточняет Эндрю, и в его ровном, как лезвие, голосе на этот раз проскальзывает едва уловимая, но различимая тень чего-то иного — не сочувствия, нет, но того, что не является полным, тотальным безразличием. Настороженного любопытства, может быть. — Нет, — выдыхает Нил и качает головой, но уже не подносит третью стопку ко рту. Его голос звучит хрипло, сдавленно, будто ржавый гвоздь по старой доске. Нил шарит в кармане джинсов, его пальцы, закоченевшие от бега и холода, нащупывают смятые бумажки. Он достает деньги — несколько случайно завалявшихся купюр, явно больше, чем нужно за два или даже три шота, но ему сейчас не до подсчетов. Он протягивает их через стойку, кладет смятые купюры и поднимает взгляд на Эндрю. Горло его пересохло, в голове гудит от бега и отчаяния и алкоголя, и он вообще не уверен, что именно собирается сказать, какие слова смогут выразить ту кашу в его голове. Но слова уже подступают к горлу, тяжелые и неотвязные, обгоняя разум, требуя выхода наружу: — Я вдруг понял, что очень много знаю о тебе. — Сомневаюсь, — мгновенно парирует Эндрю, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. Но его глаза, темные и нечитаемые, сужаются, становятся внимательнее, острее, сканируя лицо Нила с новой интенсивностью. — У тебя есть кузен Ники, — начинает Нил, и слова льются из него, как вода из прорванной плотины, — и брат-близнец Аарон. — Это не новость, если у тебя есть доступ в интернет, — отвечает Эндрю сухо, но Нил не дает ему себя прервать, повышая голос, перекрывая барный шум. — А у кузена есть жених — немец Эрик, огромные футболки которого ты постоянно воруешь, потому что у тебя странный вкус, — продолжает Нил, и он видит, как плечи Эндрю слегка, почти незаметно напрягаются. — Ты любишь готовить, если это что-то веганское и сложное, но тебе не нравится разделывать мясо, — говорит Нил, и сейчас он уже не может остановиться, — Ты слушаешь кассеты с Tindersticks и The Cure, а твой психотерапевт — это самая близкая к понятию матери женщина, и она одна из четырех людей, которых ты бы ни за что не хотел разочаровать. Эндрю нервно, резко выдыхает — короткий, свистящий звук, будто он получил неожиданный удар в солнечное сплетение, вышибающий из легких весь воздух. Его пальцы непроизвольно впиваются в гладкий, прохладный край деревянной стойки и сжимаются так сильно, что костяшки резко выступают и белеют под натянутой кожей. — А вот это уже жутко, — произносит он, и его голос теряет всю прежнюю плоскую интонацию, в нем теперь слышится низкое, опасное напряжение. В его глазах — не просто настороженность, а настоящая угроза, за которой, однако, мелькает вспышка тревоги. — Откуда ты это знаешь? Следил за мной? Нил в ответ только улыбается — без капли веселья или радости, а лишь кривая гримаса, которая искажает его лицо, подчеркивая резкость скул и тень под глазами. Он поднимает третий, еще нетронутый шот вверх, к тусклому, желтоватому свету барных ламп, ловя блики, позволяя жидкости переливаться теплым, обманчивым золотом, будто в ней заключена не дешевая горечь, а какая-то далекая, невозможная надежда. — Я же рыжий, — говорит он, и его голос звучит странно, почти певуче, с какой-то отрешенной забавой. — Ведьмы в роду, знаешь ли. Нил наклоняется над стойкой, опираясь локтями на полированное дерево, и сокращает расстояние между их лицами до минимума — до пары сантиметров, так что он начинает чувствовать на своей коже слабое, но отчетливое тепло, исходящее от Эндрю, и улавливает легкий запах мыла, сигарет и чего-то еще, сугубо личного, что он уже чувствовал в прошлый раз. Он делает это движение уже зная, что Эндрю не пустит в ход ножи, если может избежать физического насилия; зная, что под плотными черными повязками на его запястьях скрываются старые, бледные шрамы, история которых ему лишь отчасти известна; зная, что татуировка, выглядывающая из-под рукава его футболки, — это не просто рисунок, а одна непрерывная, бегущая по коже линия с несколькими ответвлениями. Он знает все это, как свои пять пальцев, и от этого глубинного, интимного знания, не имеющего права на существование в этой реальности, внутри него разрывается тихое, щемящее и совершенно безнадежное желание — желание, которое не имеет выхода и не может его иметь. — Я даю тебе предсказание, Эндрю Миньярд, — произносит Нил торжественно, шепотом, который, однако, прекрасно слышно сквозь приглушенный гул музыки и смеха. — Когда-нибудь — может быть скоро, может быть нет, но ты найдешь человека, которому ты сможешь доверять. Этот человек полюбит тебя, как бы ты этого ни боялся, со всеми твоими трещинами, осколками и колючками. — Нил делает паузу, и его голос становится еще тише, сжатым и сиплым. — Ты тоже сможешь его полюбить, — говорит он, отводя взгляд в сторону, к ряду бутылок на полке, лишь бы не видеть выражения глаз Эндрю в этот миг. Но через секунду, с усилием воли, он снова смотрит на него, прямо и открыто. — Ты будешь счастлив, Эндрю. — Ты что ли про себя? — спрашивает Эндрю после короткой, тяжелой паузы, и в его голосе звучит не злость, а усталое, искреннее недоумение и даже капля растерянности перед этой необъяснимой исповедью. Нил в ответ горько усмехается — его губы растягиваются в кривую, безрадостную линию, не достигающую глаз. Но внутри него, после этого выплеснутого монолога, наступает странная, ледяная, кристально чистая ясность. Как будто он вывернул наизнанку всю свою душу, выплеснул наружу весь накопившийся за месяцы яд, всю немую, точившую его изнутри боль, и теперь внутри осталась только огромная, звонкая пустота, в центре которой неоспоримое и окончательное понимание. — Нет, — говорит Нил, как окончательный приговор самому себе. — Я уже люблю кого-то другого. Он залпом выпивает третий шот — жидкость обжигает горло уже не так сильно, просто проходит по нему горячей, знакомой дорогой. И наконец-то, с опозданием, долгожданное алкогольное тепло добирается до самых дальних оконечностей его тела — до кончиков пальцев на ногах, зажатых в мокрых кроссовках. Именно это отстранение, эта химическая смелость, рожденная в пробирке из спирта и отчаяния, дает ему последний, решающий импульс. Ему нужно кое-что сделать, прямо сейчас, пока это тепло не ушло, пока эта искусственная храбрость не растворилась в крови, не унеслась прочь с каждым ударом протрезвляющего сердца. Поэтому он отталкивается от липкой, прохладной поверхности стойки, оставляя на ней отпечатки своих влажных ладоней, и уходит; уходит от бара, от Эндрю, от своего собственного жалкого признания, повисшего в воздухе между ними. Он уходит, чтобы вернуться туда, откуда сбежал, потому что он отказывается бегать снова. Нил бредет обратно по тому же маршруту — сначала быстрым, неровным шагом, потом, когда холод снова пробивается сквозь алкогольную завесу, ускоряет темп до неуверенной трусцы. Он трезвеет с каждым шагом, с каждым вдохом морозного воздуха, и трезвость приносит с собой мысль о том, что в следующий раз он обязательно возьмет такси. Он взбирается по знакомой, плохо освещенной лестнице своего подъезда, цепляясь за перила, потому что ноги все еще не совсем слушаются; нащупывает в кармане ключи дрожащими, закоченевшими пальцами, долго пытается попасть в замочную скважину, и наконец щелчок возвещает о победе. Внутри пахнет чистотой и чуть сладковатым, угасающим запахом шампанского, оставшимся на дне бокала. Снаружи, в предрождественской ночи, грохочут и шипят фейерверки — праздничные залпы рассыпаются в небе цветными каскадами, и их блики, яркие и мимолетные, проскальзывают в окна, рассыпаются по зеркалам, бегают по стенам, множась и отражаясь друг в друге в его хрупкой зеркальной системе. Но Нил не смотрит на них, не следит за этим световым шоу, не задерживая взгляд ни на чем, он идет прямо в ванную, движимый одной-единственной целью. Звуки вечеринки из квартиры Эндрю полностью стихли — Нил не уверен, сколько времени его не было. Часа два или вроде того? На улице уже давно глубокая ночь — вероятно, вечеринка закончилась, гости уже разошлись. Дома ли Эндрю? В ванной, затаив дыхание, Нил вглядывается в пространство квартиры Эндрю, освещенное только мягким, разноцветным светом гирлянд, что висят на стенах и столах. Нил замирает, прислушиваясь, а потом он видит движение — смутное, плавное — в глубине комнаты. Он немного наклоняет голову, пытаясь поймать угол обзора, меняя перспективу чтобы.. Увидеть их. Эндрю и Нил. Они стоят в центре кухни Эндрю, в самом сердце той самой реальности, куда ему никогда не попасть. Их освещает мягкий, рассеянный свет и они не разговаривают, но Эндрю положил руку на шею двойника-Нила, и его пальцы медленно, почти лениво, с непривычной нежностью почесывают темные волосы на затылке. Нилу кажется, что он, здесь, способен почувствовать тепло этого касания тоже, призрачное эхо на собственной коже, будто нейроны в его мозгу, знающем этого человека наизусть, возбуждаются впустую, посылая сигналы в части его тела, которых никогда не коснется Эндрю. Они выглядят... мирно. Как два человека, которые нашли друг в друге тихую гавань после долгого плавания, стоя близко-близко, не замечая его, наблюдателя из параллельного мира, приглушенные редкими, доносящимися с улицы звуками поздних фейерверков и собственным, тихим, не слышным через стекло разговором. Нил прикладывает лоб к гладкому стеклу своего зеркала; холод мгновенно проникает через кожу, достигая кости, но это ничего — этот холод ничто по сравнению с тем, что творится у него внутри. Он стоит так, опираясь всем весом, и смотрит сквозь, будто надеясь, что силой одного лишь отчаяния сможет прожечь в нем дыру. Несмотря на то что уголки его глаз остро щиплет от так и не ушедших слезинок, несмотря на то что в горле стоит тяжелый, горячий, непроглоченный ком, мешающий дышать, сжимающий все внутри в тугой, болезненный узел, Нил закрывает глаза. — Ты будешь счастлив, — шепчет он, и слова эти выходят хрипло, с трудом, словно рвутся сквозь колючую проволоку. Он шепчет это как заклинание, как молитву, как обещание, губами касаясь холодной бесчувственной поверхности стекла, оставляя на ней мутный, быстро исчезающий отпечаток. Эндрю будет счастлив. Но, к сожалению, не с ним. Он отходит на шаг назад — медленно, как во сне, пятки скользят по гладкому кафельному полу. Его нога слегка задевает деревянную ножку табурета — того, который он оставил у раковины, когда развешивал гирлянды, кажется, целую вечность назад, в другой жизни. Нил наклоняется, не отрывая взгляда от зеркала. Его пальцы находят сиденье табурета и хватают его, сжимая так, что суставы белеют. Он чувствует его вес — не слишком тяжелый, но ощутимый, твердый, неоспоримо материальный. Достаточный. В глубине зеркала, как в застывшем аквариуме, как в кадре немого кино, плавает, светится и дышит сцена из другой, недоступной Нилу жизни — двое людей, две фигуры, двигающиеся дальше, прочь от кухни, почти что за руки. Картина идеальна, закончена, самодостаточна. Она не нуждается в нем. Он делает глубокий, дрожащий, натужный вдох. Воздух врывается в его легкие ледяным, режущим ножом, расширяя грудную клетку до боли, но это не важно. Боль от холода, дрожь в руках, сухость во рту — ничто из этого уже не имеет никакого значения. Он смотрит на картину последний раз, задерживая взгляд на точке, где пальцы Эндрю касаются руки другого Нила. За окном позади них и позади самого Нила тоже взрывается фейерверк, и все вокруг растворяется в разноцветных бликах — последнее, совершенное изображение, которое он уносит с собой, отпечатывает, на роговице глаза. Движение его руки не требует размышлений — оно просто случается — и табурет описывает короткую, тяжелую дугу в воздухе. Нил разбивает стекло вдребезги. 22 декабря, Пальметто, 17:04. Эндрю стоит на кухне рядом с Ники, в узком промежутке между островом и холодильником, и механически раскладывает тонкие ломтики сыра на широкой керамической тарелке, пока Ники возится рядом с канапе, утыкая их оливками и крошечными листиками базилика. Его руки выполняют задачу автоматически, но взгляд, рассеянный и упрямый, скользит мимо блестящих блюд, через шумную, постепенно наполняющуюся людьми гостиную, цепляется за прямоугольник дверного проема ванной. Там, где ему всегда виден Нил. Нил балуется — это единственное слово, которое приходит Эндрю на ум. Он стоит перед своим зеркалом в комнате, так что Эндрю видит одновременно его спину, напряженные лопатки под тонкой тканью свитера, в окне-проходе, и его лицо — в отражении зеркала напротив. Нил держит бокал с шампанским, слегка пританцовывает на месте под доносящуюся из квартиры Эндрю музыку — ритмичный, негромкий блюз, — и подмигивает Эндрю в отражении. У Нила на лице глупая, беззаботная, почти мальчишеская ухмылка — улыбка, которая растягивает его губы и заставляет щуриться глаза, наполняя их небесным светом, такая очаровательная, что у Эндрю на мгновение сводит скулы. Это непроизвольный, болезненный спазм, будто его ударили под дых — неожиданно и точно, вышибая из легких воздух и оставляя после себя горячий прилив внизу живота. Нил такой невероятно, несправедливо красивый. Боже. Эндрю прикрывает глаза, но на внутренней стороне его век уже отпечатан этот образ, эта новая стрижка, которая теперь открывает уши, но при этом небрежно, непослушно рассыпается темными, слегка волнистыми прядями на лбу, почти падая ему на брови, так что Эндрю хочется запустить пальцы, немного потянуть на себя и... Это просто нечестно. Эндрю опускает голову, притворяясь, что изучает узор на краю тарелки — мелкие, синие трещинки по белому фону, — чтобы скрыть непроизвольную, предательскую улыбку, которая изо всех сил пытается прорваться наружу, раз уж он не может скрыть предательское тепло, разливающееся по щекам и заставляющее уши наливаться розовым румянцем. Он сжимает челюсть, заставляя мышцы расслабиться, но уголки губ все равно упрямо, против его воли, тянутся вверх. — Ой, — раздается голос Ники прямо у его уха, слишком близко, слишком довольный и пропитанный сладким, ядовитым любопытством. Эндрю вздрагивает всем телом, но не отрывает взгляда от сыра, делая вид, что полностью поглощен процессом раскладки. — Смотри-ка, кто у нас сегодня довольный. Прямо ми-ми-ми, — Ники растягивает слова, намеренно сюсюкая, и в его бархатном голосе звучит откровенное, сладкое злорадство, которое Эндрю готов убить на месте. — Так рад провести с нами предрождественскую вечеринку, маленький кузен? Эндрю резко, как от прикосновения к чему-то горячему, отшатывается от него, отодвигая тарелку с сыром к центру острова. Его лицо в долю секунды снова становится гладкой, бесстрастной, отполированной маской, за которой ничего не прочитать. — Ники, — угрожающе шипит он, низко, чтобы не услышали уже подошедшие гости, но в его тоне нет настоящей, кипящей злости — только раздражение и смутное желание, чтобы его оставили в покое с его глупыми, личными реакциями. Эндрю пользуется моментом, когда Ники отвлекается на настойчивый, повторяющийся звонок в дверь, и быстро уходит, протискиваясь между первыми гостями, которые начинают заполнять квартиру, неся с собой холодный, колючий воздух с улицы, запах мокрой шерсти и парфюмерии, а также громкие, радостные приветствия. Его путь лежит прямиком в ванную — в единственное место, где сейчас есть хоть капля относительной тишины и где он может на секунду перевести дух, спрятаться от первого наплыва людей и, наконец, поболтать с Нилом и, наконец, разглядеть его поближе. Но по пути его перехватывает Эрик, конечно. Тот только что вошел, занесенный очередной порцией зимнего воздуха, с огромным, неуклюжим пакетом, набитым подарками в яркой бумаге, — будто они не увидятся снова буквально через два дня на самом Рождестве. Эндрю внутренне вздыхает, откладывая свой поход в ванную еще раз — ну, на пять минут, не больше, — чтобы проводить Эрика до Ники и бросить пакет в общую, растущую кучу маленьких гостевых подарков под осьминогом, которого Ники с гордостью нарек рождественской елкой. В итоге это отвлекает его надолго — гораздо дольше, чем стоило бы, потому что сначала ванную, естественно, занимают, потом Аарон ловит Эндрю у книжной полки и начинает с гордостью демонстрировать свои новые очки — специальные, с защитой от синего света компьютера, которые ему подарили в университете, на что Эндрю, скрестив руки, кивает, но позволяет своим мыслям уплыть туда, за дверной проем, где мелькает знакомая тень. А потом снова появляется Ники с двумя бокалами в руках — один с действительно хорошим, выдержанным виски, специально припасенным для Эндрю. Эндрю берет бокал, чувствуя, как холодное, тяжелое стекло приятно обжигает кончики пальцев, и откладывает свои намерения окончательно, решая, что может провести время с Нилом позже, как только все насладятся его неоценимым обществом — иронично, учитывая, насколько он для этого не старается. Эрик, как всегда, легко утягивает его в разговор о скучных, для всех остальных, вещах: о немецком налогообложении, о проблемах с логистикой в американском филиале его компании, предлагая решение, которое могло бы пройти. Эндрю снова уклоняется — уже в который раз — от слабых, но настойчивых попыток Ники подсунуть ему какую-нибудь «приличную» работу где-то кроме бара, втолковать ему, что его образование и острый ум — вещи, которые необходимо использовать, а не закапывать в землю за стойкой, разливая алкоголь скучающим незнакомцам. Эндрю отвечает уклончиво, переводит разговор, пьет свой виски и краем глаза продолжает наблюдать за дверью ванной комнаты, ожидая, когда она наконец откроется и освободит ему проход. Он почти заканчивает свой виски, развлекая себя перепиской с Рене, которая подтверждает, что приедет к нему завтра, прежде чем поехать к Стефани, но тут замечает, как из ванной, с покрасневшими ушами и странно блуждающим, отсутствующим взглядом, выходит Аарон. И прямо перед ним, протискиваясь в дверной проем только что освободившейся ванной, заходит Нил. В смысле, реальный Нил. Эндрю ставит реакцию «💀» на последнее сообщение от Рене, а после суёт телефон в глубокий карман своих джинсов, чувствуя, как холодный корпус проступает сквозь тонкую ткань. Он подходит к брату, который выглядит так, будто только что пережил небольшое, но сокрушительное землетрясение прямо посреди ванной комнаты, — до которого Эндрю, впрочем, сейчас абсолютно нет дела. Его собственные мысли крутятся вокруг другого, более насущного вопроса. — Какого хрена он тут делает? — спрашивает Эндрю тихо, но резко, сдавленно, кивая острым подбородком в сторону только что закрывшейся за Нилом двери. Его голос — это низкое шипение, которое режет праздничный гул как лезвие. Аарон моргает, словно только что очнулся от глубокого, странного сна, его щеки заливаются густым, багровым красным цветом еще сильнее, от кончиков ушей до линии челюсти. Эндрю намеренно, с силой, отгоняет от себя мысль о том, что Аарон выглядит не просто взволнованным, а именно странно взъерошенным — его обычно аккуратные светлые волосы всклокочены, как будто по ним только что провели чьей-то беспокойной рукой, а воротник его светлой рубашки помят и торчит вбок. Поэтому Эндрю раздраженно, сквозь плотно сжатые зубы, уточняет, впиваясь в брата взглядом: — Нил. Что здесь делает Нил? — О, — говорит Аарон, и его плечи заметно расслабляются, опускаются, будто вопрос коснулся чего-то совершенно другого, не связанного с тем, что только что происходило за закрытой дверью. — Ну, Ники убедил меня позвать Кевина, — бормочет он, избегая прямого взгляда и нервно поправляя свои очки на переносице. — А Нил, ну… он типа его брат? Или друг, я не очень понял. Они, вроде как, всегда вместе. Бля. Это не хорошо. Это точно не хорошо. Тот факт, что Нил — его Нил, — сейчас может увидеть свою копию напротив себя, вызывает в Эндрю немедленное, нарастающее, холодное беспокойство, сжимающее его внутренности, обоснованное, учитывая, насколько Нил нервный парень. Эндрю не собирается надеяться на слепой случай или хрупкое везение — уж точно не в его ситуации. Поэтому он решает действовать превентивно: выловить зеркального Нила сразу после того, как выйдет копия, и как-то смягчить удар, попросить его задержаться и успокоить, если придется. Эндрю не ждет. Ожидание — это чужая стратегия, пауза для тех, кто еще верит, что время что-то расставит по местам. Для него же каждая секунда сейчас — это дыра, в которую проваливается контроль. Он бросает Аарона на середине фразы и движется к двери ванной, останавливаясь так близко, что грудь почти касается деревянной панели, и чувствуя под ногами мелкую вибрацию от басов, доносящихся позади. Воздух здесь гуще, пахнет парфюмом гостей и влажным теплом, вытекшим из-под двери. Он стучит. Не приглашая, а требуя — три отрывистых, сухих удара костяшками среднего и указательного пальцев. Звук резкий, как выстрел, и растворяется в общем гуле, не оставляя после себя ничего, кроме упрямого молчания из-за двери. Эндрю стискивает челюсть, так сильно, что на скулах играют жвалки. Он стучит снова — уже не просто громче, а с той сдержанной, методичной яростью, что давно и прочно поселилась у него под ребрами и теперь бьется о них изнутри, требуя выхода. После второго наскока дверь резко распахивается, и тяжёлая створка с глухим стуком врезается в ограничитель, проносясь в сантиметре от его лица. В проёме, залитом тусклым светом из ванной, стоит, ожидаемо, Кевин. Его волосы чуть всклокочены на висках, тёмный свитер помят на одном плече, а в глазах, поверх привычной, отточенной самоуверенности, плавают живое раздражение и что-то ещё — смущённое, личное, чего Эндрю видеть сейчас не хочется. — Эй, что за х... — начинает Кевин, но Эндрю уже проталкивается мимо, втискиваясь в узкий зазор между Кевином и косяком, задевая его плечом. Он почти сбивает с ног Нила, который выходит следом за Кевином, но не находит в себе сил задержать на нем взгляд. Эндрю вваливается внутрь, вжимаясь в проем плечом, и дверной косяк врезается ему в локоть — тупым, точным ударом, который проходит холодной волной до самой кости. Он не замедляется, не оглядывается, просто с силой закрывает дверь, отсекая всё сразу: и застигнутого врасплох Нила, и гул голосов, и давящий запах еды и духов, и саму вечеринку — весь этот шумный, душный, навязчивый мир, который он больше не в силах терпеть. Он поворачивается, облокачиваясь спиной о холодную дверь, чувствуя, как дерево передает вибрацию музыки в его позвоночник. И его взгляд, уже приготовившийся встретить отражение, привычное движение в зеркале, натыкается на пустоту. Квартира Нила пуста. Гирлянды, которые тот сам развесил, всё ещё висят, плетясь по верхнему краю зеркала, и их холодные огоньки мигают в тишине размеренно, меланхолично, будто отмеряя время, которое не имеет значения. Свет в основной комнате за стеклом горит, отбрасывая на пол знакомые желтые квадраты — неподвижные, безжизненные. Пластиковые тыквы с Хэллоуина переливаются дурацкими оранжевыми огоньками, и хорошо, что их ухмыляющиеся морды отвернуты от него. В раковине валяется одинокий, пустой бокал из-под шампанского, сама бутылка открыта и стоит рядом. Больше ничего. Ни движения, ни скользящей тени на краю поля зрения, ни приглушенного звука шагов или вздоха. Только статичная, вымершая картинка. Нил снова ушёл, очевидно. Эндрю медленно, с той обреченной плавностью, которую можно назвать почти трагичной, опускается на холодный край подоконника ванной. Его пальцы находят на полке смятую, полупустую пачку сигарет — бумага уже размякла от влажного воздуха. Он шарит по карманам, ничего не находит, опускает взгляд на пол, где, между ножкой полки и стеной, лежит дешевая пластиковая зажигалка, отсыревшая и холодная. Он поднимает ее, щелкает колесиком раз, другой — искры сыплются не сразу, но на третий раз слабое, желтое пламя вспыхивает, дрожит на сквозняке, позволяя ему прикурить. Первая затяжка — глубокая, обжигающая — заполняет легкие едким дымом. Это не приносит облегчения, но Эндрю его и не ждет, позволяя сигарете оставлять на языке горький, пепельный привкус и щемящее чувство пустоты где-то в районе солнечного сплетения. Он выкуривает одну сигарету до самого фильтра, чувствуя, как бумага начинает обжигать губы, и, почти не делая паузы, вытряхивает следующую. Серый пепел медленно нарастает на кончике, тяжелеет, и падает ему на темные джинсы, оставляя светлые пыльные пятна, и на грязный, покрытый известковым налетом подоконник, но Эндрю смотрит только на пустое, молчаливое зеркало напротив, на доказательство очередного побега, очередного разрыва. Пока он докуривает вторую сигарету, дверь в ванную со скрипом приоткрывается — он не закрыл ее на замок, — и в узком проеме, заполняя его собой, возникает силуэт Ники. На его обычно беззаботном, улыбчивом лице сейчас написано беспокойство, которое он мог бы скрыть, не знай Эндрю его достаточно долго. — Эй, Эндрю? — осторожно, почти шепотом спрашивает Ники, как только его взгляд падает на Эндрю, сидящего на подоконнике в облаке дыма. — Всё нормально? — спрашивает он, и в его голосе звучит очевидная, неподдельная тревога, явная попытка уловить и расшифровать то, что творится за каменной маской его кузена. Эндрю, даже не поворачиваясь к нему, молча кивает, даже если это довольно прозрачная ложь. Ники замирает на пороге на секунду, его взгляд скользит по сгорбленной фигуре кузена, по пеплу на коленях, по пустому бокалу в раковине. Потом он осторожно, стараясь не нарушить хрупкую границу тишины, делает шаг внутрь. Его плечо находит опору на дверном косяке, поза расслабленная, но не безучастная — наблюдательная, выжидательная. Он не говорит ни слова. Просто стоит и смотрит на Эндрю тем тихим, ненавязчивым взглядом, который выработал за последние годы, поняв, что слова здесь чаще всего бессильны. Поначалу Ники, конечно, пытался ворваться в их с Аароном жизнь со всей силой своей неуёмной, яркой натуры — громкий, вездесущий, навязчиво-заботливый. Он пытался засыпать их вопросами, шутками, подарками, пытался растопить лёд подросткового недоверия теплом своей отчаянной доброты, но чем усерднее он старался, тем глубже Эндрю и Аарон уходили в себя, за стены молчания и насмешливого отчуждения. Ники понял это не сразу — может, через месяц с Аароном, и примерно через год с Эндрю. Может, это понимание пришло к нему само, горьким осадком после очередной неудачной попытки, а может, тихий голос Бетси когда-то подсказал ему эту тактику — тактику тихого, ненавязчивого присутствия. Просто быть рядом, создавать своим молчаливым существованием якорь в бурной реальности, точку опоры, к которой можно вернуться, если захочешь. Именно это Ники и делает. Он стоит в дверном проеме, дышит тихо, позволяя дыму сигарет и тяжести момента заполнить пространство между ними. Он стоит, пока пальцы Эндрю, сжимающие почти догоревший окурок, не теряют свое ледяное, одеревеневшее напряжение, пока едкий, сладковатый запах табака не пропитывает насквозь маленькое помещение ванной, смешиваясь с запахом влаги и чистящих средств, пока сам Эндрю наконец не вздыхает — долгим, сдавленным выдохом, в котором, кажется, растворяется часть каменной тяжести. Эндрю резко стряхивает пепел с колен, отрывистым, почти злым движением, и медленно поднимается с подоконника. Мысль об уходе — о том, чтобы просто оставить вечеринку позади — проносится в его голове ясной, холодной вспышкой. Но прежде чем она успевает оформиться в решение, его взгляд снова, против воли, цепляется за темную поверхность зеркала. И мысль сменяется другой, более глубокой и упрямой: он не может уйти. Рано или поздно Нил вернется, а Эндрю обязан быть здесь, когда это случится. Когда он выходит из ванной, оставляя за дверью плотное облако дыма и молчание Ники, становится ясно, что вечеринка пережила свой пик и теперь дышит на спокойном, ровном выдохе. Самые шумные и активные гости уже сгрудились в центре гостиной, образовав живой, колышущийся остров на импровизированном танцполе — их силуэты сливаются в единую массу под быструю, пульсирующую музыку, которая теперь звучит чуть приглушеннее, уступив место голосам и смеху. Эндрю движется вдоль стены, ловко обходя разгоряченные группы, его плечо иногда задевает чей-то локоть или спину, но он даже не оборачивается, чтобы добраться до края кухни, где относительный порядок и полумрак, нарушаемый лишь мерцанием гирлянд. Воздух здесь прохладнее, пахнет остывшей едой, цитрусовой цедрой и слабым, но стойким запахом пива. У стойки, прислонившись бедром к столешнице, неподвижно замер Нил. Реальный Нил, конечно. Он уставился в пол, его взгляд прикован к одной точке на паркете, а длинные, нервные пальцы медленно, почти гипнотически вращают пустую бутылку из-под пива. Свет от разноцветных гирлянд, протянутых над окном и по кухонным шкафам, падает на него косо — он рассекает его профиль на части, окрашивая острый подбородок в мерцающий изумруд, высокую линию скулы — в глубокий фиолет, висок — в холодный голубой. Он превращен в статичную, задумчивую картину, написанную светом праздника и тенью собственного одиночества. Эндрю подходит ближе, вступая в пространство Нила, на что тот, впрочем, не реагирует. Эндрю открывает холодильник, берет оттуда бутылку воды для себя и, после секундного раздумья, еще одну бутылку пива, такую же, как та, что Нил держит в руках. Он открывает ее одним ловким, привычным движением, используя кончик ножа, который всегда носит с собой. Полную бутылку он ставит на стойку перед Нилом, в очевидном предложении. Нил хмурится на секунду, медленно отрывая взгляд от пола и переводя его сначала на Эндрю, а потом на новую, покрытую конденсатом бутылку. Его брови слегка сдвигаются, в глазах мелькает тень непонимания, смешанного с настороженностью. Но Эндрю не выдает в ответ ничего, откидываясь спиной к соседнему шкафу, чувствуя, как прохладное дерево давит на лопатки, и делает первый, долгий глоток воды, желая смыть отвратительный привкус. Нил, после паузы, которая тянется ровно столько, сколько нужно, чтобы оценить ситуацию, берет новую бутылку. Он не открывает ее, а снова начинает медленно вращать в пальцах, изучая этикетку, будто впервые видя этот сорт пива. Эндрю наблюдает за этим краем глаза, думает несколько мгновений, взвешивая варианты в голове, как шахматные ходы, и в итоге решает остаться, предполагая, что ничем не рискует. Они оба не пьют, оба молчат, застыв в этом странном, неловком моменте. Они оба наблюдают, как гости начинают потихоньку расходиться — кто-то собирает пальто и шарфы, чтобы уехать, кто-то, громко и раскатисто смеясь, тянется к выходу, увлекая за собой других подышать колючим воздухом на улице. А на фоне этого медленного распада Ники и кучка самых выносливых и веселых гостей устроили в центре гостиной танцпол, со стороны которого музыка бьется тяжелым, настойчивым пульсом, и этот ритм теперь странным образом совпадает с учащенным, глухим стуком в висках Эндрю — будто кто-то запустил в его груди метроном, отсчитывающий не секунды, а собственное беспокойство. — Ты знал? — внезапно спрашивает Нил, не поднимая глаз от вращающейся бутылки. Его голос звучит глухо, почти беззвучно, едва перекрывая шум музыки, но Эндрю слышит каждое слово отчетливо, как будто они произнесены в полной тишине. Эндрю поворачивает голову, следуя за направлением взгляда Нила. Тот смотрит не на него, а на танцпол, точнее, на его край, где, забыв про всех, стоят Аарон и Кевин, тесно прижавшись друг к другу, образовав в шумной толпе свой собственный, маленький, отгороженный от общего веселья мир. Кевин что-то говорит, наклонившись к самому уху Аарона, его губы почти касаются кожи, и Аарон в ответ прячет лицо у него на плече, как будто пытается скрыть улыбку. Эндрю непроизвольно морщится, не желая видеть этого, ну, этого. Боже, даже чирлидерша была бы лучше, чем глупый спортсмен. — Нет, — отвечает он честно и сухо, без прикрас, возвращая взгляд к Нилу. Нил в ответ усмехается — короткий, хриплый, отрывистый звук, вырывающийся из его груди. В этом звуке слышится не злорадство и не насмешка, а скорее какое-то странное, горькое веселье, смешанное с усталостью и, возможно, пониманием. Эта реакция, такая неожиданно знакомая, такая живая и такая точная копия той, что он привык слышать из-за зеркала, заставляет что-то в постоянно напряженных, собранных в тугой узел плечах Эндрю слегка, почти незаметно ослабнуть, выпуская маленькую порцию того внутреннего давления, что копилось весь вечер. Комната потихоньку пустеет. Ещё одна группа малознакомых людей, чьи имена Эндрю даже не пытался запомнить, с громким, перекрывающим музыку смехом и перекрикиваниями вываливается в прихожую. Они толпятся у двери, натягивая на ходу куртки и наматывая шарфы, собираясь двинуться к площади — посмотреть на обещанный салют. Их голоса постепенно удаляются за дверь, и вместе с ними из квартиры уходит последняя волна праздничного шума. Остается лишь приглушенный, монотонный гул оставшихся разговоров, так что Ники, тонко уловив это изменение атмосферы, подходит к колонке у стены, наклоняется, его пальцы на секунду замирают над сенсорной панелью, а затем нажимают. Резкие, навязчивые биты обрываются на половине, и их место занимает медленная, меланхоличная инструментальная композиция. Нил цокает языком, закатывая глаза с преувеличенным отвращением, глядя, как Кевин обнимает Аарона за талию. — Это просто глупо, — бормочет он, и в его голосе сквозит обида. — Теперь мне придется смотреть, как Кевин обжимается с твоим братом. Бросил меня ради блондина. Эндрю фыркает тоже, не сдерживаясь на этот раз. — Аарон крашеный, — парирует он, и в его тоне звучит плохо скрываемое удовольствие от этой мелкой очевидной лжи. Нил в ответ улыбается — впервые за этот вечер по-настоящему, не как гримаса или защитная усмешка, а как спонтанное, легкое движение мышц, от которого уголки его глаз чуть прищуриваются и становятся мягче, появляются мелкие, почти невидимые лучики-морщинки. И в этой улыбке, такой неожиданной и такой уязвимой, Эндрю видит что-то знакомое до боли — отголосок другого выражения, другого смеха, — что заставляет его продолжить, вытолкнув слова наружу прежде, чем холодный аналитический ум успевает их обдумать и остановить. — Ты вовсе не обязан проводить всё своё время только с Кевином, знаешь? — говорит он, и его голос становится тише, гуще, почти приватным в полупустой, погруженной в полумрак кухне, где теперь слышны лишь приглушенные отголоски музыки. — Мог бы проводить его с семьёй, или завести других друзей в универе. Для разнообразия. Нил тяжело выдыхает — длинный, усталый выдох, будто выпускающий из груди не воздух, а груз лет, — и откидывает голову назад, упираясь затылком в шкафчик за собой. Его взгляд, пустой и расфокусированный, блуждает по потолку, по трещинке в штукатурке, по тени от абажура. — Всё сложно, — бормочет он, и отставляет бутылку на край стола. — Ты делаешь это сложным, — мягко, но неумолимо говорит Эндрю, констатируя простой, безжалостный факт. В этот момент снаружи, с площади, раздаётся первый, глухой хлопок, от которого чуть вздрагивают стекла в рамах, а за ним — протяжный, нарастающий свист, врезающийся в ночную тишину. Фейерверк. За широким окном кухни ночное небо, до этого чёрное и беззвёздное, внезапно расцветает — сначала ослепительным, холодным синим веером, который рассыпается тысячами искр, затем ярко-зелёным шаром, расплывающимся как ядовитое облако, потом золотым, медленным дождём, стекающим по бархату темноты. Со стороны реки доносится приглушённый гул толпы, а из гостиной — восторженные крики Ники и оставшихся гостей, которые с шумом и смехом устремляются на улицу, утаскивая за собой в этот поток и Кевина, и Аарона. Но Эндрю не смотрит на огни, не следит за движением людей. Его внимание, всё его существо, приковано к Нилу. Нил замирает, будто превращается в статую, его тело цепенеет в неестественной неподвижности, пальцы, только что расслабленно лежавшие на прохладной столешнице, судорожно сжимают друг друга, впиваются в собственную кожу так, что костяшки резко выступают и белеют. Его дыхание, секунду назад ровное и глубокое, срывается — становится поверхностным, частым, неровным, хриплым; воздух входит и выходит короткими, бесполезными рывками, не наполняя легкие, а лишь царапая горло. Гипервентиляция накрывает Нила внезапно и безжалостно, как ледяная морская волна, смывая в одно мгновение все остатки контроля, ясности, связи с реальностью. Эндрю останавливается на долю секунды, на одно короткое, растянувшееся до предела мгновение, теряясь, увидев эту реакцию здесь, в своей кухне, в своей реальности, а не в отражении стекла, а затем он делает шаг вперёд, преодолевая небольшое расстояние между ними, и его рука осторожно, медленно, чтобы не спугнуть, не усугубить, тянется к Нилу. Ладонь раскрыта, пальцы расслаблены — Нил видит это движение сквозь пелену нарастающей паники, и его тело отвечает слабым, почти незаметным кивком — едва ли контролируемым, но всё же дающим то разрешение, которого для Эндрю вполне достаточно. Эндрю опускает руку. Его пальцы находят затылок Нила — кожу, уже ставшую теплой и влажной от внезапно выступившего холодного пота. Под подушечками пальцев — рельеф черепа, пушистые темные волосы. Он мягко, но с неоспоримой твердостью наклоняет голову Нила вперед и вниз, заставляя того согнуться в плечах, опустить острый подбородок почти к груди. Фокусирует его взгляд на трещинке в полу под их ногами, на чем-то твердом, реальном, близком. — Дыши, — говорит Эндрю тихо, почти шёпотом, прямо над его ухом. — Выдыхай, Нил, давай. Он чувствует под пальцами, как всё тело Нила дрожит мелкой, частой, неконтролируемой дрожью, как будто по нему пропускают ток. Чувствует, как его дыхание рвётся и ломается о рёбра, застревая где-то в верхней части груди, поэтому Эндрю начинает дышать сам — глубоко, медленно, нарочито громко и ровно, создавая чёткий, размеренный ритм, звуковой якорь, за которым можно попытаться следовать, на который можно опереться. Он держит Нила, физически удерживая в этом мире, в этом моменте, не давая рассыпаться, пока салют за окном грохочет и сверкает, сотрясая воздух, пока пёстрые, безумные тени от огней бегают по стенам кухни, по их неподвижным фигурам, создавая сюрреалистичный, мимолётный театр теней. Дрожь Нила потихоньку стихает, превращаясь из конвульсивной в лёгкую, почти незаметную рябь. Дыхание становится глубже, хотя всё ещё сбивчивым, прерывистым, но уже достаточно нормальным, чтобы Эндрю почувствовал, как камень тревоги в его собственной груди слегка сдвигается, позволяя сделать полный вдох тоже. Он немного расслабляет хватку, но не убирает руку. — Насколько всё плохо, если ты паникуешь от фейерверков? — спрашивает Эндрю наконец, когда тишина в кухне снова становится относительной, нарушаемой лишь далёкими, приглушёнными взрывами. — Ни насколько, — выдыхает Нил, его голос сиплый, всё ещё восстанавливающийся, рождённый где-то в глубине груди. — Дело не в фейерверках. Дело в том, что каждый встречный видит, как всё плохо, видит, что со мной что-то не так, — говорит он слабо, почти механически проводя кончиками пальцев по краям шрамов на своих скулах, как будто нащупывая границы своей собственной ненормальности. Эндрю замирает на секунду, наблюдая за этим жестом. Потом его собственные пальцы, всё ещё вплетённые в волосы Нила, мягко, но решительно меняют положение, и он заставляет того поднять голову, выпрямиться. Нил немного сопротивляется — инерция согбенной позы, желание спрятаться, — но сила Эндрю неоспорима, его движение не агрессивно, но непререкаемо. Так что они оказываются лицом к лицу, так близко, что Эндрю видит каждый отдельный след влаги на слипшихся ресницах Нила, каждую бледную, чуть рыжеватую веснушку, рассыпанную по переносице и скулам, расширенные зрачки, в которых плавает отражение тусклого кухонного света. — Слушай меня, — говорит Эндрю, и его голос звучит низко, безжалостно ясно, прорезая остаточный гул в ушах Нила и далёкий рокот праздника. — Я точно знаю, что у тебя есть всё, чтобы быть в порядке, Нил. — говорит он и смотрит прямо в его глаза, не отводя взгляда, намереваясь донести до этого, реального Нила тот же необходимый урок, который он когда-то, через стекло, донес до другого. — Тебе пора перестать бегать от призраков. Нил смотрит на него; глаза, еще мутные и влажные от недавней паники, красные по краям от напряжения, теперь медленно, с усилием фокусируются. Они цепляются за лицо Эндрю как за единственную твердую точку в колеблющемся мире — за резкую линию скулы, за бледную кожу, за отстраненный разрез глаз. А затем взгляд Нила скользит — не вверх, навстречу взгляду Эндрю, а вниз, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, прежде чем останавливается на его губах. Задерживается там, изучая тонкую, чуть асимметричную линию, легкую сухость кожи, едва уловимую напряженность. В этом затянувшемся взгляде Нила вспыхивает и начинает разгораться что-то новое, еще сырое — что-то голодное, отчаянное, соблазнительно близкое и невероятно опасное. Это не просто взгляд — это молчаливый, настойчивый вопрос. Это немое приглашение, обрыв, край пропасти, которая внезапно, в этот миг, кажется не холодной и пугающей, а глубокой, темной и невыразимо манящей. Эндрю чувствует, как что-то отзывается внутри него на этот взгляд — не мыслью, а чистой, животной физиологией. Теплый, тягучий импульс пробегает где-то глубоко внизу живота, сжимаясь в тугой узел, внезапное, острое желание сократить эти последние сантиметры, наклониться и проверить на вкус ту отчаянную, дрожащую надежду, что сейчас пылает в глазах другого человека. Он так сильно хочет... Он делает шаг назад, ровно, контролируя каждый мускул. Он разрывает эту внезапно натянувшуюся между ними, почти осязаемую нить напряжения — тихо, беззвучно, но безвозвратно. Он не позволяет себе продвинуться дальше, не дает этой искре, высеченной из страха и одиночества, превратиться в настоящее, поглощающее пламя. Вместо этого его рука опускается в карман джинсов, достаёт телефон из кармана, смахивая сообщение Рене, а его пальцы быстро, почти автоматически скользят по холодному стеклу экрана, ища приложение. — Всё, — говорит Эндрю, и его голос снова становится плоским, деловым, лишённым всех тех оттенков, что звучали в нём секунду назад. — Тебе нужно поехать домой и выспаться. Нил колеблется минуту, его взгляд всё ещё прилип к Эндрю, в нём мелькает тень разочарования, обиды, усталого понимания. Но в итоге он отодвигается тоже, проводит широкой ладонью по влажному, вспотевшему лбу, откидывая длинные, выбившиеся пряди назад, и кивает. Эндрю кивает в ответ, уже заказывая машину, и сразу же начинает двигаться к выходу из кухни, слегка цепляя рукав Нила по пути. Он как раз закрывает за собой дверь в прихожую, отсекая шум музыки и остатки интимности кухни, когда за его спиной, в ночи, взрывается особенно громкий, многослойный фейерверк — такой яркий, будто раздается прямо в комнате. Эндрю закрывает дверь. Они стоят внизу, на промерзшем тротуаре, молча и неловко, потому что Эндрю даже не взял с собой сигарет, только на ходу натянул на плечи пальто поверх рубашки, так что они теперь просто ждут машину, неподвижные и тихие. Их дыхание вырывается густыми, быстро тающими клубами пара и растворяется в морозном декабрьском воздухе; свет из окон квартир, расположенных выше, падает на них косо, дробится на асфальте, выхватывая из темноты резкие тени и бледные лица; тишина между ними густая, почти осязаемая, наполненная невысказанными словами, усталостью и остаточным, липким эхом только что пережитой паники. Машина подъезжает точно в срок — тихо, только желтый свет ее фар разрезает ночную мглу, выхватывая из темноты их силуэты. Эндрю, движимый неожиданной вежливостью, не уверенный, когда еще можно или нужно заговорить, делает шаг вперед, чтобы открыть для Нила заднюю дверь такси. Но прежде чем Нил наклоняется, чтобы сесть внутрь, в этот последний, пограничный миг перед расставанием, что-то заставляет Эндрю протянуть руку, опуститься на запястье Нила — на тонкую кожу, под которой явственно прощупывается твердый выступ кости и быстрый, сбивчивый, все еще неровный пульс. Он не хватает, но давит достаточно, чтобы заставить Нила обернуться. Нил поднимает на него уставшие, опустошённые глаза — глаза, в которых ещё плавает отражение недавнего страха и странной, непонятной надежды. Он ждёт, что Эндрю скажет, — всегда терпеливый, всегда такой выносливый, всегда такой умный в своём молчаливом понимании, — и Эндрю просто не может отпустить его вот так, без последнего слова, без какого-то объяснения, которое, как он понимает, нужно в первую очередь ему самому. — Нил, — говорит он, перекатывая короткое, ёмкое имя по языку, ощущая его знакомый вкус и странную чуждость в этом контексте. — Ты же понимаешь, что всё в порядке? — Ну, — говорит Нил слабо, пожимая одним плечом в неуверенном, притворно-безразличном жесте. — Не считая того, что я напугал тебя истерикой... — Я о том что было после, — просто, без колебаний, отвечает Эндрю. И Нил смотрит на него с нарастающим недоверием, с немым вопросом в прищуренных глазах, так что Эндрю вынужден сглотнуть плотный, колючий ком, который внезапно подкатывает к горлу и мешает дышать. Он делает короткий, резкий выдох, и слова вырываются наружу, будто их выталкивает давление изнутри. — Есть человек, на которого ты просто очень похож. — произносит он, и голос его звучит непривычно хрипло. Нил приподнимает бровь — насмешливый, недоверчивый жест, который так знаком Эндрю по другому лицу, по другим обстоятельствам, но Эндрю не даёт этому себя прервать, не позволяет сарказму или отчаянию Нила сбить его. — Вы правда очень-очень похожи, — продолжает он, заставляя каждое слово звучать чётко, весомо, как гвоздь, вбиваемый в собственный гроб иллюзий. — Но он очень, очень далеко от меня. Я вряд ли смогу когда-нибудь приблизиться к нему по-настоящему. — Он делает паузу, ловя дыхание, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. — Но я точно не собираюсь заменять его тобой, Нил. Он поднимает взгляд, чтобы посмотреть Нилу прямо в глаза, увидеть все то, что он уже видел раньше, но прямо сейчас он так же твердо знает, с ледяной, неопровержимой ясностью, что это — не то же самое. Эти глаза смотрят на него из другой головы, за ними — другая история, другая жизнь, прожитая без его ведома. Это другая вселенная чувств, к которой у него нет и не будет ключа. Эндрю выдыхает — долгий, дрожащий выдох, в котором растворяется последнее внутреннее напряжение, последняя искра сомнения. Он отпускает запястье Нила, разжимая пальцы, чувствуя, как под ними на мгновение остается отпечаток его кожи, шершавой от холода. Он отступает на шаг назад, создавая между ними необходимое расстояние. Пространство, которое теперь будет разделять их всегда. Наступает пауза. Длинная, тягучая, наполненная гулом работающего на холостых мотора такси и далеким, приглушенным эхом праздника. Нил смотрит на него, не моргая, и в его взгляде, медленно, как проявляющаяся на старом фото растворе картина, проступает понимание. Он делает глубокий, сбивчивый вдох, а затем выдыхает — и из его груди вырывается длинный, дрожащий клуб белого пара, который тут же разрывается и растворяется в холодной ночи, унося с собой последние, хрупкие призраки непонимания. — Спасибо, Эндрю, — говорит он тихо, почти шепотом, так что слова едва различимы сквозь уличный шум. — Спасибо за честность. Нил садится внутрь, скрываясь в полумраке салона; дверь захлопывается с глухим звуком и машина плавно трогается с места, красные огни задних фонарей загораются, медленно удаляются, становятся двумя тусклыми точками, которые затем растворяются в темноте переулка, увозя с собой напряжение, все несказанные слова и призрак другой, более простой, но не нужной Эндрю ложной возможности. Эндрю остается один. Он чувствует, как холод окончательно пробирается сквозь тонкую шерсть пальто, впивается в кожу на запястьях и шее, заставляет зубы слегка постукивать друг о друга, но это внешний холод, с ним можно бороться, его можно перетерпеть. Внутри же — совсем другое. Его сердце сжимается в груди тугой, болезненной судорогой и бьется отчаянной, беспорядочной барабанной дробью — глухой, быстрой, отдающейся оглушительным стуком в висках. Это больно, разумеется, это больно. Отпускать всегда больно, даже если отпускаешь то, чем никогда по-настоящему не владел — лишь призрак возможности, мираж в чужой реальности, но вместе с этой острой, режущей болью приходит и странное, кристально чистое чувство освобождения. Как будто тяжелый, невидимый камень наконец скатился с его груди, открыв доступ воздуху. Он сделал правильный выбор и теперь у него осталась только одна задача, одна цель, которая горит в нем ярче любого предновогоднего фейерверка — ему нужно поговорить с Нилом, со своим Нилом, — и признаться наконец в том, что уже давно стало очевидной правдой для них обоих, но так и осталось невысказанным, запертым в стекле. Эндрю почти бежит по лестничному пролету, проскакивая по две-три ступеньки за раз, не замечая ничего вокруг — ни противного скрипа обуви, ни густого запаха затхлости и старой краски, витающего в подъезде, ни приглушенных, бубнящих звуков людей, доносящихся из-за чьей-то двери. Его мысли — это стремительный, неудержимый каскад фраз, объяснений, признаний, которые он наконец-то готов выложить перед Нилом. Он взбегает на свой этаж, всовывает ключ в замок своей двери почти на автомате и поворачивает его привычным, отработанным до мышечной памяти движением. И ничего не происходит. Ключ не поддается, не проворачивается до конца, застревая на середине хода. Эндрю хмурится, ощущая легкий, холодный укол где-то под ложечкой, но упрямо пробует еще раз — сильнее, давя на холодный металл всем весом тела, вжимая плечо в дерево двери. Раздается неприятный, сухой, скрежещущий звук — металл, скребущий о металл. Он замирает, потом наклоняется ниже, почти припадая к самой двери, чтобы увидеть... Это не его замок. Это старый ржавый замок, который Эндрю заменил еще в первый день, когда... Сердце замирает на долю секунды, будто проваливаясь в ледяную бездну, а потом начинает колотиться с бешеной, глухой, неровной частотой, отдаваясь оглушительным стуком в висках и перехватывая дыхание. Потому что пазл — этот абсурдный, невозможный пазл — вдруг сходится, щелкает на место, срабатывает с неопровержимой ясностью, хотя его мозг все еще отказывается обрабатывать информацию целиком. Эндрю бежит обратно вниз по лестнице, почти спотыкаясь на поворотах, хватаясь за липкие, холодные перила, выскакивает на улицу, в колючий, обжигающий легкие морозный воздух. Он озирается, его взгляд мечется по спящим, темным фасадам, по черным провалам подъездов, и затем впивается в одно-единственное окно — окно своей гостиной. Из темноты за стеклом на него смотрят глупые, ухмыляющиеся мордочки пластиковых тыкв. Тех самых тыкв, которые развешивал Нил. Его Нил. Нил, который сейчас должен быть в своей параллельной вселенной, по ту сторону зеркала, но чьи гирлянды почему-то висят здесь, в этом окне, в этой реальности. Эндрю не может сдержать дрожи, которая пробегает по его рукам, по спине, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Это дрожь чистого, неразбавленного откровения, смешанного с паникой и безумной, пьянящей надеждой. Он срывается вперед, не думая, не планируя, повинуясь инстинкту, Эндрю бежит туда, куда, как он точно знает, бежит Нил, когда ему нужно спрятаться — в парк, к набережной, надеясь, отчаянно, до боли надеясь, что Нил побежал по своему любимому, самому частому маршруту — тому самому, что он в деталях описывал Эндрю сквозь стекло в долгие ночи. Эндрю скользит по обледеневшей тропинке, ведущей к набережной — его ноги находят лишь жалкие островки безопасного асфальта, все остальное покрыто зеркальной, коварной наледью, так что он несколько раз неловко поскальзывается, его тело на мгновение теряет равновесие, руки инстинктивно взлетают в стороны, но он не падает, не останавливается, не может остановиться. Потому что впереди, у черной, неподвижной ленты реки, на фоне медленно гаснущих всполохов фейерверка, стоит одинокая фигура. Она неподвижна, опирается на холодное металлическое ограждение локтями, и ее силуэт резко вырисовывается на фоне темной воды и светящегося от городского зарева неба. Это Нил, даже с расстояния в полсотни метров, Эндрю видит, что это Нил — сжатые, напряженные плечи, втянутую в плечи голову, четкую, непривычно короткую линию затылка, короткую стрижку. Его. Его. Его. В груди что-то сжимается — короткий, болезненный спазм, — а потом тут же распускается горячим, почти невыносимым цветком, и этот взрыв чувств выталкивает Эндрю вперед, его ноги сами находят путь по скользкой земле, пока он не оказывается в нескольких шагах от неподвижной фигуры. Он подбегает так резко, с неконтролируемой силой, что не успевает затормозить и с размаху, всем весом, врезается грудью и вытянутыми вперед руками в холодное, покрытое колючим инеем ограждение. Тело его перегибается через металлический поручень в поясе, и тупой удар отдается во всем скелете глухой, неприятной вибрацией. И тут же он чувствует это — холодные, цепкие, сильные пальцы впиваются в толстую шерсть его пальто прямо у воротника и с силой оттягивают его назад, рывком возвращая на твердую землю, хотя Эндрю и не терял равновесия по-настоящему. Прикосновение это — внезапное, реальное, ощутимое — обжигает сквозь все слои ткани, словно оставляет на коже метку. — Эй, — хрипло и резко говорит Нил, и его голос звучит грубо, полным раздражения и усталости. — Ты с ума сошёл? Это плохое место для самоубийства, придурок. Глаза Нила в тусклом, желтоватом свете уличного фонаря горят не отраженным светом, а своим собственным, внутренним огнем — густой, ядовитой смесью ярости, невысказанной боли и полного опустошения, — но этот огонь длится лишь мгновение. Как только взгляд Нила фокусируется на лице Эндрю, вчитывается в знакомые, но сейчас абсолютно неуместные черты, пламя гаснет, заменяясь ледяным, острым непониманием. Он замолкает, замирает на месте, брови слегка сдвигаются, образуя мелкую, растерянную складку. Он, очевидно, не видит в Эндрю своего Эндрю. — Я не в настроении для шуток, — произносит Нил тихо, и его голос звучит плоским, безжизненным, выхолощенным тоном, в котором нет ни угрозы, ни приглашения к диалогу, и снова отворачивается к реке, словно стерев Эндрю из своего поля зрения, будто того и не было. Эндрю стоит, тяжело дыша, и каждый его выдох превращается в густое, быстро тающее облако пара, которое клубится вокруг его головы в холодном воздухе. Он смотрит на профиль Нила, освещенный больным, желтым светом фонаря — на острый, чуть вздернутый нос, на пухлые, сейчас плотно и недовольно сжатые губы, на резкую, красивую линию скулы. Он ждет, когда в небе над противоположным берегом, вдалеке, взорвется запоздалый залп фейерверка, расцветающий огромным, медленным, ослепительно серебряным пионом. Свет его падает на лицо Нила, и в эту долю секунды Эндрю видит все — разноцветные, мимолетные блики, танцующие в его широко открытых глазах; как эти глаза покраснели по самым краям; как его щеки и кончик носа обветрились на морозе и порозовели нездоровым румянцем, а губы побелели. Эндрю видит его, видит Нила, и, когда последние серебряные искры гаснут, растворяясь в темноте, и наступает еще более глубокая, звенящая тишина, он говорит. — Никаких шуток, — произносит Эндрю мягко, почти нежно, нарушая морозное безмолвие и гулкую пустоту, оставшуюся после салюта. — Но я задам тебе всего один вопрос. Нил слегка, почти незаметно, наклоняет голову в его сторону — не поворачивается всем корпусом, нет, он все еще смотрит в черную, неподвижную воду, в начинающийся у самого берега хрупкий лед, но угол его внимания неумолимо смещается. Он слушает. — Ну так, — начинает Эндрю, делая шаг ближе, так что между ними остаётся уже не больше десятка сантиметров. — Зачем ты тогда в коктейль столько лимона добавил? Нил поворачивает к нему голову, а после поворачивается и всем корпусом тоже, отрываясь от ограждения. Его глаза, до этого пустые и застланные тусклой пеленой холода и безнадежности, теперь широко распахиваются, в них вспыхивает не то чтобы узнавание, но что-то более дикое, более фундаментальное — острая, болезненная интенсивность внимания. Он изучает лицо Эндрю, как феномен, как аномалию, как воплощенную невозможность, что, по сути, так и есть. И в этом взгляде, медленно, как первые, робкие лучи рассвета, пробивающиеся сквозь густой, непроглядный туман, начинает проступать понимание — глухое, сбитое с толку замешательство, когда кусочки реальности начинают складываться в картину, которая не подчиняется никаким законам, но ведь они изначально и не были подчинены законам вселенной, не так ли? Понимание накатывает на Нила целой волной, от которой у него перехватывает дыхание и губы, побелевшие от мороза, слегка приоткрываются, выпуская в ледяной воздух короткое, бесформенное облачко пара, в котором тает последнее сомнение. — Но... как? — выдыхает он, и это не вопрос, требующий ответа; это стон, вырванный из самой глубины грудной клетки, это молитва, обращенная к хаосу, это беззвучный крик, поднявшийся из того места, где не осталось сил на сомнения. Нил делает движение — неуверенное, почти робкое, будто боится, что мираж рассыплется от одного неосторожного жеста, от прикосновения. Его рука поднимается в неподвижном воздухе, пальцы, покрасневшие от мороза и исчерченные знакомыми шрамами, тянутся к лицу Эндрю, но замирают в сантиметре от его щеки, дрожа так сильно, что эта мелкая, непрекращающаяся дрожь передается по воздуху, будто вибрация. Эндрю не отстраняется. Он даже не моргает, боясь спугнуть этот хрупкий миг, а после утыкается щекой в ладонь Нила, поднимает руки и накрывает ими ледяные щеки в ответ. Его ладони полностью закрывают холодную кожу, согревая ее своим стремительным жаром, и он чувствует под пальцами рельефы шрамов, которых так сильно хотел коснуться. Медленно, не отрывая взгляда от широко раскрытых, потрясенных глаз Нила, Эндрю наклоняется и целует его. Целует его холодные, слегка дрожащие, приоткрытые от изумления губы. Сначала — просто касание, осторожная проверка реальности этого момента, этого прикосновения, которое больше не отделено ничем — ни толстым, холодным стеклом, ни бездной пространства, ни барьером между мирами. Тепло его собственного рта встречается с Нилом и быстро рождает искру, взрыв, молнию, которая пронзает их обоих насквозь, прожигая начисто все слои защиты, сомнения и страха. Боже, какой же Нил глупый. Глупый, отчаянный, прекрасный, невозможный и наконец-то — наконец-то — настоящий. Эндрю целует его снова и снова, уже не проверяя, а утверждая, запечатывая этот момент в плоти и памяти, присваивая его себе по праву, которого ждал так долго. Он готов завернуть этого человека в складки своего пальто, в свою кожу, в самое нутро, согреть до самых костей, растворить в себе, но неспособный на это, он прижимается ближе, вплотную, так что между ними теперь действительно нет ничего — никакого стекла, только тонкие, ничего не значащие слои ткани. Где-то далеко, на другом берегу, в небе взрывается последний, грандиозный, прощальный залп фейерверка, освещающий их сплетенные фигуры, осыпает их лица, волосы, сцепленные тела мерцающими бликами. Эндрю видит это сияние, когда на долю секунды отрывается, чтобы перевести дух, — видит, как разноцветные огни отражаются в глазах Нила. Нил вздыхает ему прямо в рот — горячий, сбивчивый, влажный вздох, а его ладони, все еще холодные, скользят и впиваются в волосы на затылке Эндрю, втягиваются пальцами, с силой притягивая его обратно, ближе, еще ближе, будто пытаясь стереть и эти последние миллиметры, будто в паническом страхе, что расстояние может возникнуть снова. Эндрю даже не чувствует холода от его пальцев, он чувствует только жар. Жар, пылающий у него глубоко внутри, который теперь находит ответ — такой же яростный, такой же требовательный жар, идущий от Нила. Он чувствует только Нила. Теория Нила о глупых параллелях разбивается вдребезги прямо здесь, на этом промерзшем берегу — но не со звоном падающего стекла, а с тихим, влажным звуком, с теплым выдохом, растворившимся в морозном воздухе. Она раскусывается зубами, случайно столкнувшимися при неловком наклоне головы; она проглатывается с жадным, глубоким поцелуем, который на вкус как лед, растаявший на языке, как соль от слез, которых не было, и как медленное, неотвратимое тепло, поднимающееся из самых глубин, чтобы наконец сжечь последние сомнения в пепел.