Цена любопытства 2

Процесс не был болью. Боль была знакома. Это было хуже. Это было растворение. Луч Солнца не жег. Он вбирал. Земля стоял, не в силах пошевильнуться, и чувствовал, как из него вытягивают не жидкость и не свет, а саму его основу. Ту самую «дребедень» — сбитый ритм ядра, хаотичную гравитацию, вибрацию трещин. Он ощущал это как уходящее тепло, как опустошение сосудов, как тихое, неостановимое падение внутрь самого себя. Но падать было некуда. Дна не было. Только это ровное, безжалостное вытягивание. Он смотрел сквозь полупрозрачные веки на остальных. Они стояли по кругу, застывшие, как статуи под тем же леденящим светом. Юпитер больше не держался за голову. Он выпрямился, его лицо постепенно теряло гримасу напряжения. Сатурн перестал поправлять волосы, его руки опустились. Даже Венера медленно разжался, поднимаясь с корточек, и на его лице было одно лишь изумление. Они чувствовали облегчение. С них снимали груз. Его груз. А с него снимали... всё. Земля попытался вспомнить что-то. Имя. Запах. Ощущения от прикосновений. Луна. Марс. Всё уплывало, становилось плоским, далёким, как воспоминание из чужой жизни. Он был не человеком, теряющим сознание. Он был планетой, теряющей свою геологию. Слои сдвигались, смешивались, утрачивая смысл. Издалека, будто из другого измерения, он услышал голос. Не Солнца. Человеческий. Сдавленный, полный ужаса. — Он... он тускнеет... Луна. Он хотел повернуть голову, но мышцы не слушались. Он был пустой оболочкой, через которую пропускали мощный ток, вымывая всё ненужное. А что в нём оставалось нужного? Он уже не помнил. Свет Солнца стал интенсивнее. Вытягивание ускорилось. Земля почувствовал последний, отчаянный спазм — не тела, а самой своей сути. Последний клок того, что делало его собой, вырвало наружу и поглотило ослепительная белизна. И всё. Луч погас. Не плавно. Резко, как перерезанная нить. Тьма, наступившая после, была не ночной. Она была абсолютной, внутренней. Земля не упал. Он просто перестал существовать как нечто цельное. Он был точкой в пространстве. Точкой без мыслей, без чувств, без веса. Где-то далеко что-то грохнулось. Чей-то крик. Шаги, бегущие к нему. Прикосновения. Руки. Много рук. Они ловили его тело, которое, видимо, всё же рухнуло. Прикосновения были тёплыми, но сужими. Они ничего в нём не будили. — Земля! Земля, слышишь меня? Голос Луны. Он знал, что это её голос. Знание было чисто интеллектуальным, как знание таблицы умножения. Никакой волны тепла, никакого ответного сжатия внутри. Его потащили, уложили на что-то холодное и твёрдое (пол? крыша?). Он лежал и смотрел в небо. Звёзды вернулись на свои места. Они ничего не значили. — Дышит. Сердце бьётся, — сказал чей-то голос. Марса? В нём не было ни холодной аналитики, ни вины. Только растерянность. — Но глаза... Смотрите на него. Они, должно быть, наклонились над ним. Он видел размытые силуэты на фоне звёзд. Ни одного знакомого лица. Просто тени. — Он... пустой, — прошептала Луна. В её голосе была та же пустота, но наполненная ужасом. — Как... после Ириса. Но хуже. Тогда была боль. Сейчас... ничего. Они говорили о нём, как об объекте. И он чувствовал себя объектом. Куском мрамора. Холодным, инертным. Кто-то тряс его за плечо. — Эй. Эй! Очнись! Что ты видишь? Что он видел? Небо. Точки света. Он знал, что должен был видеть больше. Должен был чувствовать связь с этими точками, с этой планетой под спиной, с этими существами вокруг. Но связи не было. Была только информация, приходящая от органов чувств и утекающая в никуда, не оставляя следа. — Солнце... что ты сделало? — это был уже Юпитер. Его голос звучал твёрже, увереннее. Он вернул себе ясность. За чей счёт? «Спасибо, Юпитер», — подумал бы Земля, если бы мог думать. Он просто зарегистрировал факт. Потом над ним нависла другая тень. С ним попытались говорить. — Земля. Это я. Марс. Ты меня узнаёшь? Марс. Стратег. Тот, кто нанёс удар. Земля знал это. Как знал, что вода мокрая. Никакой вины. Никакой обиды. Никакого... ничего. Он попытался пошевелить губами. Мышцы подчинились с задержкой. — Да, — проскрипел он. Голос был плоским, лишённым тембра, как голос синтезатора речи. — Я знаю, кто вы. Всех. Наступила тишина. Хуже, чем крик. — Но ты не чувствуешь, — сказала Луна. Не вопрос. Констатация. Земля медленно, механически, покачал головой из стороны в сторону. С него ушла нестабильность. С ним ушло всё. Он был чист. И частично мёртв. И где-то там, в ядре далёкой, могучей звезды, теперь клокотала и перемалывалась в безопасную энергию вся грязь, вся боль, всё искажение, что он в себе носил. Солнце выполнило свою роль громоотвода. Приняло удар на себя. И оставило после себя идеально стабильный, идеально пустой сосуд. Его нужно наполнить вновь.