Цена любопытства 2

Луна нашла Меркурия на крыше. Он сидел на краю парапета, ноги болтались в пустоте, и смотрел не на звёзды, а на тёмные окна их квартиры. В руках он вертел тот самый отремонтированный тостер. — Не упадёт? — спросила она, садясь рядом. До края оставалось полметра, но ей хватило. — Проверил. Крепко, — он постучал по металлу костяшками пальцев. Звук был глухим. — Всё работает как надо. Равномерный нагрев. — Это хорошо. — Да. — Он положил тостер между ними, как маленький, абсурдный памятник своей настойчивости. — Я тут подумал. — Опасно. Он улыбнулся уголком губ, не глядя на неё. — О том, что мы все ходим вокруг него, как вокруг кратера. Боимся сделать лишний шаг, провалиться. Но кратер — это уже провал. В нём уже пусто. Нам нечего терять, кроме осторожности. Луна смотрела на его профиль. Он говорил не о тостере. — И что ты предлагаешь? — Нарушить протокол. Не ждать, пока он сам что-то вспомнит. Создать ситуацию. Не травматичную. Просто... насыщенную. Из прошлого. Посмотреть, сработает ли триггер. — Рискованно. А если не сработает? — Тогда мы будем знать, что этот путь не работает. Это тоже результат. — Он наконец повернулся к ней. Его глаза в свете уличных фонарей были серьёзными. — Луна, я устал бояться. Устал видеть его таким... чистым. Мне нужно, чтобы он хоть как-то отреагировал. Даже негативно. Даже если это будет «прекрати». Она поняла. Эта тишина, это отсутствие, съедало их по-разному. Марса — виной и гиперконтролем. Её — тихой тоской. Меркурия — вот этой, практичной, кипучей беспомощностью, которую он пытался залить пайкой и настройкой. — Что за ситуация? — спросила она. — Помнишь, как он учил меня разбираться в вине? Точнее, делал вид, что учит. А сам просто наливал разные сорта, и мы пробовали, и он корчил рожицы, когда я путал «дубовый послевкусие» с «кислинкой». Она помнила. Это было до Ириса. До всего. Невинно. Смешно. И очень... лично. Их троих: Землю, Меркурия и её, сидящую рядом и смеющуюся над его описаниями. — У тебя есть вино? — Нет. Но есть сок, который скис. И перец. И соевый соус. Примерно те же вкусовые профили, если сильно заморочиться. — Он усмехнулся. — Это будет ужасно. Но это будет... наше. Если что-то и вызовет отклик — так это отвращение к моим кулинарным экспериментам. Луна рассмеялась. Коротко, сдавленно. Это был первый смех за много дней. — Ладно. Безумно. Но ладно.

***

Марс застал Землю за странным занятием. Тот стоял перед открытым холодильником и смотрел на его содержимое. Не оценивая, не выбирая. Просто смотрел, как будто пытался прочесть скрытый код. — Проблемы? — спросил Марс, останавливаясь в двух шагах. — Нет. Я анализирую организацию. Она иррациональна. Молочные продукты рядом с овощами. Соусы разбросаны по разным полкам. Это неэффективно для поиска и соблюдения температурного режима. — Это потому, что каждый складывает как попало, — сказал Марс. Он подошёл ближе, заглянул внутрь. — Вот этот маринад — мой. А этот соус — Луны. Мы не меняем местами чужие вещи. Это... негласное правило. — Правило, снижающее общую эффективность, — констатировал Земля. Но не переставлял ничего. Он закрыл дверцу и повернулся к Марсу. — Раньше я это делал? Переставлял? Марс задумался. — Иногда. Когда очень доставало. Но чаще просто ворчал. А потом мы... — он запнулся, — мы устраивали «великую реорганизацию». Все вместе. С спорами, с дурацкими категориями от Нептуна вроде «вкусно пахнущее» и «грустно зелёное». Это занимало полдня. И потом всё равно всё возвращалось к хаосу. Земля слушал. В архиве не было данных о «великих реорганизациях». Были только сухие факты о расположении продуктов. Но рассказ Марса создавал что-то другое. Не данные, а... атмосферу. Шум, суету, беспорядок, который был частью их общей жизни. Частью его жизни. — Это звучит неэффективно, — повторил Земля, но уже без прежней уверенности. — Зато весело, — тихо сказал Марс. Он посмотрел на Землю прямо. — А ещё был звук. Скрип полок, грохот банок, чей-то смех. И запах. Холода, еды, нас самих. Всё вместе. Это было... насыщенно. Насыщенно. Земля уловил это слово. Оно не описывало функцию. Оно описывало ощущение. То самое, которого ему сейчас не хватало. Не стабильности. Насыщенности. Он вдруг вспомнил (не вспышкой, а осознанием) тот скрип половицы в гостиной, который всегда раздавался, когда кто-то шёл к холодильнику ночью. Он не просто знал о нём. Он ожидал его. Как часть фона. Как маркер чьего-то присутствия. — Скрипит третья доска от двери, — неожиданно сказал он. Марс удивлённо поднял бровь. — Что? — Пол. В гостиной. Третья доска. Она скрипит под определённым весом и углом наклона. Я... обращал на это внимание. Он сказал это не как факт. Почти как признание. Маленький, никому не нужный кусочек себя, который сохранился где-то помимо архива. В привычке. В слухе. Марс смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Не надежда. Что-то более хрупкое. Узнавание. — Да, — прошептал он. — Она скрипит. Ты всегда говорил, что надо починить. Но так и не починил. — Потому что это был... маркер, — медленно выговорил Земля, подбирая слова из нового, ещё не сформированного словаря. — Звук означал, что кто-то здесь. Что я не один. Они стояли посреди кухни, и между ними повисло молчание, но уже не прежнее, тяжёлое. А новое, общее. В котором скрип половицы и хаос в холодильнике вдруг стали не недостатками системы, а её живыми, дышащими деталями. Деталями, которые он начал вспоминать не умом, а всем существом. И в этом воспоминании, пусть пока безликом, уже теплился слабый, едва уловимый отсвет того, что когда-то называлось жизнью. Или даже — домом.