Цена любопытства 2

Кристаллы работали. Вернее, они не давали всему развалиться прямо сейчас. Боль стала фоновым шумом, низкочастотным гулом в костях, с которым можно было существовать. Существовать — не жить. Земля сидел в кресле у окна. Смотреть на улицу было странно. Люди шли по своим делам, машины сигналили. Мир не изменился. Изменился он. Он чувствовал этот мир теперь только как картинку за стеклом. Звуки доносились приглушённо, будто через толщу воды. Его собственная гравитация, обычно незыблемая и уверенная, давила на него изнутри неровно, прерывисто, как плохо работающий насос. Иногда казалось, что сейчас он провалится сквозь пол, просто потому что забыл, как держаться. Дверь открылась без стука. Вошёл Венера. Он вошёл не как обычно — не ввалился, не громыхнул. Он вошёл осторожно, как в комнату сонного ребёнка. Его грубое лицо было странно приглажено, почти неузнаваемо. Он остановился посреди комнаты, глядя на Землю в кресле. Не на синяк, не на бледность — сквозь них. В его взгляде не было привычной ярости. Была усталость. Глубокая, пропахшая дымом и бессилием усталость. — Ну что, — сказал Венера. Голос его был хриплым, без злости. Просто хриплым. — Как оно, внутри? Земля медленно перевёл на него взгляд. Фокусировка давалась с трудом. — Пусто, — ответил он честно. — И тяжело. Венера кивнул, как будто это был ожидаемый ответ. Он потёр переносицу, оставив сажевый след. — У меня давление скачет, — выдохнул он. — То в висках стучит, то в ушах звенит. Не пойму. Юпитер говорит, это из-за тебя. Что твоя… нестабильность, она как волна идёт. Бьёт по ближайшим. Он помолчал, глядя в окно. — Раньше я всегда чувствовал, как ты там, подо мной. Твёрдый. Надёжный. Как фундамент. Сейчас… Словно фундамент поплыл. И я на нём. Это было не обвинение. Это была констатация факта, произнесённая с таким недоумением и потерей, что у Земли внутри что-то сжалось. Он не только сам был ранен. Он ранил их всех. Своим состоянием. — Прости, — тихо сказал Земля. Венера фыркнул, но беззлобно. — Чего прости? Ты что, сам себе это организовал? — Он подошёл ближе, его тень упала на Землю. — Слушай. Ты там, внутри. Чувствуешь что-нибудь? Какую-нибудь… гадость? Его гадость? Земля закрыл глаза, попытался прислушаться к тому гулу, к той пустоте. Не к боли. К тому, что за ней. Там была тишина. Но не мирная. Настороженная. Как в лесу после выстрела. — Не знаю. Пустота. Но она… не естественная. Как будто что-то вырезали. И осталась дыра. — Дыру можно залатать, — отрезал Венера. Он сказал это с такой простой, грубой уверенностью, что на секунду стало легче. — Чем-нибудь. Надо только понять, чем. Он повернулся к выходу, но задержался в дверном проёме. — И не вздумай сдаваться. Потому что если ты сдашься, мне придётся за тебя злиться. А я и так уже устал. Он вышел. Земля остался один. Слова Венеры висели в воздухе, плотные, как дым. «Дыру можно залатать». Чем? Воспоминаниями? Но они были как старые фотографии — плоские, без запаха, без веса. Надеждой? Её не было. Была только необходимость держаться, чтобы не потянуть за собой других. Он снова погрузился в этот странный, отстранённый режим существования. Время текло иначе. Минуты растягивались, часы пролетали незаметно. Вечером пришла Луна. Она не спрашивала, как он. Она принесла еды, которую он вряд ли будет есть, и села на пол рядом с креслом, прислонившись спиной к его ногам. Молча. Её присутствие было тихим, но плотным. Не требующим ответа. Просто фактом: я здесь. Он смотрел на макушку её головы, на знакомый изгиб шеи. Раньше её близость согревала. Сейчас он чувствовал только холодную, виноватую неловкость. Он был разбитым сосудом, а она пыталась собрать воду руками. — Меркурий говорит, у него начались кошмары, — тихо проговорила она, глядя в стену. — Не про Ириса. Про пустоту. Что он бежит, а под ногами ничего нет. Только чёрное. Земля не ответил. Что он мог сказать? — Юпитер и Сатурн пытаются вычислить, что происходит с системой. Составляют какие-то графики. У Сатурна дрожат руки, он не может ровно провести линию. Он никогда не дрожал. Она говорила не для того, чтобы его винить. Она просто выкладывала факты, как диагноз. Симптомы болезни, носителем которой был он. — Марс… Она замолчала. — Что Марс? — спросил Земля. Голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Он не говорит. Он… делает. Таскает вещи, проверяет замки, ходит по периметру. Как будто ждёт нового штурма. Но штурмовать нечего. Враг внутри. Она обернулась и посмотрела на него снизу вверх. Её глаза были огромными и очень тёмными. — Он не может на тебя смотреть. А когда думает, что его не видят — смотрит. Постоянно. Как будто пытается понять, где именно он сломал. Земля отвернулся. Ему было невыносимо это слышать. Вина Марса была тяжёлым свинцовым шаром, который он таскал в себе рядом с пустотой. И он не знал, как от этого избавиться. Простить? Легко сказать. Как простить человека, который навсегда изменил твою внутреннюю географию? Даже если это спасло жизнь. — Мне нужно выйти, — вдруг сказал он. Луна насторожилась. — Куда? Ты еле сидишь. — Просто. На воздух. Почувствовать… что ли, что я ещё часть чего-то. Не только этой комнаты. Он встал. Тело заныло протестом, но держалось. Луна молча поднялась, готовая поддержать, но не решаясь прикоснуться без спроса. Они вышли в коридор. Квартира была тихой, но не спокойной. Из комнаты Юпитера и Сатурна доносился приглушённый гул спора. Земля дошёл до гостиной. И замер. Марс стоял у большого окна, спиной к комнате. Он не просто стоял. Он был напряжён, как струна. Плечи подняты, кулаки сжаты. Он смотрел в ночное окно, но не на отражение улиц, а куда-то внутрь себя. В его позе читалась такая концентрация вины и боли, что это было почти физически ощутимо. Земля остановился. Луна замерла позади. Марс почувствовал их присутствие. Он не обернулся. — Не надо, — сказал он в стекло. Голос был сдавленным, хриплым. — Не смотри на меня. — Я не смотрю на тебя, — тихо ответил Земля. Он сделал шаг вперёд. Ноги подкашивались, но он удержался. — Я смотрю в окно. Ты просто на пути. Ложь была настолько прозрачной, что даже Венера бы покраснел. Марс фыркнул и обернулся. Их взгляды встретились. Глаза Марса были красными от бессонницы и чего-то ещё, что он ни за что не назвал бы слезами. В них была ярость. Но не на Землю. На себя. Такая глухая, беспощадная ярость, что Земля почувствовал, как его собственная боль на секунду отступила, сменившись чем-то другим. Не жалостью. Пониманием. — Я слышал, ты не спишь, — сказал Земля. — А ты спишь? — отрезал Марс. — Нет. Они стояли, глядя друг на друга. Луна отступила в тень, понимая, что это их территория. Их мина, которую им нужно обезвредить или подорвать вместе. — Этот удар, — начал Марс и замолчал, сглотнув. — Он был на поражение. Я не… Я не думал, что ты подставишься. Я хотел его. — Я знаю, — сказал Земля. — И если бы не я, ты бы попал. И всё было бы кончено. — Но я не попал в него! Я попал в тебя! — голос Марса сорвался, он ударил кулаком в подоконник. Стекло задрожало. — И теперь у тебя внутри чёрт знает что! И все вокруг… все ходят, как по краю! Из-за меня! Он говорил, и с каждым словом его броня трескалась, обнажая ту самую «грязь» — сырую, неудобную, негероическую боль. — Да, — спокойно согласился Земля. Удивительно, но это было так. Да, из-за тебя. Но не только. — И если бы не твой удар, Ирис забрал бы меня тогда. И сделал бы со мной и со всеми вами что-то, после чего пустота внутри показалась бы курортом. Ты выбрал меньшее из двух зол. Как командир. Как стратег. Просто цена оказалась… моей. Он сделал шаг ближе. Больше из упрямства, чем из сил. — Ты носишь эту вину. Я ношу эти трещины. Луна носит то, что сделала, чтобы его остановить. Мы все что-то носим. И если мы будем просто стоять и смотреть друг на друга, как на напоминание об этом, мы сгнием здесь заживо. Марс смотрел на него, и в его взгляде бушевала война. Между желанием принять эту странную, горькую логику и потребностью продолжать себя казнить. — Что ты предлагаешь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала усталая готовность к приказу. К любому приказу. — Не знаю, — честно сказал Земля. Он почувствовал, как ноги вот-вот подкосятся. Луна тут же оказалась рядом, давая опору. — Но начинать надо с того, чтобы перестать бояться друг друга. Или… начать бояться вместе. Пока я не понимаю, что у меня внутри. И мне нужен кто-то, кто будет смотреть не с жалостью, а с… с холодным взглядом. Чтобы видеть угрозу, если она там есть. Ты же умеешь так смотреть. Это было предложение. Странное, опасное. Не «прости меня», а «помоги мне разобраться с последствиями того, что я тебе сделал». Марс замер. Потом медленно, очень медленно кивнул. Один раз. — Хорошо, — проскрежетал он. — Буду смотреть. Но если я увижу там что-то… его… я выжгу это. Даже если придётся ломать дальше. — Договорились, — сказал Земля. И впервые за много дней в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее облегчение. Они всё ещё были разбиты. Система всё ещё болела. Но в этой комнате, в этом молчаливом договоре между виной и шрамами, появился первый, хрупкий шаг вперёд. Не к исцелению. К осмотру поля боя. Их собственного, внутреннего, самого страшного.