Цена любопытства 2

Его принесли обратно в квартиру. Не понесли — донесли, как мебель. Он шёл, потому что ему сказали «иди», и его ноги выполняли команду. Движения были лишёнными привычной пластики. Как у робота, который только что скачал инструкцию по ходьбе. Положили на диван. Он лежал, глядя в потолок. Его мысли, если это можно было назвать мыслями, были последовательны и бесцветны. «Потолок. Белый. Трещина. Длина приблизительно 30 сантиметров. Вероятно, структурная, не косметическая». Он слышал, как они говорят о нём за его спиной. Шёпотом. Без пафоса, без надрывов. Голоса были ровными, потому что Солнце забрало и их дисбаланс. Они вернулись к себе, к своим ролям. Юпитер — рассуждал. Марс — анализировал. Венера — молчал, и в его молчании была новая, тяжёлая ясность. Луна... голос Луны дрожал, но не от рыданий. От напряжения, от невозможности понять. — Он не в коме, — говорил Юпитер. — Он в сознании. Он реагирует на стимулы. Но реакции... механические. Как будто стёрли все эмоциональные и инстинктивные паттерны. Остался чистый интеллект, привязанный к сенсорному вводу. — Как компьютер, — тихо сказал Меркурий. — Который только что отформатировали. Операционная система на месте. Данные... данные стёрты. Не личные. А... системные. Те, что делают его живым в системе. — Значит, Солнце вытянуло не только болезнь, — заключил Марс. Его голос был сухим, как отчёт. — Оно вытянуло всё, что было «нестабильным». А нестабильными у нас, видимо, считаются и эмоции, и память, и привязанности. Всё, что может искажать чистую функцию. — Функцию чего? — спросила Луна. В её голосе прозвучало что-то острое. — Он же не машина! Он — фактически человек! — Был, — поправил Марс. И в этом одном слове было больше боли, чем во всех её возможных рыданиях. Земля слушал. Он понимал каждое слово. Анализировал. Соглашался с логикой Марса. Она была безупречной. Да, его «отформатировали». Он был теперь чистым носителем функции «планета Земля» без истории, без связей, без предпочтений. Эффективно. Рационально. С точки зрения Солнца, как центра системы, вероятно, идеально. Он попытался вызвать в себе что-то. Отклик на имя «Луна». На образ Марса. На звук голоса Венеры. Ничего. Только идентификация: «Луна — спутник, гравитационно связанный объект. Марс — планета, четвёртая от Солнца. Венера — вторая планета, атмосфера плотная, температура высокая». Информация сухая, как пыль. Кто-то подошёл к дивану. Луна. Она села на краешек, глядя на него. Её глаза были красными, но слёз не было. Слёзы тоже были нестабильностью, которую, видимо, вытянули и у неё. Осталась только эта тихая, леденящая ясность горя. — Земля, — сказала она. — Ты меня слышишь? — Да, — ответил он. Голос ровный. — Ты помнишь... помнишь то, что было? До Ириса? До всего? Он задумался. В памяти всплывали кадры. Океаны. Леса. Города. Библиотека данных. Никаких ощущений, связанных с ними. Ни гордости, ни тоски, ни тепла. — Да. У меня есть доступ к воспоминаниям. Как к архиву. — А что ты... чувствуешь, когда смотришь на меня? Он посмотрел на неё. Проанализировал визуальные данные: женское лицо, признаки усталости вокруг глаз, знакомые черты. Данные совпали с идентификатором «Луна». — Я идентифицирую тебя как Луну. Никаких специфических эмоциональных или физиологических реакций не возникает. Она сжала губы так, что они побелели. Кивнула. Один раз. Резко. — Понятно. Она встала и отошла. Её плечи были неестественно прямыми. Пришёл Марс. Он не садился. Он стоял над диваном, смотря на Землю сверху вниз. Его взгляд был тем самым — холодным, оценивающим. — Ты можешь мыслить стратегически? — спросил он. — Проанализировать угрозу, предложить решение? — Да, — ответил Земля. — Мои когнитивные функции, судя по всему, не повреждены. Они, возможно, даже улучшились за счёт отсутствия эмоционального шума. Марс что-то промычал, не то одобрительно, не то с отвращением. — Ладно. Значит, не всё потеряно. Функция есть. Остальное... — он махнул рукой, закончить не решился. Остальное было потеряно. Наступил вечер. Они оставили его одного, ушли совещаться в другую комнату. Земля лежал и слушал тишину квартиры. Раньше тишина была наполнена сотней мелких шумов — их дыханием, шагами, бормотанием, биением сердец. Сейчас он слышал только структурные звуки: скрип половиц, гул холодильника, отдалённый гул города. Он больше не был настроен на их частоты. Он поднял руку и посмотрел на неё. Свою руку. Кожу, линии, форму костяшек. Раньше это рука что-то делала. Обнимала. Держала. Отталкивала. Сейчас это был биологический манипулятор с определёнными тактильными и двигательными возможностями. Инструмент. Он сел. Никакой скованности от пролежанных часов, никакой усталости. Тело работало идеально. Он встал и подошёл к окну. Ночь. Огни. Рационально организованная человеческая среда обитания. Он понимал её устройство. Не чувствовал её жизни. За его спиной тихо открылась дверь. Он не обернулся. — Не спишь? — спросил Меркурий. В его голосе не было обычной торопливой энергии. Была осторожность. Как с больным редкой, заразной болезнью. — Сон — это циклическая функция восстановления. В данный момент потребности в ней нет, — ответил Земля. Он говорил правду. Меркурий вздохнул. — Блин. Ты и правда как... пустой дом. Всё на месте, а жить некому. Земля повернулся к нему. — Я функционирую. Я осознаю. Я даже могу участвовать в решении проблем. Просто параметры моего функционирования изменились. — Параметры, — беззлобно повторил Меркурий. Он подошёл и сел на подоконник рядом. — Слушай, а ты... хочешь что-нибудь? Не «требует ли организм», а именно — хочешь? Земля задумался. Просканировал внутренние состояния. Физиологических потребностей не было. Эмоциональных — по определению нет. — Нет, — сказал он. — А раньше ты любил чай с мятой, когда нервничал. Помнишь? — Да. В архиве есть данные о моих предпочтениях. В том числе о чае с мятой в состоянии стресса. Меркурий смотрел на него, и на его лице появилось что-то похожее на жалость, но более сложное. Горечь. — Архив. Данные. — Он покачал головой. — Ладно. Попробуй всё-таки чаю. Просто как... эксперимент. Может, вкусовые рецепторы что-то запустят. Какие-нибудь... условные рефлексы. Он ушёл и через несколько минут вернулся с кружкой. Земля взял её. Температура была оптимальной. Он сделал глоток. Вкус был знакомым. Мята, лёгкая терпкость. Данные совпали. Никакого удовольствия. Никакого успокоения. Процесс потребления жидкости с определёнными химическими свойствами. — Ну? — спросил Меркурий. — Вкус соответствует ожиданиям, — сказал Земля. — Физиологического или психологического эффекта не последовало. Меркурий опустил голову. — Понятно, — прошептал он. — Значит, всё. По-настоящему всё. Он ушёл, оставив Землю с кружкой. Земля поставил её на подоконник. Смотрел, как над ней поднимается пар. Молекулы воды, переход в газообразное состояние, конвекционные потоки. Всё понятно. Всё логично. Он был нулевой точкой. Абсолютным нулём эмоциональной шкалы. Идеально стабильным. Идеально мёртвым внутри. А где-то в сердце Солнца теперь бушевала и переплавлялась в безопасную энергию вся та «нестабильность», что делала его живым. Все его страхи, его радость, его любовь, его боль. Всё, что было им. И он понимал, что они, вероятно, будут пытаться его «починить». Вернуть ему что-то. Но он не мог даже захотеть этого. Чтобы хотеть — нужно иметь желание. А у него были только функции и данные. Он стоял у окна, глядя в ночь, и был самым совершенным и самым ужасным существом во всей системе. Планетой, которая забыла, что такое быть домом.