Цена любопытства 2

Боль была его новым солнцем. Она не жгла, как ярость Светила. Она пульсировала тупым, глубоким гулом где-то в самом центре, в ядре, и расходилась трещинами по всей его сущности. Земля лежал на кровати в той же квартире, но это было не убежище. Это была палата интенсивной терапии. Он не спал. Спать было страшно. Во сне трещины расходились шире, и из них сочился знакомый, сладковатый холод. Не Ирис. Его призрак. Отголосок. Он открыл глаза и увидел потолок. Обычный, белый, с паутиной трещин в штукатурке. Он смотрел на них и чувствовал, как отвечает эхом боль внутри. Дверь скрипнула. Земля не повернул голову. Шаги были тихими, осторожными. Он узнал их по весу, по ритму. Луна села на край кровати. Она не говорила «как ты». Она смотрела на его профиль, на синяк, пышущий жаром на скуле, на то, как его пальцы судорожно сжимают край простыни. — Марс у аптеки, — сказала она наконец. Голос был приглушённым, будто в комнате лежал тяжёлый больной. Что, в общем-то, и было правдой. — Ищет что-то от… внутренних повреждений. Если такое вообще существует. Земля медленно перевёл взгляд на неё. Движение далось с трудом. — Не поможет. — Знаю. Они помолчали. Тишина была густой, как сироп. — Ты его убила, — произнёс Земля. Не вопрос. Констатация. Луна кивнула, раз, резко. Её губы поджались в тонкую белую полоску. — Убила. Он видел это в её глазах. Не триумф. Не облегчение. Пустоту, за которой клубилось что-то тёмное и вязкое, с чем она ещё не разобралась. Она совершила акт абсолютного насилия. Ради него. И теперь носила это в себе, как он носил трещины. — Спасибо, — прошептал он. Она покачала головой, отвернулась, чтобы он не увидел, как её глаза наполняются влагой. Спасибо было не тем словом. Не тем вообще. В коридоре послышались более тяжёлые шаги. Быстрые, отрывистые. Марс. Он вошёл, не стуча, с свёртком в руках. Его взгляд сразу нашёл Землю, скользнул по нему, оценивая, сканируя на предмет новых повреждений, и тут же, виновато, отпрыгнул в сторону. Он не мог смотреть ему в глаза. — Нашёл кое-что, — пробормотал Марс, разворачивая свёрток с какими-то кристаллами, пахнущими мятой и сталью. — Юпитер говорит, это может стабилизировать энергетические потоки. Временно. Он подошёл к кровати, но замер в двух шагах, будто перед невидимым барьером. Его руки, те самые, что нанесли удар, слегка дрожали. — Дай сюда, — тихо сказала Луна, принимая кристаллы. Её прикосновения к Земле были безболезненными, профессиональными. Она знала, куда приложить холодящий камень, чтобы перекрыть самый жгучий поток боли. Марс стоял, как наказанный. Он смотрел на синяк на лице Земли, на его неподвижную фигуру. — Я… — начал он и замолчал. — Не надо, — перебил Земля. Он закрыл глаза. Говорить было тяжело. — Всё равно… он бы нашёл способ. Через тебя, через кого-то ещё. Ты купил нам время. Чтобы она… — он кивнул в сторону Луны, не открывая глаз, — успела. Это была попытка прощения. Неуклюжая, вымученная. Но Марс воспринял её как пощёчину. Потому что «купил время» ценой его целостности. Он кивнул, резко, и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены содрогнулись. Луна вздрогнула. Земля просто стиснул зубы. — Он не спит с той ночи, — сказала она, поправляя кристалл на его груди. — Ходит по квартире. Как призрак. — Мы все призраки, — пробормотал Земля. — Он — призрак вины. Ты — призрак гнева. А я… — он открыл глаза и посмотрел на потолок, — я призрак самого себя. Боль под кристаллом немного утихла, ушла вглубь, стала фоновым гулом. Но на её место пришло другое — странное, зыбкое ощущение пустоты там, где должна была быть твердь. Как будто под ним провалился целый пласт, и теперь он держался на честном слове. — Я не чувствую Венеру, — вдруг сказал он. Луна нахмурилась. — Что? — Его гравитацию. Его… ворчание. Обычно я всегда чувствую, когда он злится. Как давление извне. Сейчас — тишина. И Юпитера… его мудрость, она всегда была как фон, как закон. Сейчас закона нет. Есть только… хаос. Внутри. Он говорил тихо, без пафоса. Констатируя факт, как больной констатирует симптомы. Удар Марса нарушил не только его физическую оболочку. Он тронул самые основы — его гравитационные связи с системой, его место в её гармонии. Он был отключён. Изолирован в своей собственной, разбитой скорлупе. Луна поняла. Её лицо стало ещё бледнее. Она убила внешнюю угрозу. Но внутренний распад, вызванный их же руками, мог оказаться страшнее. В дверь снова постучали. Тихо, нерешительно. Вошёл Меркурий. Он выглядел вымотанным, но в его глазах, в отличие от других, ещё теплилась искра чего-то живого. Он нёс тарелку с чем-то похожим на бульон. — Юпитер сварил, — сказал он, ставя тарелку на тумбочку. — Говорит, даже если не можешь есть, пар поможет. — Он посмотрел на Землю, и его взгляд стал острым, аналитическим. — Ты говорил о связях. Мы… кое-что заметили. Земля с трудом приподнялся на локте. Боль взвыла, но любопытство оказалось сильнее. — Что? — Когда ты… когда всё случилось, — Меркурий выбрал слова, — у всех нас на секунду сбился ритм. У Венеры давление упало. У Юпитера помутнело в глазах. У меня… я на пару часов потерял скорость. Как будто короткое замыкание по сети. Он сделал паузу, глядя на бледное лицо Земли. — Твоя травма… она не только в тебе. Она эхом отзывается на всех. Потому что ты — часть системы. И система больна тобой. В комнате стало тихо. Звон тишины был громче любого грома. Значит, так. Они не просто спасали друга. Они чинили фундамент вселенной, в которой жили. И от того, смогут ли они собрать осколки Земли воедино, зависела судьба каждого. А где-то в глубине трещин, в той самой пустоте, которую он чувствовал, могло таиться что-то ещё. Последний, самый изощрённый подарок Ириса. Не присутствие, а отсутствие. Дыра. Которая, если в неё заглянуть, могла заглянуть в ответ. Земля откинулся на подушки, глядя в потолок. Боль, пустота, вина Марса, тяжёлая благодарность к Луне, эхо травмы в других — всё это смешалось в один плотный, удушливый клубок. Битва кончилась. Ад только начинался. И проходил он не в подвалах сумасшедших, а в их собственных, внезапно ставших хрупкими, сердцах.