Теория о параллелях

Это довольно сложно — найти Нила. Серьезно, даже если Нил — тот, что из зеркала, — прав в своем отчаянном предположении, и Нил — тот, что из реальности, — должен по какой-то высшей иронии судьбы встретить Эндрю, то это событие представляется почти невозможным, граничащим с абсурдом. Потому что, ну, вы вообще знаете Нила? Эндрю, например, уже точно успел узнать, что это не тот человек, который светится на карте социальной активности яркой, приветливой точкой, отмечая каждое свое перемещение в соцсетях — Нил, по большей части призрак с расписанием параноика и инстинктами загнанного зверя, особенно здесь, в реальности, где Эндрю не выдал ему персональную домашнюю работу из смеси арт-хаусного кино и его собственных сессий с Би, подворованных во благо состояния Нила. Нил не существует в публичном пространстве; он мелькает в нем урывками, как тень между деревьями, всегда на грани растворения, а весь его мир сводится к нескольким маршрутам: квартира — магазин — парк и набережная для пробежек — и, с непостижимым постоянством, прогулки с Кевином по четвергам и субботам, когда у того выходные. Это, по крайней мере, все, что известно Эндрю, а остальное — белое пятно на карте, которое Эндрю, однако, постепенно начинает штриховать. Последние дни, пока Нил с ним не разговаривает — не совсем так, на самом деле, он не не разговаривает, он попросту не открывает зеркало с тех пор, как пережил свою маленькую истерику, а Эндрю не рискует постучать в стекло и нарушить эту грань — именно в эти дни Эндрю постепенно раскачивает лодку. Итак, вместо того чтобы сидеть в своей ванной и пялиться на желтый плед, превратившийся в символ молчаливого провала, Эндрю начинает действовать так, как может — в попытках найти того, кто может стать ответом. Эндрю не фанат пеших прогулок — даже при всей красоте местности, — но его маршруты, обычно выверенные и практичные, теперь петляют, сворачивают в незнакомые переулки, огибают все парковые зоны и беговые дорожки, близкие к реке, потому что всё, что ему по сути известно — это то, что Нилу нравится свежий и влажный воздух. У него нет четкого плана — это бессмысленное занятие, он понимает. Шанс случайно наткнуться на конкретного человека в городе — минимален, но это лучше, чем пассивность, верно? В конце концов, может быть Нил прав. Именно поэтому сегодня — в четверг, когда у Аарона выходной, и он добровольно организовал их совместный поход в кафе — разум Эндрю больше занят невыполнимой задачей, чем тем, что ему говорит брат. Он сидит напротив Аарона в уютном, пропахшем кофе и корицей зале — совсем не лофт, слава богам, — но его взгляд автоматически скользит по лицам за стеклом, выискивая в потоке прохожих определенный набор черт, определенную походку или угол наклона головы, как и каждый последний день. Эндрю, конечно, кивает в такт монологу Аарона, издает согласные звуки, но его мысли — где-то там, на промерзших тротуарах, в серой дымке зимнего дня. Он представляет, где может быть сейчас Нил: бежит ли он по набережной, закутанный в пар? Или, не нарушая свой график, сидит в какой-нибудь другой, неизвестной Эндрю кофейне, в трех кварталах отсюда, вынужденный точно так же кивать в такт Кевину? Нил вообще мог бы остаться дома. Отрешенность Эндрю становится слишком плотной, слишком очевидной, и это аукается, естественно. Аарон, что бы вы о нем ни думали, не такой уж и глупый; он способен заметить разницу между настоящим безразличием Эндрю и его обычным, напускным игнорированием, поэтому, когда широкая ладонь Аарона со всего размаха обрушивается на поверхность стола, резким, оглушительным хлопком, похожим на выстрел, — это намеренный жест, призванный разорвать непробиваемый кокон, и он достигает цели. Звук заставляет Эндрю всем телом вздрогнуть, дыхание на секунду замирает где-то в горле, хотя Эндрю уверен, что не шелохнулся. Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по смятой и изгрызанной до состояния бесформенного пластикового комка трубочке в его стакане, где на дне остались лишь жалкие следы растекшегося ванильного коктейля, резко дергается вверх и натыкается на Аарона. Тот сидит, наклонившись вперед через стол, упершись локтями в столешницу, и хмурится на него из-под опущенных светлых бровей. Его лицо привычно искажено знакомой смесью раздражения и искренней, досады, которую он никогда до конца не умел скрывать. Конечно. Братское общение. Терапия для чайников, прописанная Бетси, которая, кажется, искренне считает, что все эти вымученные посиделки — хорошая практика для поддержания хоть какого-то подобия человеческих связей, которых близнецы были лишены большую часть своей жизни. Хотя, Эндрю все еще не был до конца уверен — может, для нее это просто еще один увлекательный клинический случай, который интересно разбирать по косточкам, наблюдая, как он — ее любимый пациент, по ее же словам, — пытается, спотыкаясь, пройти курс социальной реабилитации. В любом случае, эти совместные походы, эти ритуализированные часы, проведенные в разных местах города, стали явлением, которому Эндрю позволяет случаться с завидной регулярностью, так или иначе. — Эндрю! — уже в который раз, очевидно, повторяет Аарон, его голос с усилием пробивается сквозь плотный гул разговоров и приглушенную музыку, звуча как констатация неприятного факта, а не попытка позвать. Эндрю в ответ намеренно отводит взгляд в сторону, уставившись на книжную полку у дальней стены, заставленную потрепанными, пыльными томами в мягких переплетах — декоративным фоном, который никто никогда не читает. Им стоило бы сесть на те места, в глубине зала, ближе к стене, где меньше шума и назойливого движения, но Аарон, вечный противник полумрака, занял столик у самого окна, жадно ловя скупой зимний свет, которого ему так не хватает в библиотечных залах и аудиториях. Эндрю был слишком отвлечен в моменте, так что теперь вынужден мириться и с бликами на стекле, и с пронизывающим холодом, идущим от огромного стекла. — Эндрю, блин, — Аарон тянет гласные, и в его голосе, поверх привычного раздражения, проскальзывает почти новая обида, которую еще несколько лет назад Аарон предпочел бы скрыть, — если ты не хотел меня слушать, так бы и сказал прямо, я бы не распинался тут последние двадцать минут. Эндрю медленно, с преувеличенным усилием, поворачивает голову обратно к Аарону и приподнимает одну бровь. Потому что — ради всего святого — Аарон готов рассказывать о своем преподавателе Чарли, его спорных взглядах на Лакана и его новой, нелепой стрижке даже дереву в парке, но ему, безусловно, легче и безопаснее, когда в качестве объекта для монолога выступают уши Эндрю. Аарону, впрочем, хватает совести немного покраснеть под этим немым, оценивающим взглядом. Он выдыхает, и весь его показной напор сдувается, как проколотый воздушный шарик, оставляя после себя лишь легкое смущение. Он смотрит на Эндрю исподлобья, и его лицо уже не такое надувшееся от негодования, как секунду назад, а скорее озадаченное, с легкой, тревожной трещинкой беспокойства, проступающей сквозь привычную маску досады. — Ладно, — говорит он, и его голос становится тише, приглушенней, будто он боится спугнуть что-то хрупкое или вызвать новую волну отчуждения. Он начинает ковырять большим пальцем этикетку на своей бутылке с манговой газировкой, отклеивая уголок. — Может, у тебя что-то случилось? — Вдруг, почти робко, спрашивает Аарон. — Ты чертовски отвлечен последние дни, — поясняет он, не поднимая глаз от бутылки, — даже больше, чем обычно, я имею в виду, будто ты в какой-то параллельной... На этом Эндрю встает. Движение резкое, лишенное плавности — стул с оглушительным скрипом отъезжает назад по кафелю. Он ощущает, как тяжесть его собственного тела, до этого казавшаяся размытой и невесомой, внезапно собирается в одну точку, заставляя его двигаться будто сквозь воду. — Нет, — говорит Эндрю, и это единственное слово выходит плоским, отточенным, безжалостно отсекая пространство для дальнейших вопросов. Он отворачивается, коротким, отрывистым движением поправляя рукав своего пальто на запястье, и начинает пробираться к выходу, протискиваясь сквозь толпу, столпившуюся между столиков. Он оставляет Аарона разбираться со счетом, потому что, ну, нищий он студент или нет — очередность платить никто не отменял. Воздух на улице встречает его резким, декабрьским холодом, который впивается в открытые участки кожи — в щеки, в тыльные стороны ладоней, в тонкую кожу на веках — как невидимые, острые иголки, немедленно заставляя влагу на ресницах подмерзать, делая их тяжелыми, заставляя проморгаться. Эндрю засовывает руки в глубокие, еще хранящие тепло карманы пальто и, не оглядываясь на окно кафе, движется вдоль его кирпичного фасада к глухой боковой стене, отведенной под импровизированную курилку, пока под его ногами хрустит свежий, но уже притоптанный снег, перемешанный с песком. Он останавливается в тени стены, доставая из внутреннего кармана смятую пачку сигарет, и стоит ему остаться одному, как в его голове, против воли, будто заевшая, проклятая кинопленка в старом проекторе, снова всплывает и начинает крутиться образ кухни Нила; образ настолько яркий, тактильно насыщенный, что кажется, будто он сам там был, будто это его собственная память фиксировала липкий холод мокрой одежды на коже, вдыхала густой, влажный пар от чая, смешивающийся с прерывистым дыханием, и ловила тот самый момент — момент, когда расстояние между телами, между губами сократилось до считанных сантиметров, до точки кипения, готовой взорваться. Ну, черт, это почти аутофилия. Эндрю никогда не считал себя таким уж извращенцем, способным ревновать к самому себе, но, видимо, границы нормы для него снова и снова пересматривались. Би говорила, что личность — это гибкая структура, так что... Эндрю как раз заканчивает свою сигарету, делая последнюю, глубокую, обжигающую горло затяжку, когда металлический звон — слабый, но различимый на фоне уличного гула — возвещает об открытии стеклянной двери кафе. Дверь выпускает Аарона, который, не моргнув глазом, сразу поворачивает в его сторону, заранее зная, где искать близнеца. Аарон, уже плотно укутан в свое зимнее пальто, на ходу наматывает вокруг шеи длинный шерстяной шарф в тонкую серую полоску и с отработанной ловкостью заправляет его концы под воротник, создавая аккуратную, теплую петлю. Пальто на нем — идентичного кроя тому, что носит Эндрю, только цвета мокрого асфальта, в то время как у Эндрю — угольно-черное. Им обоим повезло, что у Ники есть вкус, а у Эрика — совесть, для того чтобы не подарить им совсем одно и то же. Аарон встает в трех шагах от Эндрю, явно держа дистанцию из-за сигаретного дыма, который клубится вокруг серой, неподвижной пеленой, и Эндрю подавляет мимолетное желание закурить еще одну, просто чтобы растянуть эту паузу, этот барьер. Вместо этого он решает быть гордостью Бетси, выбрасывая бычок под ноги и раздавливая его носком ботинка с безразличным, автоматическим жестом. Он подходит к Аарону первым, сокращая дистанцию и кивая в сторону парка. — Ну так, — осторожно, почти нейтрально начинает Эндрю, заставляя голос звучать ровно, — должен ли я пырнуть Чарли? — Спрашивает он, вынуждая Аарона фыркнуть и последовать за ним. Из-за недавнего ледяного дождя, который прошелся по городу ночью, прямо перед заморозками, деревья в парке покрыты не пушистым инеем и не мягким, укутывающим снегом, а тонкой, прозрачной наледью. Каждая ветка, каждый сучок, каждый шип на кустах, блестят, как выточенное хрустальное литье, превращая спящий парк в застывший дворец, где вместо листьев висят миллионы крошечных, переливающихся на скудном зимнем свете льдинок-призм. Кора и изгибы ветвей, все эти шершавые текстуры и морщины, переливаются хрупкой, серебристой изморозью, и когда редкий, жидкий луч солнца наконец пробивается сквозь толщу свинцовых облаков, весь мир на одну ослепительную секунду вспыхивает холодным блеском. Лед с основных дорожек, к счастью, успешно убран — посыпан песком и едкими реагентами, оставившими на асфальте белесые, ядовитые разводы, поэтому Эндрю решает не усложнять себе жизнь и не испытывать судьбу, ступая по хрустящему замерзшему газону. Он следует маршруту расчищенных, серых тропинок, которые петляют между этими зачарованными, хрустальными деревьями, и в конце концов выводят их на длинный, прямой, продуваемый всеми ветрами прогулочный маршрут, тянущийся вдоль самого берега. Аарон бесконечно болтает, не умолкая ни на секунду, все его слова вылетают изо рта густыми, быстро тающими клубами пара, и он активно жестикулирует, будто рисует невидимые, сложные схемы. Он рассказывает о том, что его всё еще вербуют в команду экси, о том, что с учебой все более чем хорошо, что зимняя сессия обещает быть закрытой без единого хвоста, и что приличный — в отличие от Чарли — преподаватель намекнул на возможность полноценной исследовательской работы. Но, если быть честным, Эндрю снова только делает вид, что слушает. Он механически кивает в нужных местах, издает короткие, неопределенные звуки, но его мысли, его настоящее внимание явно где-то далеко отсюда, в другой, параллельной плоскости существования. Позже, вероятно, ему придется в уме прокручивать этот бесконечный, пропущенный мимо ушей монолог на воображаемом плеере своей памяти, но это проблемы будущего Эндрю. Они доходят до самого побережья, и здесь, на открытом, ничем не защищенном пространстве, их встречает резкий речной ветер. Он налетает с широкой водной глади, уже подмерзшей по краям блестящими заберегами льда. Ветер бьет в лицо ледяными, хлесткими порывами, раздувает полы их пальто, забирается за воротники, под шарфы, выискивая малейшие, незначительные щели с цепкой настойчивостью. Эндрю инстинктивно кутается посильнее, поднимая воротник и зарывая подбородок в шерстяную складку, но холод уже успел просочиться сквозь все слои ткани и осел тяжелым, ледяным камнем где-то глубоко под грудной клеткой, отдавая тупой ломотой в кости. Странно, думает он, что даже такая, относительно теплая зима, кажется ему сейчас откровенно холодной, — ему давно пора обзавестись чем-то практичным и по-настоящему теплым, чем это пальто и пара изношенных кожаных курток. Эндрю мысленно перебирает образы чего-то зимнего, но, черт возьми, он просто не может заставить себя выглядеть как Аарон в его дутом, бесформенном пуховике, боже упаси. Пока Аарон слишком увлечен собственным рассказом — они проходят по берегу несколько долгих минут, но холод так или иначе заставляет их поспешить куда-то еще, так что Эндрю подталкивает Аарона плечом и уводит в сторону площадки для отдыха, к которой ведет несколько широких бетонных ступеней наверх. Поднявшись, они останавливаются у ограждения — Эндрю прижимается спиной к шершавому бетону, чувствуя, как его одежда мгновенно пропитывается ледяной сыростью, но игнорирует и это, складывая локти на широкий выступ, откидываясь назад и поворачиваясь лицом к Аарону. Тот, в свою очередь, стоит неподвижно, запрокинув голову, и смотрит куда-то высоко в небо, на медленно плывущие, свинцово-серые облака, которые собираются в плотные тучи на горизонте. Эндрю смотрит на него — на своего близнеца, на человека, который по сути такой же, созданный из идентичного набора генов, но при этом отличающийся от него принципиально, фундаментально, в самом своем основании. Это различие не во внешности — хотя и в ней тоже, — и не в стиле общения. Оно кроется в самой внутренней структуре, в их архитектуре, в базовом способе взаимодействия с миром. Именно это полное отсутствие различий — эта жуткая, до тошноты буквальная идентичность его двойника — так болезненно и ярко подчеркивает всю абсурдность и жестокость их с Нилом ситуации. Он и тот, параллельный Эндрю, абсолютно идентичны — разные версии одного и того же, — и все же пропасть между ними кажется практически непреодолимой. Конечно, вселенная не могла дать ему то, что он хочет, просто так. Эндрю отрывает взгляд от профиля близнеца и сам поднимает голову, следуя жесту, но вместо полотна неба его память подбрасывает картину — не совсем воспоминание, а скорее навязчивая, подробно прорисованная альтернативная реальность, в которой он никогда не был, которую его мозг проигрывает снова и снова, как заевшая пластинка. Он видит себя стоящим на кухне, в пятне жёлтого света, ощущая тепло, исходящее от Нила — тепло, которое пробивалось бы сквозь запах мокрой ткани и чайного пара, смешиваясь с сыростью вечера. Он представляет, как капли дождя, застывшие на ресницах Нила, на его скулах, медленно скатываются по коже, оставляя за собой мокрые, блестящие тропинки, и ему кажется, что он чувствует их холод на своих собственных пальцах. Он представляет, как наклоняется — медленно, преодолевая сопротивление плотного от их дыхания воздуха, — сокращая расстояние между их лицами до сантиметров, до той точки, где ещё можно различить отдельные веснушки, где дыхание Нила, сбивчивое и тёплое, уже смешивается с его собственным выдохом, стирая границы, растворяя слова, превращая всё в один сплошной гул. Другой он выбрал уйти. Другой он сделал шаг назад, назвал всё это ничем и оставил Нила одного. Такой идиот. Эндрю знает, конечно, что эта логика несправедлива, построена лишь на его собственной памяти и опыте, в то время как зеркальный Эндрю никогда не был отягощен личным знанием Нила. Тот никогда не просиживал бессонные часы, уставившись в стекло, пока взгляд не терял фокус, а ум не начинал механически, с болезненной настойчивостью, сканировать знакомую карту — каждый бледный шрам на коже Нила, каждый тонкий, чуть розоватый след, похожий на трещину в старом фарфоре. Он не учился читать едва уловимые сдвиги в атмосфере по одному лишь тембру голоса — по тому, как тот становится чуть глуше, чуть грубее, когда Нил загоняет себя в угол усталостью, или как в нем прорезается хрипловатая нотка редкого смеха. Эндрю здесь, на этой стороне, знает, каково это — собирать по крупицам историю каждого саморазрушительного порыва, каждого глупого, отчаянного рывка к чему-то, что лишь отдаленно напоминает нормальность, и при этом чувствовать, как где-то в глубине грудной клетки, вопреки всякому здравому смыслу, закрепляется что-то теплое, живое. Как эта странная привязанность врастает в ребра тихой, упрямой болью — болью от осознания, что ты теперь тянешься к тому, кого не можешь даже коснуться, кого не можешь удержать на месте, когда тот в очередной раз решит сбежать. Глупо, до смешного глупо, отрицать очевидное. Это уже давно не просто интерес к загадке по ту сторону зеркала, не научный азарт исследователя аномалии; это уже давно превратилось во что-то гораздо более приземленное, уютное и оттого в тысячу раз более пугающее. Какая ирония. Сейчас Эндрю думает, что ему стоило бы тогда настоять на том, чтобы Нил остался у себя, чтобы он не шел в бар. Навязать ему свой убогий вариант компании — Нил бы ему не отказал, он почти уверен в этом, — вечер с каким-нибудь глупым, нишевым фильмом ужасов, который они могли бы комментировать, перебрасываясь репликами через стекло, наслаждаясь эфемерной компанией друг друга. Эндрю не должен сожалеть — сожаление бесполезно, он знает, — но его упрямый, глупый мозг не может перестать крутить одну и ту же навязчивую мысль, навязчивую картинку. Он мог бы смотреть на счастливое, расслабленное лицо Нила еще долгие часы, ловить каждую его улыбку, каждую искру в его глазах. Он мог бы подслушивать и вставлять свои комментарии в разговоры Нила с его семьей, впитывать эти обрывки нормальной, шумной жизни, которые для Нила, с его изломанной, кровавой биографией, тоже были чем-то вроде редкой, почти нереальной драгоценности, украденной из чужой жизни. Но тогда Эндрю, в приступе не свойственной ему щепетильности, решил, что, конечно, Нил имеет полное право провести свой праздник с теми, кто может обнять его в порыве радости, хлопнуть по плечу в знак поддержки — без необходимости преодолевать межпространственный, метафизический барьер. С теми, кто существует в той же реальности, а не является лишь отражением в стекле. Смешно, что в итоге этот вечер, эта его уступка и мнимая щедрость, привели Нила прямиком к реальному Эндрю. Аарон слегка смещается с ноги на ногу, нетерпеливо переминаясь, и это движение отвлекает Эндрю от его мрачных, зацикленных размышлений. Брат делает глубокий, шумный вдох, явно собираясь с духом, чтобы задать новую, неизбежную и, скорее всего, неудобную тему для разговора, — когда внезапно, с легким, чистым, разрезающим морозную тишину свистом, прямо перед ними, едва не задев голень Аарона, на покрытую колючим инеем землю с глухим шуршанием падает фрисби. Обычное, блять, фрисби — белое, но с яркой, насыщенно-рыжей лисьей лапой, аккуратно отпечатанной в самом центре. Какой идиот будет бросать фрисби зимой? Аарон, видимо, решает в этот момент побыть альтруистом и образцовым гражданином, поэтому, не раздумывая, наклоняется, подбирает тарелку и, прищурившись вдаль — ему явно не хватает очков, — смотрит в туманное направление, откуда она прилетела. Эндрю имеет сомнительную честь наблюдать, как глаза его брата медленно, почти комично округляются, а брови взмывают вверх к линии волос. И у них одно лицо, боже. — О, чёрт, — говорит Аарон, и в его голосе слышится не столько удивление, сколько смутное узнавание. — Это что, Кевин? Эндрю поворачивает голову, следя за взглядом брата, чтобы увидеть Кевина. Ну, того самого Кевина, который не парень Нила, конечно — ага. Кевин бежит к ним по тропинке, легкой, размашистой походкой спортсмена, и на нем только тонкий серый свитшот с капюшоном, несмотря на пронизывающий мороз. Он машет ладонью, явно узнав Аарона, и его лицо раскрывается в улыбке — не той, что он демонстрировал зеркалу, а более естественной, дружеской. Эндрю не ожидает увидеть его первым, раньше, чем Нила, но вот он — собственной персоной, живое доказательство того, что миры имеют обыкновение сталкиваться самым непредсказуемым образом. — Кевин? — переспрашивает Эндрю. — Ну да, — говорит Аарон, делая шаг вперед навстречу, — Тот парень, который меня вербует. Эндрю чувствует, как его брови слегка, почти незаметно приподнимаются, и он намеренно заставляет мышцы лица расслабиться, чтобы не быть Аароном, но он ничего не может поделать с удивлением, потому что в голове все щелкает, как шестеренки в сложном, вдруг запустившемся механизме, складываясь в одну абсурдную, почти невозможную картину. Ого. Это было так близко? Эндрю не может перестать смотреть на Кевина, который теперь стоит перед ними, слегка запыхавшийся, с яркими, розовыми от мороза и бега щеками, и таким одновременно незнакомым и до жути знакомым. Знакомым и по любованию в зеркале, и по обрывкам историй, которые Нил рассказывал сквозь стекло, — по обрывкам воспоминаний о детстве, о спортивном поле, о неуклюжей, но искренней дружбе, которая каким-то чудом пережила годы, расстояния и кровь. И незнакомым — в том, как он уверенно стоит, широко расставив ноги, как его плечи напряжены под тонкой тканью, как его дыхание вырывается из легких короткими, густыми клубами пара, растворяющимися в ледяном воздухе. — О, — говорит Кевин, подходя ближе и с легкой ухмылкой оглядывая Аарона, лишь на секунду взглянув на Эндрю, — Аарон. Он смотрит на него со странным, неоднозначным выражением — будто он и рад его видеть, и в то же время абсолютно безразличен, но Эндрю игнорирует эту тонкость в пользу более насущных размышлений. Его мозг уже прокручивает варианты, как можно было бы выудить номер телефона Нила у этого Кевина — или, может, его точный адрес. Именно в этот момент, краем глаза, он замечает другую фигуру — сгорбленную, более низкую, замершую прямо за спиной Кевина, на почтительном расстоянии в несколько шагов, будто не решаясь приблизиться или вторгнуться в пространство с новыми людьми. Это Нил. Реальный Нил. Эндрю не верит в совпадения, но посмотрите где он. Эндрю смотрит, и его взгляд рефлекторно цепляется за знакомую темно-синюю спортивную куртку, явно великоватую, как будто снятую с чужого плеча или подобранную наспех в секонд-хенде, где главным критерием была низкая цена, а не посадка. И за натянутый почти до переносицы глубокий капюшон, скрывающий верхнюю часть лица в искусственной тени, оставляя видимыми только сжатые в тонкую линию, бледные губы и острый, напряженный подбородок. Но, конечно же, он узнает Нила сразу. Нил не тот человек, которого можно было бы не узнать, если вы хоть раз его видели — узнавание кроется не в чертах, а в самой ауре, в его осанке, в позе, в его способе занимать пространство, будто он всеми силами старается сделать себя меньше, незаметнее, раствориться в окружающем пейзаже, стать частью фона. Вот только Эндрю видит Нила, потому что знает его. Он смотрит на него, не отводя глаз, так пристально, что Нил — параноик — замечает его в ответ почти мгновенно. Его голова совершает едва уловимое движение, и из-под кромки капюшона на Эндрю падает взгляд — ледяной, острый как осколок, пронизывающий пространство между ними целым пучком немых, но красноречивых вопросов и немедленного предупреждения. Он смотрит на Эндрю секунду, но этого мгновения достаточно, чтобы Эндрю увидел, как в глазах вспыхивает и тут же, усилием воли, гаснет узнавание. Как раз в тот самый момент, отвлекая обоих, Аарон выкрикивает — «Апорт!» — и изо всех сил, с размаха, швыряет белую тарелку с лисьей лапой далеко в сторону, в самую чащу голых, поблескивающих деревьев, хотя и не так высоко, чтобы она могла безнадежно застрять в переплетении хрупких, хрустальных ветвей. Кажется, Эндрю слишком увлекся созерцанием Нила, а потому полностью упускает явно любопытный, провокационный диалог, который предшествовал этому броску. Но теперь он заставляет себя оторваться, полностью отвлечься от Нила. Эндрю не уверен, тот ли Кевин тип человека, который изобьет его близнеца за шутку про собаку — судя по рассказам зеркального Нила, Кевин способен на вспышки ярости, но направленной обычно в определенное, спортивное русло. Кевин, однако, судя по его позе и выражению лица, и не думает приближаться, в отличие от Аарона, который делает угрожающий, размашистый шаг вперед. Кевин в ответ делает шаг назад — плавный, расчетливый и контролируемый, четко сохраняя безопасную дистанцию. — Я клянусь, — говорит Кевин, и его голос звучит низко, но отчетливо, не теряясь на ветру, — что в следующий раз тарелка прилетит прямиком в твою маленькую, пустую голову, Аарон. — Он произносит это злобно, но с ухмылкой, которая смягчает оскорбление, превращая его в часть игры, в вызов. И как только Аарон, подстегнутый этими словами, делает еще один, более решительный шаг вперед, Кевин снова отступает, легко, почти танцуя на промерзшей земле. — Ходи и оглядывайся, придурок! — Кричит он уже громче, разворачивается на пятке и срывается с места легкой, быстрой рысью. Аарон, без малейшего колебания, срывается следом. Его ноги на секунду спотыкаются на неровной земле, но затем он набирает скорость, его серое пальто развевается за ним, как плащ, и они оба оставляют за собой только эхо быстро удаляющихся шагов. Такие идиоты. В любом случае, почти сразу Эндрю возвращает свое блуждающее внимание к Нилу, которого, впрочем, уже нет на прежнем месте — ха. Эндрю быстро осматривается, его взгляд скользит по замерзшему парку, стараясь углядеть, куда тот мог бы сбежать — и почти тут же обнаруживает его силуэт. Нил сидит на широкой, низкой скамейке без спинки, прямо рядом со знаком «не курить» — ржавой, покосившейся табличкой на металлическом столбике. Отлично, думает Эндрю, и делает широкий шаг в ту же сторону. Пока Эндрю преодолевает расстояние, Нил, не глядя на него, успевает согнуть свои длинные, беспокойные ноги, усаживаясь в какую-то причудливую, неудобную позу, отдаленно напоминающую асану, — как дикарь, который пачкает влажное деревянное сиденье своими мокрыми, грязными кроссовками. Но, по крайней мере, Эндрю уверен, что все полы в доме Нила чисты. Нил поворачивается к подходящему Эндрю, медленно, как бы нехотя, будто каждое движение требует отдельного усилия, и моргает своими пушистыми ресницами, с которых ветер сдувает мелкие, переливающиеся кристаллики инея. Чем ближе Эндрю подходит, тем больше Нил начинает походить на нахохлившегося воробья, слегка насупившись — то ли от пронизывающего, режущего кожу ветра, то ли от того, что Кевин так легко и беззаботно бросил его на произвол судьбы ради своей игры в догонялки. Но Нил молчит, так или иначе, не высказывая вслух никаких мыслей, не жалуясь, не говоря ничего, даже когда Эндрю тяжело опускается рядом с ним. Эндрю позволяет тишине затянуться, наблюдая краем глаза за профилем Нила и проводя в уме черточки-отличия, тщательно разделяя Нила, которого он уже знает, от этого — псевдореального — Нила. В конце концов, для Эндрю не чуждо понятие близнецовости. Нил выглядит не так уж плохо — даже хорошо, если намеренно отбросить легкий, но явный налет усталости, который лежит на нем, как полупрозрачный слой дорожной пыли. Он явно чуть более обросший, чем Эндрю привык видеть его в зеркале; его подбородок и шею покрывает короткая, редкая, каштановая щетина, которая ловит тусклый зимний свет и отливает медью, придавая лицу незнакомую, чуть более зрелую и грубоватую текстуру. Под глазами, в тех местах, где кожа особенно тонкая, залегли синеватые, прозрачные тени — не глубокие, болезненные синяки, а скорее намек, эскиз бессонных ночей, тяжесть мыслей, которые не дают покоя. Он кажется уставшим, но возможно, это просто неизбежное влияние общества Кевина. — Эм, — говорит Нил, красноречивый в своей неловкости, и Эндрю понимает, что смотрит слишком пристально, что вынуждает его повернуться полностью, встречая взгляд. — ты же Эндрю, да? Парень со вторым ключом? — спрашивает Нил. Эндрю пожимает одним плечом, делая вид, что вопрос требует незначительного размышления. — Не-а, — отвечает он голосом плоским, лишенным интонации. — Я Аарон. Нил в ответ только фыркает — короткий, хриплый, отрывистый звук, хорошо знакомый Эндрю. Он смотрит на Эндрю исподлобья, и в его взгляде проскальзывает тень едкой, сухой иронии, которую Эндрю так необъяснимо ценит в их разговорах. — Боюсь, Аарон тебя кинул, — отвечает Нил безразлично, кивая подбородком в сторону опустевшей тропинки, где только что исчез его брат. Догадливый. Нил приподнимает одну бровь, будто предлагая продолжить этот глупый спектакль, но Эндрю не ведется и не говорит ничего о том, что Кевин, вообще-то, кинул Нила первым. Вместо этого Эндрю убеждается, что табличка «не курить» действительно присутствует неподалеку, и с чувством мелкого торжества достает из внутреннего кармана своего пальто смятую, полупустую пачку сигарет. Он ловко вытряхивает одну, зажимает фильтр между губами и щелкает дешевой пластиковой зажигалкой, пряча ладонь от ветра, чтобы слабое пламя разожгло кончик. Потом, сделав первую, глубокую затяжку, он протягивает открытую пачку Нилу через пространство скамьи, отделяющее их. Нил колеблется всего лишь секунду — его взгляд скользит по пачке, по руке Эндрю, а потом он, почти не глядя, выдергивает одну сигарету и наклоняется к протянутой зажигалке, прикрывая колеблющееся пламя пальцами, исчерченными грубыми шрамами, которые Эндрю знает наизусть. Они молчат, поглощенные ритуалом, и дым — терпкий, горьковатый — смешивается с их дыханием, с паром, образуя в холодном, неподвижном воздухе странные, быстро тающие, причудливые узоры. Снова и снова его мысли невольно возвращаются к последним словам Нила из-за зеркала — к той отчаянной, выжженной горечью теории о параллелях, которую тот выбросил в пространство между ними, словно обвинение. К идее о том, что они — их встречи, их разговоры, это хрупкое взаимопонимание, выросшее в невозможных условиях, — были лишь промежуточным этапом друг для друга; временной ступенькой, перед настоящим знакомством, которое должно было произойти где-то в другом месте, с другими версиями их самих. Может ли быть, что Нил был прав? Эндрю не может, черт возьми, отрицать то, как сильно ему нравился — нравится — Нил. Не может отрицать, как его тело напрягается в ожидании их вечерних разговоров у зеркала, как его мозг автоматически начинает разгадывать каждую паузу, каждый оттенок молчания, доносящийся сквозь стекло. Не может отрицать, что Нил, кажется идеально подходящим под все его острые, сложенные углы и глубокие трещины, как отлитый по форме ключ к заржавевшему, считавшемуся навсегда заклинившим замку. Но вот он, этот человек, сидит рядом, в полуметре от него, — плоть и кровь, — а Эндрю не чувствует ничего. — Знаешь, — начинает Эндрю, чтобы отвлечь себя, — мне недавно сон снился. — Говорит он, и его голос звучит хрипло от дыма и непривычной откровенности. Нил немного покачивается на месте, не меняя позы, но поворачивает к нему голову, и его взгляд, до этого рассеянный, становится чуть более сфокусированным, ожидающим. — Что мы с тобой живем вместе. — Произносит Эндрю дальше, намеренно делая голос плоским, подавляя рождающуюся где-то в глубине горла неловкость от собственных, высказанных вслух слов. — Ха, — выдыхает Нил одним коротким, беззвучным выдохом, и угол его губ чуть дергается в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. — Это тебя совесть замучила. — Да не думаю, — парирует Эндрю быстро, почти автоматически, отводя взгляд. — Там все было очень... живо. Множество деталей. — Он не замечает, как сигарета в его пальцах уже догорела почти до самого фильтра, и тлеющий огонек касается кожи, заставляя его резко вздрогнуть и глухо прошипеть от внезапной боли. — Ты там, в этом сне, поступил в университет. Готовил на завтраки какую-то дрянь, пытаясь попасть в рецепт Э.. из интернета. — Бормочет Эндрю, уже переключаясь, чтобы затушить бычок о землю и метким броском отправить его в ближайшую урну. А когда он поворачивается обратно, Нил все еще продолжает смотреть на него — не оценивающе, не насмешливо, а с каким-то странным, приглушенным вниманием. — Ты же понимаешь, — начинает Нил немного отстраняясь, не глядя теперь на него, а созерцая тлеющий, почти догоревший конец своей собственной сигареты. Он аккуратно, в отличие от Эндрю, стряхивает пепел, а потом тушит окурок о собственную подошву кроссовка, чтобы после спрятать его в собственный карман и вернуть взгляд на Эндрю, нахмурившись, будто поясняя очевидное. — Что это не что-то особенное? Конечно, — автоматически думает Эндрю, — это ничто. Он смотрит на Нила, надеясь, что его собственное лицо не выражает ничего — ни той глупой, сонной нежности, что осталась где-то на подкорке, ни острого укола от этих слов. Он смотрит на человека, которого видел сотни раз, но в то же время бесконечно другого, каким бы поразительным ни было сходство. Его Нил находится слишком далеко, по другую сторону неодолимой реальности, но его Нил уже знает о Бетси, о сеансах, которые иногда оставляют горький привкус во рту на весь день; знает о Ники, об их сложной связи, построенной на взаимных долгах и тихом понимании. Знает о всей этой хрупкой, но прочной конструкции из людей и обязательств, которую Эндрю с огромным трудом называет своей жизнью, — и что важнее, принимает все это, не моргнув глазом, как часть пейзажа. Этот Нил, к счастью или нет, никогда не был отягощен знанием Эндрю. От этого осознания где-то глубоко внутри, под самой грудиной, возникает тупой, ноющий укол — чувство потери чего-то огромного и важного, чего-то, что, возможно, никогда и не будет принадлежать ему по-настоящему. — Конечно, — бормочет Эндрю в сторону, глядя куда-то поверх головы Нила, на голые, скрюченные, покрытые ледяной коркой ветви ближайшего дерева, — Просто глупая галлюцинация. Нил мычит в ответ — низкий, неопределенный, гортанный звук, который можно с равным успехом принять и за молчаливое согласие, и за скепсис, и просто за констатацию того, что разговор зашел в тупик. — Как новая квартира? — интересуется Эндрю, переключая тему. — Неплохо, — отвечает Нил, легко принимая смену разговора, — Никто пока не угрожал ножом, и вид хоть куда. — Он произносит это язвительно, привычно, и Эндрю чувствует, как где-то в уголках его глаз, рождается и тут же, усилием воли, подавляется короткая, знакомая вспышка веселья, — Но до парка далеко, — выдыхает Нил уже тише, с легкой, почти неуловимой ноткой разочарования, и откидывается назад, упираясь ладонями в холодное сиденье скамейки, запрокидывая голову вверх, к низкому, свинцово-серому небу. Его горло вытягивается длинной, напряженной линией, обнажая острый кадык и тонкие, натянутые сухожилия. Эндрю позволяет себе смотреть — настоящим, не скрытым взглядом. На адамово яблоко, двигающееся под тонкой кожей при каждом глотании; на тонкий, но глубокий белый шрам, пересекающий верхнюю губу, на голубые, почти прозрачные глаза, которые в этот унылый, серый день кажутся блеклыми, выцветшими до оттенка мокрого асфальта, точно отражающими погоду. Он смотрит на губы, слегка приоткрытые, и его мозг снова навязчиво вспоминает тот момент на кухне — доппельгангер, наклонившийся, сокращающий дистанцию до минимума, готовый стереть любую границу между ними. Пальцы Эндрю зудят от желания коснуться и он заставляет себя отвернуться, будто отдергивая руку от открытого огня. Он оглядывается по сторонам, сканируя окрестности в поисках брата, и почти сразу замечает их — на замерзшей, абсолютно пустой площадке для волейбола, где Аарон и Кевин теперь не бегают, а играют в какую-то свою, придуманную на ходу, агрессивную версию фрисби. — Эй, — зовет Эндрю Нила, и его голос звучит хрипло от дыма и напряжения. Нил лениво склоняет голову в его сторону, не меняя позы. — Смотри. Они оба поворачиваются, чтобы посмотреть, как Аарон и Кевин перекидываются тарелкой — странно, смешно и почти жестоко. Аарон кидает ее в Кевина со всей накопленной силой, с чистой, нефильтрованной агрессией, будто хочет не просто попасть, а намеренно набить ему синяк, оставить на теле отметину. Кевин, в свою очередь, кидает не сильно, но всегда на самой грани — то слишком вправо, то слишком высоко, будто намеренно проверяя, как далеко сможет вытянуться Аарон, насколько тот готов бегать и прыгать по скользкой, неровной земле, доводя его до белого каления. Эндрю встает. Нужно прекратить это, пока они друг друга не избили по-настоящему, думает он, и оглядывается на Нила лишь один раз, чтобы увидеть, как он слабо, почти незаметно приподнимает кисть в его сторону, прощаясь. Эндрю кивает в ответ. Трава хрустит под его ногами, когда он шагает к площадке, чтобы взять Аарона за рукав, оттягивая его в сторону. Эндрю говорит ровным, не терпящим возражений тоном, что они уже опаздывают к Ники, если он не прекратит это немедленно. Аарон пыхтит, его грудь тяжело вздымается от недавних усилий, и он бросает на Кевина последний, полный немой ненависти взгляд, но не спорит — одно лишь упоминание Ники действует на него как ушат ледяной воды, мгновенно гася ярость. А Кевин, стоя в нескольких метрах, весь сияющий от адреналина и, кажется, искреннего наслаждения игрой, выкрикивает им вслед, продолжая размахивать рукой: — Ты правда хорош для меня, Аарон! Я еще позвоню! Эндрю закатывает глаза, но краем зрения все же наблюдает, как Аарон краснеет еще сильнее — уже не от злости, а от чего-то смущенного, сбитого с толку. Эндрю замечает это, мысленно отмечает про себя, но спускает с рук, не комментируя вслух. Лучше он расскажет об этом Ники. Он ведет Аарона за собой, прочь от площадки, прочь от Кевина, прочь от чертового Нила Джостена и его глаз, пропиливающих дыру в спине Эндрю, чтобы наконец-то остаться одному. Эндрю переставляет свою смену на следующий день. Ну правда. Он же не всесильный. Он бы предпочел не менять свой график, учитывая, как долго и методично он выстраивал свое расписание в плотную, удобную клетку — место для сна, место для работы, место для тишины; всё разграничено и оправдано, как камеры в улье, и даже Нил вписался просто идеально. Но сегодня он просыпается сильно позже обеда, и мысли в его голове — навязчивые, неотвязные — не дают ему спокойно жить уже который день подряд; они роятся, как потревоженные осы в разоренном гнезде, гудящие и шумные. Эта внутренняя, непрекращающаяся какофония делает саму мысль о баре невыносимой — ради бога, Эндрю хватило вчерашней ночи. Количество придурков на квадратный метр там и так превышает все разумные пределы — его пределы, — а сегодня он просто не в состоянии разбавлять их еще и пьяными, агрессивными или тоскливо-одинокими идиотами, которым непременно нужно излить душу бармену, затеять драку или просто молча, тяжело дыша, пялиться на него сквозь тусклый барный свет. Эндрю не против только если это Нил. Эндрю бродит по дому, движимый нервным, беспокойным зудом, что поселился у него под кожей с самого утра — с того момента, как он открыл глаза и ощутил не привычную тяжесть усталости, а странную, звенящую пустоту, которая требует заполнения, но отталкивает любое внятное действие. Его шаги бесцельны — из спальни в гостиную, из гостиной на кухню, — он пытается собраться, поймать мысль за хвост, но она ускользает, рассыпается на сотню осколков — один осколок о работе, другой о сне, третий о том, что нужно купить новый гель для душа, потому что этот почти закончился. В конце концов, его ноги сами несут его в ванную; он останавливается в дверном проеме, плечо тяжело прижимается к шершавому деревянному косяку, и он упирается взглядом в закрытое зеркало, в эту унылую, выцветшую ткань, и в записки под ней, которые от впитавшейся из-под ткани влаги и сырости давно расплылись в неразборчивые, тоскливые синие кляксы. Эндрю подходит ближе, наклоняется и поднимает несколько мятых листков со своей стороны, сминая в ладони, чувствуя, как промокшая бумага неприятно липнет к пальцам. Он убирает и все оставшиеся на стекле бумажки, одновременно пытаясь уловить малейший шум из квартиры Нила. Им придется поговорить — хочет Нил этого или нет, — Эндрю устал думать о том, чем все это является, о всей этой метафизической чепухе, которая вдруг стала так важна. Его вполне устраивало то странное, тихое соседство, что сложилось между ними за эти недели, но, может быть, ему стоит демонтировать чертово зеркало целиком — если это то, чего теперь хочет Нил. Он думает позвать Нила прямо сейчас — сорвать пластырь одним резким движением, положить конец этой неопределенности, однако, сколько бы Эндрю ни стоял, прислонившись лбом к холодной поверхности зеркала, сколько бы ни слушал, — из-за стекла не доносится ровным счетом ничего. Ни шагов, ни скрипа мебели, ни приглушенного звука голоса или клацанья клавиатуры. Нила, кажется, действительно нет дома. Ну, что ж. Эндрю поправляет метафорический пластырь — не срывает его до конца, нет, но и не прижимает обратно. Он просто ослабляет хватку, позволяет ему болтаться на коже, напоминая о неразрешенном вопросе, который будет ныть и саднить до тех пор, пока не получит ответа, а после решает в кой-то веке насладиться собственным обществом. Эндрю всерьез подумывает над тем, чтобы провести весь оставшийся день, сгнивая на своем милом диване. Это знакомое, почти уютное желание — раствориться в потертом вельвете, втянуть голову в плечи и просто исчезнуть под аккомпанемент тяжелой музыки — такой, где басы бьют прямо в солнечное сплетение, а гитары визжат, как ржавые лезвия, — чтобы внешний шум наконец заглушил внутренний. Но он — гордость Би — по ее же словам. Эндрю немного сочувствует низкой планке Бетси, но не ему судить, так что он прокручивает в голове ее слова, сказанные в один из его особенно саморазрушительных периодов, о том, что если плохой день не пришел к тебе сам — нет никакого смысла подгонять его, устраивать ему торжественную встречу, накрывать стол и тем более приглашать остаться на ночь. Приходится собраться с силами. Он поднимается с дивана, чувствуя, как вельвет прощается с его кожей, и идет жить жизнь. Он надевает то, что вчера же притащил из бара, прямо с работы. Темные, почти черные джинсы, на коленях которых уже проступают призрачные потертости — следы постоянных трения о край барной стойки; и черную рваную майку из тонкого хлопка. От майки все еще тянет слабым, но отчетливым запахом — сложной смесь виски, табачного дыма, застоявшегося воздуха с ароматами чистящих средств и чужих, навязчивых духов, въевшихся в волокна за долгие часы смены, но Эндрю игнорирует этот запах. В конце концов, он просто отнесет все эти вещи в стирку — позже, в конце дня, а пока сойдет и так. Поход в магазин не занимает много времени — в голове привычно прокручивается воображаемый список продуктов, обрастающий ласковым, размеренным голосом Бетси. Он воспроизводится снова и снова, пока Эндрю бродит между полок, четкий и ясный, как запись на диске, напоминая рецепт, к которому и нужна закупка. Возвращаясь домой, он бережно, стараясь не порвать намокшие бумажные стенки, переносит пакеты на кухню и ставит их тяжелым, влажным комком прямо на середину стола. После этого, вытирая ладони о бока джинсов, Эндрю добирается до своих книжных полок, поверх которых стоит кассетная колонка — раритет, который он нашел в завалах их дома в Колумбии, среди пыльных коробок еще подростком, и каким-то чудом пронес сквозь все эти годы. Она работала тогда, работает и сейчас — тяжелая, угловатая, с потертыми серебряными кнопками и пыльной сеткой динамика. На нижней полке, перед которой приходится сесть на корточки, аккуратно расставлены кассеты — микс из того, что удалось спасти, того, что ему подарила Рене, и того, что он находил сам на блошиных рынках. Пальцы скользят по ребристым пластиковым коробочкам, выбирая несколько на вечер — что-то, что сможет заполнить пустоту, но не заглушить возможный стук по ту сторону стены, выставляя громкость ровно на ту грань, где басы уже отдаются легкой вибрацией в груди, но где он все еще сможет различить отдаленный шорох из-за желтого пледа в ванной, если Нил все-таки решит вернуться домой и, возможно, открыть зеркало. Теория о том, что они должны быть лишь временной ступенькой друг для друга — промежуточной остановкой на пути к чему-то настоящему, что находится здесь, в этой реальности — не сработала для Эндрю. Она треснула и рассыпалась в прах в тот самый момент, когда он увидел реального Нила на скамейке — чужака со знакомыми глазами. Нравится это самому Нилу или нет, но Эндрю скажет ему об этом, а потом — потом они либо навсегда скроют это глупое зеркало под слоем штукатурки, заколотят его досками и сделают вид, что ничего не было, либо вернут все на круги своя. Эндрю в тайне надеется на второе. Он делает музыку чуть громче — еще один щелчок регулятора — и возвращается на кухню, к своим пакетам. Ему пришлось заменить винный уксус на лимонную кислоту, потому что в угловом магазине не оказалось нужного, но ладно — соус все равно получится хорошим. Как только Эндрю приступает к делу — его руки начинают двигаться автоматически. Лезвие ножа стучит по деревянной доске быстрым, равномерным ритмом, и этот стук, смешиваясь с музыкой из гостиной, позволяет ему наконец полностью отключить ум. Он сосредотачивается на маленьких, конкретных деталях — на том, чтобы кубики лука получились одинакового размера, на прозрачной пленке, которую нужно снять с каждого зубчика чеснока, на золотистом цвете оливкового масла, наливаемого в прогретую сковороду. Острые мысли отступают, замещаясь более легкими воспоминаниями — от перемотки болтовни Аарона до предложения Ники на Рождество и до предстоящего сеанса с Би. Ему стоит поговорить с ней об этом — о Ниле. Не напрямую, конечно, но о чувстве в его груди — не тревоге или гневе, а о чем-то новом, тянущем и болезненном, как надрыв связок. Эндрю до сих пор не имеет ни малейшего понятия, как это объяснить, как описать словами то, что ему надо — что ему хочется — пролезть сквозь зеркало, разбить его на осколки и выйти по ту сторону, или что-то в этом роде. Сказать это вслух, даже Бетси с ее неизменным спокойствием и профессиональным интересом к патологиям, — значит подписать себе направление в острое психоневрологическое отделение на принудительное наблюдение. Или, в лучшем случае, он мог бы получить рецепт на милые маленькие таблетки, которые сделают мир ватным, а эмоции — плоскими и далекими. Эндрю не собирается пихать в себя эту химическую дрянь снова — ни за что. Он в ремиссии, он держится своими силами, так что никаких лекарств, господа присяжные заседатели, не дождетесь. При любом раскладе, он сильно сомневается, что против Нила помогут таблетки. Эндрю мысленно откладывает эту теоретическую поездку в палату с мягкими стенами и смирительными рубашками куда подальше, снова погружаясь в ритм. Он заканчивает с основой для соуса конкассе — быстро обжаривает на оливковом масле мелко нарезанный лук до золотистой прозрачности, затем добавляет к нему консервированные помидоры, прямо из банки, вместе с густым, красным соком. Он разминает их ложкой прямо в сковороде, и они встречают раскаленное масло громким шипением, выпуская клубы пара, насыщенного кисло-сладким, глубоким ароматом. После — осторожно, чтобы горячие брызги не обожгли кожу, — он добавляет щепотку молотого черного перца и щедрую горсть сушеных прованских трав, от которых воздух на кухне мгновенно наполняется призрачным запахом лета — лаванды, тимьяна, розмарина, — таким резким и живым, что он сюрреалистично контрастирует с видом за окном, где декабрьский ранний вечер уже сгущается в сизую, холодную мглу. Он накрывает сковороду тяжелой стеклянной крышкой, уменьшает огонь до самого минимума, и оставляет соус тихо томиться, чтобы все вкусы медленно, неспешно переплелись воедино, а сам берется за нож, чтобы заняться нарезкой всего остального. Столько дел. Эндрю как раз выкладывает последний ряд овощей на готовый соус, запихивая сверху кружочки красного перца, как черепицу, когда слышит первый, негромкий шорох из квартиры Нила — звук ключа в замке, потом тихий скрип открывающейся и закрывающейся двери. Эндрю не дергается, давая время — и себе, чтобы завершить движение, поставить форму на прихватку, и Нилу, чтобы войти в пространство, освоиться. Шаги Нила — легкие, быстрые, почти крадущиеся — пересекают прихожую в его квартире и направляются прямиком в ванную. Судя по звукам — по точному маршруту, — он действует строго по своему графику, как и каждый день до этого, даже сейчас, когда между ними висит эта глупая, желтая тряпичная стена, когда их договор о перемирии, кажется, повис в воздухе, неотмененный, но и не продленный. В этом есть что-то почти трогательное — это упрямое следование установленным границам, которые даже не имеют практического смысла, пока стекло завешено. Эндрю может это оценить. В соседней квартире раздается щелчок выключателя, потом характерный звук поворачиваемого крана — сначала редкие, тяжелые капли, падающие глухими, отчетливыми щелчками, словно метроном, а после шум нарастает, превращаясь в ровный, монотонный гул воды, бьющей по кафелю, фарфору, напряженным мышцам и коже. Параллельно, не позволяя себе застыть в неподвижности, Эндрю завершает свои дела. Он ставит форму с овощами и соусом в разогретую духовку — дверца открывается с мягким шипением, и ему в лицо бьет волна горячего, сухого воздуха, пахнущего раскаленным металлом. Он прикрывает ее, аккуратно, беззвучно, чтобы не хлопнуть, и уменьшает огонь до ста тридцати градусов, поворачивая регулятор, чтобы оставить всё медленно томиться без его участия. Эндрю домывает посуду — руки движутся в такт музыке из спальни, попадая в ритм басов. Он смывает с широкого лезвия ножа остатки лука и липкие крошки чеснока, трет разделочную доску жесткой синей стороной губки, счищая въевшийся запах, споласкивает сковороду, на которой еще остались капли томатного соуса, окрашивающие воду в бледно-розовый, нежный цвет. Как бы он ни старался отвлечь себя, чтобы не казаться нуждающимся, — он все равно прекрасно слышит, как душ на той стороне выключается одним резким движением. Мгновение тишины нарушается, когда начинается очевидное движение: шлепающие шаги босых, мокрых ног по холодному кафельному полу ванной; мягкое, едва уловимое шуршание полотенца, а следом — те же легкие шаги, удаляющиеся вглубь квартиры, растворяясь в пространстве. Эндрю вытирает руки о кухонное полотенце, висящее на ручке шкафчика — ткань грубая, впитывающая влагу за секунду. Он вешает его аккуратно, ровно на тот же крючок, убеждается быстрым взглядом, что на кухне все в порядке — и, сделав глубокий, ровный вдох, разворачивается и идет в свою ванную. Его сердце стучит чуть быстрее обычного, отдаваясь глухими, настойчивыми ударами где-то в основании горла, но его лицо, смутно отраженное в темном стекле окна над раковиной, сохраняет привычную, каменную, абсолютно невозмутимую маску. Он подходит вплотную к зеркалу, все еще закрытому с той стороны, поднимает руку и стучит по холодному стеклу костяшками пальцев. Странно, но ему кажется, будто этот стук раздается не в его реальности, а где-то далеко, под толщей воды — приглушенный, но, может быть, это просто шум в ушах Эндрю. С той стороны, из-за плотной ткани пледа, доносится смутное, неразборчивое бормотание — обрывок фразы, может быть короткое, сдавленное ругательство, но Эндрю не думает, что Нил его действительно слышал. Раздается шуршание — резкое, нервное, будто Нил что-то перекладывает, роняет на пол, спотыкается в полутьме своей квартиры, задевая края мебели и стен. Эндрю выдерживает пару томительных секунд, затем придвигается к стеклу еще ближе, так что его дыхание запотевает на гладкой поверхности, и осторожно, но достаточно громко, чтобы голос, низкий и немного хриплый от напряжения, смог проникнуть сквозь слой шерсти, сквозь толщу стекла, сквозь расстояние, разделяющее их миры: — Нил. Звуки с той стороны полностью прекращаются, резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки, отключив одним движением весь шум в соседней квартире, оставляя только отдаленный, ровный гул работающей духовки из его кухни и приглушенную, меланхоличную гитарную ноту, пробивающуюся из колонки в его спальне. Проходит несколько долгих секунд, которые Эндрю молча считает вместе с ударами своего сердца, колотящегося где-то в висках, отдаваясь пульсацией в кончиках пальцев, прижатых к холодному стеклу. И тогда — наконец — все приходит в движение: медленное, тягучее, предельно нерешительное. Нижний правый угол пледа едва заметно шевелится, затем приподнимается, отодвигается в сторону на один сантиметр, открывая узкую, вертикальную полоску, потом еще немного, и, в конце концов, ткань тяжело, беззвучно сползает вниз, падая на пол. Нил выглядит странно — забавно и нелепо в сравнении со своим обычным, полубезразличным, полуспортивным, вечно готовым к бегству видом. На нем новые, явно только купленные джинсы светло-синего оттенка, которые действительно хорошо сидят — в кой-то веке, — облегая бедра и сужаясь к щиколоткам, подчеркивая длину его ног. Поверх простой белой футболки наброшена яркая, огненно-оранжевая рубашка с крупным, безумным, тропическим цветочным узором. Кричащие гибискусы и какие-то неведомые пестрые лианы ползут по груди и рукавам, создавая хаотичный калейдоскоп, совершенно не подходящий ни к хмурому декабрьскому вечеру за окном, ни к его обычно отстраненному лицу. Волосы Нила слегка взъерошены, еще влажные от недавнего душа, и на темных прядях кое-где сверкают крошечные, не успевшие высохнуть капли воды, переливаясь в тусклом свете его ванной. Эндрю засматривается на него, вместо того чтобы начать говорить; все его заранее продуманные, осторожные, выверенные до последней запятой фразы — те, что он мысленно повторял весь вчерашний вечер и часть сегодняшнего дня, — рассыпаются в прах, сталкиваясь с этой нелепой, цветочной рубашкой, с этой новой, непривычной мягкостью линий его фигуры в обтягивающих джинсах, с мокрыми волосами и слишком открытым, лишенным привычной защитной брони взглядом. Слова застревают где-то глубоко в горле, образуя плотный, болезненный, совершенно непроходимый ком и, пока Эндрю просто бесполезно пялится, теряя нить, начинает говорить Нил. — Эндрю, — произносит Нил, и его голос звучит неуверенно, хрипловато, будто он долго молчал. — Эндрю, прости, — говорит Нил, и его слова вылетают быстро, спотыкаясь друг о друга. — Я не должен был... — Нил, — перебивает его Эндрю, перекатывая это короткое имя по языку, чувствуя его привычный, почти родной вкус. — Всё нормально. — Произносит он это ровно, без эмоций, стараясь звучать как можно более убедительно. И Нил поджимает губы, его челюсть напрягается — явный признак того, что он собирается выдать какую-то очередную глупость, поэтому Эндрю выдыхает, позволяя себе крошечную, почти незаметную уступку в тоне, и говорит снова: — Ты имел право на личное пространство, ладно? — Мне не нужно, — быстро, почти отчаянно перебивает его Нил и делает небольшой шаг ближе к зеркалу, сокращая и без того иллюзорную дистанцию. — Дело не в пространстве, Эндрю. Я просто, ну... я иногда не очень-то думаю, что говорю, но я не хотел быть грубым, не с тобой, ладно? — спрашивает он, а после, помолчав пару секунд, продолжает тише: — Я просто не знал, стоит ли мне извиняться, хочешь ли ты видеть меня, но это было глупо. Он говорит это, глядя прямо на Эндрю, и его лицо — такое искреннее и такое разбитое — заставляет что-то сжаться внутри у Эндрю. Он просто кивает в ответ — один раз, коротко и твердо. И этого, кажется, достаточно. Плечи Нила, до этого поднятые к ушам от напряжения, медленно, почти неохотно опускаются, расслабляются. Не полностью, но достаточно, чтобы дыхание стало чуть ровнее. — Ты глупый, — начинает Эндрю секунду спустя, кивая и отводя взгляд в сторону, к краю зеркала, чтобы дать Нилу передышку. — Но ты в моей реальности еще глупее. — О... — тихо выдыхает Нил, и в его глазах мелькает что-то неясное, будто смутное понимание. — Я как-то отличаюсь? Эндрю просто пожимает одним плечом, изображая безразличие, оставляя лицо намеренно неподвижным. Он скрещивает руки на груди, а затем освобождает одну, чтобы посмотреть на свои ногти и поковырять заусенцы. — Ну, — говорит он, медленно возвращая взгляд к Нилу и позволяя уголку рта дрогнуть в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, прежде чем начинает загибать пальцы свободной руки, перечисляя пункты по списку. — Во-первых, он дикарь, — произносит Эндрю, и Нил в ответ приподнимает брови, — Во-вторых, у него нет вкуса, — продолжает Эндрю и Нил закатывает глаза, — В-третьих, он меня отшил, — бормочет Эндрю уже тише, да, немного сгущая краски, но кто его осудит? Нил смотрит на него с удивлением, склоняя голову набок, его глаза округляются, и на мгновение в них вспыхивает что-то похожее на недоверие, смешанное с внезапной заинтересованностью. — Что скажешь, теоретик? — саркастично бормочет Эндрю, отводя взгляд. Нил в ответ фыркает — короткий, хриплый, отрывистый звук, который вырывается у него из груди скорее от неожиданности, чем от смеха. Но в этом звуке, в этой знакомой реакции, слышится явное облегчение, будто возвращение к чему-то старому, к их привычной динамике — к поддразниваниям, к сарказму, к этому странному, но прочному пониманию, которое строилось неделями — месяцами — разговоров через стекло, и эта перемена, кажется, дает Нилу новую, неожиданную смелость. — Знаешь, — говорит Нил, и его голос становится тише, задумчивее. — Я не уверен, что был совсем уж не прав, когда говорил все это... про этапы и смысл. — Он растерянно смотрит не на Эндрю, а на само зеркало, на его деревянную раму, покрытую мелкими царапинами и следами клея от записок. Нил медлит, прежде чем, почти робко, поднять руку и положить ее на холодное стекло, прямо между ними. Эндрю видит все в мельчайших деталях — бледную кожу, тонкие белые шрамы, пересекающие суставы, отпечатки старых травм, кривой, явно когда-то сломанный и неправильно сросшийся мизинец. Эндрю, не задумываясь, делает то же самое. Он поднимает свою руку и кладет ее на стекло точно напротив ладони Нила, как в самый первый день, когда они только обнаружили эту аномалию и попытались установить контакт через непроницаемую преграду. Его пальцы шире, костяшки выступают резче, но расстояние между их ладонями остается неизменным — несколько миллиметров неодолимого пространства. — Я только уверен, что не хочу лишаться тебя, — говорит Нил, и его слова звучат так просто и так тяжело, что воздух в ванной словно густеет. Он наклоняется вперед и прикладывает лоб к стеклу рядом со своей рукой, почти прижимаясь к нему грудью, закрывая глаза. Эндрю делает шаг ближе к нему — шаг навстречу, игнорируя то, как бешено колотится его сердце где-то в горле, как кровь приливает к ушам. Он думает в этот момент о том, что, конечно, вселенная не могла найти настолько подходящего, настолько безупречно ему соответствующего человека в его собственном мире, поэтому, очевидно, она позаимствовала его у параллели, украла из другого измерения и подарила ему в виде отражения в зеркале. Ну и ладно. Пусть это и кража, пусть это абсурд — это всё ещё большее, на что Эндрю когда-либо мог рассчитывать, большее, чем он когда-либо позволял себе хотеть. Он тихо смотрит на Нила — на его сомкнутые веки, на густые темные ресницы, которые отбрасывают на острые скулы тонкие, дрожащие тени. Он слушает его дыхание — неглубокое, немного неровное, но, если он закроет глаза и представит, то почувствует его на своих губах, будто теплый ветерок, заставляющий его собственное сердце биться в унисон. Неожиданно для момента, но Нил начинает хихикать. Сначала тихо, сдавленно, как будто пытаясь сдержать этот звук где-то глубоко в груди, зажать его между ребер, но сопротивление оказывается недолгим — он быстро сдается, и тихий смешок прорывается наружу, дрожащий и немного сбивчивый. Эндрю в ответ приподнимает одну бровь в безмолвном вопросе, отрываясь от стекла на несколько сантиметров, чтобы лучше разглядеть его, и склоняет голову набок, изучая это странное, внезапное проявление веселья. Нил смотрит на него в ответ исподлобья, из-под опущенных ресниц, глаза переливаются серебристыми смешинками, отражающими тусклый свет из комнаты Эндрю. Он медленно отрывает лоб от холодного стекла, и на том месте, где секунду назад были его волосы, остается мутное, расплывчатое, влажное пятно, которое медленно начинает исчезать. — Мы тут.. — говорит Нил, и его голос звенит новым, легким, почти игривым тоном, который Эндрю, кажется, слышит впервые. — ..как будто танцуем. — Как будто ты умеешь танцевать, — парирует Эндрю мгновенно, сжимая пальцы на ладони прижатой к стеклу. Нил тихо хмыкает — короткий, сдержанный звук, — но мягкая, немного смущенная улыбка не сходит с его лица, делая его моложе и беззащитнее. В ответ на воображаемое прикосновение он слегка, почти незаметно сжимает пальцы своей ладони, прижатой к стеклу, будто проводит подушечками по центру ладони Эндрю. Его взгляд при этом не отрывается от этого места — от точки их призрачного соприкосновения, — словно он пытается силой воли преодолеть материальную преграду. Эндрю думает, что Нил продолжит молчать, погрузившись в касание, или, что более вероятно, резко сменит тему, избегая личного, но тот, неожиданно для Эндрю, открывает рот. — Эбби, — говорит Нил и слегка прокашливается, на секунду отводя взгляд в сторону, будто собираясь с мыслями. — Заставила меня станцевать с ней на свой день рождения, в августе, — Он делает небольшую паузу, и Эндрю пытается представить, как должна выглядеть Эбби, учитывая, что он никогда не видел у Нила никаких фотографий. Нил, однако, прерывает его мысли, продолжая: — Мне хватило наступить ей на ногу дважды, чтобы она бросила эту затею. Он заканчивает фразу с язвительной, односторонней улыбкой, которая поднимает только левый угол его губ, растягивая кожу и подчеркивая мелкую, едва заметную ямочку на той же щеке — деталь, которую Эндрю может разглядывать. — Уверен, что ты наступил нарочно, — говорит Эндрю, притворно цокая языком и изображая на лице маску легкого осуждения. Нил лишь хмыкает в ответ — низкий, гортанный звук, полный явного самоудовлетворения. Он не подтверждает и не опровергает обвинение, просто оставляя его висеть в воздухе между ними, и по едва уловимому блеску в его взгляде ясно, что он доволен и своим поступком, и тем, как Эндрю на него реагирует. — Бетси тоже пыталась, — вдруг говорит Эндрю, и его голос звучит немного сипло, немного приглушенно, будто слова пробиваются сквозь слой ваты, впервые озвученные здесь, напротив Нила. Нил моргает, и его темные брови медленно ползут вверх, выражая искреннее, неподдельное удивление, которое стирает с его лица остатки усмешки. Он смотрит на Эндрю с новой, глубокой растерянностью, будто пытаясь заново собрать в голове пазл из известных ему фактов. — Я думал, она твой психотерапевт? — уточняет он, и его голос теряет все легкомысленные, становясь тише, серьезнее, внимательнее. — Да, — кивает Эндрю, — Но мы познакомились, еще когда мне было четырнадцать. — Он произносит это быстро, почти с вызовом, и тут же ему приходится сглотнуть несколько раз подряд, чувствуя, как в горле снова образуется знакомый, плотный и болезненный ком. Он моргает, быстро и часто, пытаясь прогнать внезапно нахлынувший, слишком яркий образ — себя, но намного младше, угловатого и до краев переполненного немой злобой, стоящего на пороге очередного кабинета, который пахнет не лекарствами, а какао, старой бумагой и чем-то успокаивающим, вроде лаванды. Но образ не уходит, он застревает где-то прямо за глазами, давя на них изнутри, делая взгляд тяжелым, так что, когда у него не выходит справиться с этим самому — отогнать воспоминания, прочистить горло, — он просто смотрит на Нила, который уже смотрит на него. Нил не смотрит с жалостью — Эндрю сомневается, что она в нем вообще есть, — но с любопытством, с понимающим, безмолвным и полным внимания взглядом, который Эндрю ценит в нем больше всего и который сейчас, в эту секунду, кажется единственной опорой в колеблющемся мире. — Ты полон сюрпризов, Эндрю, — мягко комментирует Нил после паузы. Он склоняет голову набок, и в этот момент, освещенный тусклым светом своей ванной, в этой нелепой цветочной рубашке, с влажными волосами и открытым лицом, он выглядит очаровательно — по-дурацки, неловко, но бесконечно искренне. Эндрю не может знать, какие именно глупости сейчас крутятся в голове у Нила — догадки о Бетси, вопросы о его детстве, просто тихое удивление от этой новой информации, он даже не уверен, что хочет это знать. Но в этот момент музыка, звучащая у него в квартире, будто подстраивается под их настроение. Она не становится громче, нет — она меняется. Переходит из низкого, баритонового вокала и резких гитар в медленную, тягучую, почти меланхоличную мелодию. Знакомый, бархатный голос Стюарта заполняет пространство, обволакивая их своим звуком. И я покажу тебе, — поет Стюарт, и эти слова звучат как прямое обращение, как обещание. Эндрю, почти не осознавая своего движения, отрывается взглядом от зеркала, чтобы посмотреть Нилу прямо в глаза — глубоко, без остатка. И он поднимает свою вторую руку, прижимая ее к стеклу на уровне талии Нила, будто держит его за поясницу, приглашая. От кого я убегал, — тянется следующая, горькая строка, и Нил замирает на секунду, пропуская строку, когда его глаза расширяются, а после медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть этот хрупкий момент, он поднимает свою свободную руку и кладет ладонь на стекло напротив плеча Эндрю, принимая приглашение. Всё исчезло, — звучит в тишине их комнат бархатный, немного хриплый голос, и мир вокруг них действительно начинает растворяться, таять, теряется ощущение твердой опоры, стекло словно теряет свою плотность, превращаясь лишь в тонкую, прозрачную пленку, в единственную точку их соприкосновения, в которой сосредоточено бесконечное мгновение. Эндрю делает маленький, почти неуловимый шаг в сторону, медленно, плавно ведя партию, будто утягивая Нила за собой в медленное, едва заметное вращение. Он пытается дотянуться — не физически, ведь между ними все еще лежит непреодолимая толщина стекла, а чем-то новым, какой-то частью своего существа, неуловимым импульсом, который всегда, с самого первого дня, тянулся к этому человеку по ту сторону. Он знает, что никогда не сможет сделать этого по-настоящему, что их руки никогда не встретятся в одном пространстве, что они обречены всегда оставаться в параллельных плоскостях. Ну и ладно, — думает Эндрю снова, когда Нил, уловив заданный ритм, подхватывает это движение и начинает мягко покачиваться в унисон, легко следуя за его движениями. Их отражения в зеркале позади Нила сливаются в единую картину — два силуэта, движущиеся в идеальном, беззвучном ритме, будто их ладони действительно соприкасаются, будто между ними нет ни сантиметра пустоты. По крайней мере, ноги Эндрю уцелеют, верно? Нил смотрит через стекло — и в его взгляде теперь нет ни тени насмешки, ни привычной смущенной отстраненности. В нем плещется густая, нескрываемая нежность, которая раньше проявлялась лишь краем, мельком, украдкой, а теперь течет открыто, свободно, без страха и оглядки, и Эндрю не находит в себе ни капли сил для сопротивления. Как и всегда с Нилом — этот человек так быстро, так необратимо стал его слабым местом, брешью в броне, куда незаметно просачивались все тепло и вся та уязвимость, которую он годами учился подавлять. Эндрю чувствует, как по его собственным, обычно плотно сжатым губам медленно, почти против его воли, ползет маленькая, робкая, но совершенно искренняя улыбка, но он слишком доволен — этим хрупким положением, в котором оказался, тем простым фактом, что Нил снова с ним разговаривает, смеется, что они снова здесь, вместе, по разные стороны непреодолимого стекла, но все-таки вместе. Он слишком счастлив в этот растянутый, хрустальный миг, чтобы хоть как-то сопротивляться этой тяге, этому глупому, невозможному, совершенно прекрасному чувству, которое связывает сквозь вселенные.