Lost and Lethal

      Несколько незнакомых лиц, всё-таки, посетило порог, разбудив в районе трёх часов: до рассвета оставалось недолго, и, в конце концов, пришлось сжалиться. Не успел он привыкнуть к одним соседям, как тут же возникли другие. Повозившись в темноте коридора прежде, чем все сумели расположиться, заспанное сознание Домовладельца уже предвкушало утренние расспросы, проверки и жалобы. Слишком душно (ну надо же, снаружи всего лишь горит полстраны), слишком уныло, слишком… ещё что-нибудь.       Ничего. Не умирать же им в муках из-за чужого затворничества?       Ах, если бы только одного напоминания о плачевности ситуации хватало, чтобы не лезть на стены, поскольку он знал себя достаточно хорошо и понимал, что его психи, вскоре, не ограничатся одним курением с пассивной агрессией. Может, именно об этом говорил Бледный козёл? Хотя…       Нет никакой существенной разницы, кто и что говорил. Не было ещё ни одного ебаного дня, когда Домовладелец получал какие-то преимущества за свои старания и терпение, не говоря уже о благодарности или сочувствии. Нет, он совсем не жаловался и никому не мстил, просто одно дело — терпеть только свои мысли из года в год, и совсем другое — выслушивать незнакомцев. Куда хуже то, что некоторые этим нагло пользовались.       Среди пришедших не наблюдалось никого, отдалённо напоминающего Гостей. Идеальная маскировка? Актёрское мастерство? Так или иначе, в их легенды было тяжело не поверить. Один покинул дом, другой, напротив, не смог до него добраться, третий удирал от КЧС, как многие из так называемой карантинной зоны. Ещё была девочка, невысокая, лет тринадцати, с пушистыми, словно кошачья шерсть, волосами и скептичным взглядом. Сложно представить, какого пришлось подростку без денег и жилья.       — Чего с родителями то не осталась? Не лучше уладить конфликты, чем так рисковать собой? — невзначай спросил Домовладелец, когда её впускал.       — А вы, дядь, меньше знаете — крепче спите, ага? — она скрестила руки на груди и направилась вглубь дома, осматриваясь. — Сами то почему без семьи живёте? Предки где?       Что-то застарелое и неприятное резануло в груди вместе с её словами, и он нахмурился.       Всё нормально, это лишь вопрос. Такой же, как сотни других.       — Я взрослый, а ты — метр с кепкой, — вздохнул мужчина, опустив эту самую кепку ей на глаза и тут же услышав недовольное «Эй!» — Улавливаешь?       — Тоже мне… — буркнула девочка, поправляя козырёк, — взрослые — это просто большие дети.       Он ничего не ответил и слегка усмехнулся ей вслед. Смышлёная для своих… сколько бы ей там ни было. Главное, чтобы трудностей не возникло.       После того, как все расположились, он вернулся в спальню и рухнул лицом в подушку, наплевав на необходимость раздеться. Солнечные лучи уже подбирались к краю горизонта, робко цепляясь огненными пальцами за погорелые верхушки елей, но, пока, оставались незаметными.       Отдых теперь на вес золота, как и любое укрытие. Угроза — всё, что ходит и может напасть. Валюта — добродетель, она же и погибель. Как удержать равновесие, не сорвавшись в пропасть?       Об этом утомлённый мозг подумать не успевает, стремительно проваливаясь в зазеркалье вместо пропасти, если это не одно и то же. Домовладелец почти начинает видеть какой-то мрачный, витиеватый сон, когда засветло распахивает глаза из-за крика.       Детского.       Приходится вскочить с кровати раньше, чем он окончательно придет в себя, схватить ружьё и молить Бога (или кого бы то ни было кроме) о том, что он не увидит на кухне физическое подтверждение своего бурного, отнюдь не позитивного воображения.       Мужчина распахивает дверь настежь, и та жалобно скрипит, ударившись о стену позади. Вдох, выдох.       Посреди кухни стоит рыжая девочка, что вцепилась руками в стол, будто в спасательный круг. Её глаза бегали то по помятому лицу Домовладельца, то по полу, на котором уютно расположился любитель читать мораль и цитировать конституцию. Вернее, то, что осталось.       — Твою же… — он опустил ружьё, медленно поставив у стены. Девочка всё ещё вжималась в столешницу. — Эй… — он осторожно подозвал её к себе, махнув рукой, — давай, иди. Всё в порядке.       «Господи, что за хуйню ты несёшь?! Какое в порядке?!» — вопил внутренний голос, который тут же был послан. Подросток, что совсем недавно язвила на его вопросы и гордо фыркала, по-видимому, находилась в ступоре. Домовладелец добавил более резко:       — Ну? — она часто заморгала и, наконец, оторвала глаза от пола, вернувшись к реальности. Обойдя огромную красную лужу и перешагнув смуглую руку, вытянутую прямо возле двери, она тут же выбежала в коридор, едва не врезавшись в хозяина дома, что и сам был растерян ещё добрые пару минут.       Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.       Он вновь допустил ошибку и оступился, непреднамеренно канув в алое озеро.       «Свернёшь не туда — поплатишься.» Да и хуй бы с ним, раз уж на то пошло. Пока этого не случилось, он продолжит пытаться, покажет затаившемся мразям, кто здесь главный. Хорошо, что девочка осталась цела.       Парень на полу впервые не выглядел недовольным и высокомерным, распластавшись с гримасой ужаса и неверия в собственную участь, но, в итоге, оказался очередной грудой мяса, не сумевшей дать отпор. О, а ведь он попытался.       Судя по остаткам чая, разлитым по всему столу и стекающим на пол по деревянной ножке, он, какое-то время, сидел здесь, пока к нему не пришли. Затем короткая драка, бессмысленное сопротивление, удар о край стола — следы крови оказались и там, а капли застыли под острым углом, напоминая брызги акриловой краски, — и последующее добивание, о чём говорили раны на теле и всё та же разорванная в клочья шея. Что странно, укусов по-прежнему не было, конечности, за исключением переломанной во всех местах руки, что вот-вот могли вырвать, так же оставались целы.       «И никаких тебе тяжких телесных повреждений. Только ебанутые и смертельные», — выругался Домовладелец в голове, плетясь в ванную за очистителем, тряпками и ведром. Что ж, если какому-то дряхлому гостю-прижевальцу и могло не хватить силёнок расчленить, как делали его предшественники, на то должна быть веская причина. Вот только кто, в таком случае, врёт? Злобный мужик за 50 лет с артритом? Подстреленный? Хирург, которому пора на пенсию?       Голова пухла от количества параноидального перебора вариантов, едва успев проснуться, и он поморщился, устало проведя ладонью по лицу. Скрип, открытие хлипкой двери, шаг вперёд к зеркалу, чтобы умыться, угомонить бешеный ритм сердца и взять…       — Стучать не учили?! — мужчина едва не запнулся о свою ногу, почти толкнув рыжую копну волос. Девочка тут же выключила воду.       Пара ласковых комментариев о том, что он не обязан стучаться ко всем в собственном доме, застряла в горле после напоминания, чему подросток вообще успела стать свидетелем, и он бестолково пробормотал:       — Ты… чего тут?.. — «м-да, таланта работы с детьми тебе явно не занимать», — издевкой пронеслось в голове. Девочка быстро утёрла уголки глаз рукавом:       — Не ваше дело… — от её прежней инициативности не осталось и следа, по-видимому, ещё очень надолго. Он смутно представлял, что теперь со всем этим делать.       Как вытаскивать из кухни злосчастный труп, чтобы она лишний раз не видела — не представлял вообще.       — Мне жаль, что ты застала… это, — после некоторых раздумий проронил Домовладелец, незаметно обойдя её, дабы добраться до раковины. Девочка шмыгнула и не ответила. Спустя ещё несколько секунд неловкого переминания с ноги на ногу, к мужчине снизошла более разумная идея. — Хочешь пока побыть у меня? — он машинально качнул головой, надеясь, что его поймут правильно, и этого хватит для, пусть не сглаживания ситуации, но отвлечения внимания от того, чем ему вновь предстояло заняться. Подросток, наконец, подняла стеклянный из-за бликов взгляд.       — Серьёзно?.. — нерешительно уточнила она и глянула на свою обувь.       — Можешь посмотреть новости или… хотя нет, — он слегка усмехнулся, помогая спустить напряжение, — лучше мультики поищи.       Девочка сперва покосилась на него так, будто уже собиралась отпустить какой-то саркастичный комментарий, но вскоре слегка расслабилась и фыркнула.       «Ладно, ладно. В некоторых случаях, ты не совсем бесполезен», — одобрил Домовладелец сам себя в мыслях, доставая бытовую химию из тумбочки под раковиной.

***

      Одно из немногих преимуществ, не считая наличия оружия, отыскивается внезапно и очень кстати. Вот уже пять минут мужчина стоял у дверного косяка кухни, нервозно делал пару глотков кофе и продолжал лицезреть, как хирург осматривал тело с разных сторон, неловко кашлял, фиксируя что-то в своём потрёпанном блокнотике, обычно покоившемся в кармане халата, и периодически замерял ранения рулеткой.       — Так… каков вердикт? — не выдержал Домовладелец, когда третья банка кофе за утро подошла к концу. Старик медленно распрямился и снял перчатки.       — Ох, видите ли, я мало что могу установить без нужного оборудования и лабораторных исследований… — прокомментировал он, деловито убирая блокнотик на свое законное место, и следом тут же раздался тяжелый вздох, почти перешедший в рёв от усталости:       — Да вы издеваетесь, нахрен, или что? — Домовладелец смял пустую банку, гневно стукнув ею о стол. Лежавшая рядом ложка чуть подпрыгнула и звякнула. — Я ж просил выяснить хоть что-нибудь…       — Однако, — спокойно продолжил мысль хирург, кинув перчатки в мусорное ведро, — очевидное заметно и невооружённым глазом. Могу с уверенностью утверждать, что этот несчастный сперва потерял сознание от боли, а уже после истёк кровью и скончался, — он деликатно поправил галстук и сцепил пальцы в замок перед собой. Мужчина посмотрел на него взглядом из разряда: «ты серьёзно?»       — Знаете, я это как-то и без вас понял, — без лишних намёков пробурчал он, — что, совсем никаких странностей? Ничего?       — Говорю же, это из очевидного, — хирург, по-видимому, не разделял его пессимизма, и, хотя явно был напуган не меньше других, сейчас оставался полностью погружённым в работу, что заведомо говорило о большом стаже. — Отнюдь, не всё так гладко. К примеру, травмы… — он указал на вывернутую руку в синяках, напоминавших обожжённую древесину, — не похожи ни на какие следы от оружия или возможных бытовых предметов, которые подойдут для убийства. Нет, мой друг… Это совершили жестоко, безрассудно, может, голыми руками, но со стратегией, — он обошёл труп, приблизившись к Домовладельцу, — сперва оглушили, разорвали голосовые связки, чтоб не кричал, а уже затем принялись изувечивать.       — И какого чёрта? Гости ведь только жрут людей, так? — нахмурился тот и уставился на старика в поисках ответов, — вы были в рядах КЧС, вы должны знать… Зачем им издеваться над кем-то?       — Увы… там рассказали слишком мало, — вздохнул хирург, покачав головой, после чего направился к выходу. — Не представляю, что может быть в головах этих больных, но простому человеку бы ни за что не хватило сил напасть на кого-то вот так. Уж поверьте. Здесь должен быть мотив, первопричина… — Старик едва заметно помрачнел, но, судя по выражению лица, ничего дельного в его ум не пришло, — хоть что-то.       — Ну, отлично, — резюмировал Домовладелец и потёр переносицу, — значит, опять проверять всех.       Тот вдруг остановился, почесал редеющий затылок и вновь обернулся:       — Не совсем так, — мужчина в смятении поднял на него глаза, — как я сказал, обычному человеку без подготовки не хватит сил. Ребёнку — тем более.       Взгляд Домовладельца, блуждавший по его добродушному лицу, на мгновение прояснился, но вскоре опять потемнел. Это должно было его успокоить, и это же сбивало с толку окончательно. Кого на сей раз подозревать? Какие улики ему необходимы, и, что важнее, решают ли они что-нибудь?       Подсознание и дедукция явственно тянули в сторону того, чтобы отмести сразу двоих: раненого, кряхтевшего на диване в кабинете всю ночь, потому что он изначально не был в состоянии встать без усилий или помощи. Реши он добраться до зануды на кухне, это бы все услышали. А подростка потому, что она…       Нет. Она не смогла бы, конечно нет. Но она могла притворяться.       — Ладно, эм… — он скрестил руки на груди и, недолго думая, добавил, — возвращайтесь к себе, я пока… — Домовладелец с безнадёжностью оглянулся на пол, по прошествии времени сделавшийся тёмно-бордовым от крови, ещё раз оценил масштаб бедствия и устало пожал плечами, — прибираться тут буду.       — Зовите, если понадоблюсь, — понимающе кивнул хирург, сцепил руки за спиной и отправился бродить по коридору, погрузившись в свои мысли.       Что касается собственных тревог, они не покинули голову ни до уборки всего бардака, ни в процессе, как это частенько случалось. То, с какой силой он отдраивал пол мокрой тряпкой на протяжении полутора часа, заставило не то, что блестеть — сверкать кафель так, что в темноте тот бы, наверняка, светился. Он бессознательно погружался в каждое автоматическое действие настолько, что не замечал времени и того, как трёт по одному месту без пользы. Когда руки, наконец, не выдержали и заболели, словно костяшки покрасневших пальцев обожгли утюгом, Домовладелец вернулся обратно в ужасающую действительность, со всей силы швырнув тряпку в ведро.       Он не мог перестать думать. Жизнь давно приспособила. И всё же, ни одна его мысль не приводила ни к чему должному. Идеи о том, что говорить, с кем и как, остались позади, в минувших днях, мало чем отличавшихся. Если раньше был просто пиздец, сейчас — настоящая катастрофа.       Он уже совершал ошибки, не боясь совершить их вновь. До этого момента.       Закончив полировать кухню, мужчина занялся телом, что уже начало коченеть, и попутно прокручивал порядок произошедшего.       Никого подозрительного он не пускал. В этом заключалась основная загвоздка.       «Сперва раненый…» — перечислял он про себя, пока заворачивал голову в пакет, дабы тот не слетел по пути на помойку, — «мы почти не говорили. Так, обмолвились парой ласковых о КЧС, и всё. Я дал болеутоляющее, чтоб он не гундел, а кровь нормально свернулась. Затем хирург…» — он обмотал более крупный пакет изолентой, зафиксировав торс, — «говорил что-то про них же, мол, не открывай, вся херня. Он медленный, да и спокойный слишком… Помог даже. Кое-как,» — перемотав ноги, Домовладелец отрезал изоленту, встал и утёр пот со лба. Лежавшая перед ним «мумия» совсем недавно активного, заносчивого парня, будто всё ещё сверлила мёртвым взглядом прямо через черноту пакета. Он мог поклясться: сама смерть вытягивала душу этим зловещим ощущением, и он отвернулся, опёршись на стену спиной в поиске минутного отдыха.       «Злобный мужик, вот, доверия не внушает. Ещё и жену потерял…» — он прикрыл глаза ладонью, — «будешь тут добряком...»       Господи, как он устал от этих ебаных «угадаек». Ведёшь себя милосердно, так об тебя вытрут ноги, ведёшь, как мудак — сдохнешь скорее, чем под солнцем. Это даже не дурдом и не ад. Это какая-то бесконечная, идиотская пытка, чистилище, вытравливающее из тебя всякую волю, терпение и надежду. У него вообще есть надежда? Осталось ли внутри хоть одно базовое, человеческое чувство?       «У девочки сыпь на руках… В ванной было видно. Она умывалась, пока плакала, а потом я зашёл…» — он откинул голову назад, уставившись в потолок. С ней надо было находиться рядом ради её же блага, даже если она…       Всё, достаточно.       «В пизду. Придумаю что-нибудь.»       Домовладелец оставил труп в кладовке, условившись с хирургом, что тот поживет в кабинете, после чего запер дверь на ключ и забрал ружье. Собственные шаги отдавались монотонным гулом в пустой голове так громко, словно он шёл по огромному, пустующему театру, а не коридору родного дома. Дверь тихонько скрипнула, медленно приоткрывшись под мягким нажатием руки.       Подросток, как ожидалось, лежала, умостившись на полу возле изножья кровати, у работающего телевизора, в котором бубнил очередной эксперт-метеоролог. Она не среагировала на шум, и Домовладелец слегка ткнул её в плечо, отчего девочка приподняла голову, сонно озираясь.       — Чего? — вяло спросила она, потерев левый глаз кулаком.       — Всё в порядке? — мужчина присел на край кровати рядом, не в силах сказать что-либо ещё.       — А ты... вы как думаете, — хмыкнула девочка, однако её былой сарказм сейчас, скорее, походил на спрятанную от всего мира горечь. Она обняла колени руками, отвернувшись обратно к экрану. — Пришла, блин, ночь переждать.       — Да уж, — вздохнул Домовладелец, разглядывая пол. — Дерьмовый денёк.       Пауза несколько затянулась. Из динамика телевизора долетали обрывки о прожигании озонового слоя, циклонах и прочей ерунде.       — Так это теперь называется? — её тон вдруг стал более резким, — кто-то умер, и вы такие: «дерьмовый денёк! Но ничего, с кем не бывает», да? — девочка посмотрела на него, и Домовладелец отчётливо почувствовал растущее презрение. — Это у вас, взрослых, норма?       — Я не в настроении для нотаций, — сухо ответил он, прекрасно осознавая, как и что выглядит. — Я повидал достаточно херни, чтобы вести себя так. Не умничай.       — И что теперь?! — крикнула она, вскочив с места. Мужчина удивлённо уставился на её по-прежнему заплаканное лицо, усеянное огненными веснушками. — Давайте будем плевать на всех и каждого?! Да вы и на меня плевать хотели, так чё пришли тогда?! Я просто искала укрытие, а в итоге!.. В итоге…       Подросток внезапно затихла и шмыгнула носом, быстро потерев лицо рукавом.       — В итоге вы такой же нелюдь, как те, кто убивает на улице, — прошептала она через мгновение, будто говорила сама с собой. Мужчина нахмурился:       — Я никого просто так не убиваю, — произнёс он, едва сдерживаясь. Как бы он не избегал того, чтобы срываться ещё и на ребёнке, сил оставалось не слишком много. — И делаю столько, сколько могу. Я вам не фонд помощи.       — Просто так… — с её губ сорвалось пару отчаянных смешков, — а ружьё для вида? — она вскинула руками, направившись к двери, — или это вы для меня прихватили?!       — А ну хватит! — Домовладелец, сам того не замечая, вдруг встал следом, в два шага преодолев расстояние, на котором находилась подросток, остановился напротив и яростно захлопнул дверь прямо перед ней. Девочка вздрогнула, не то от громкого звука, не то от его лица. Он на секунду застыл.       То, как загнанно она посмотрела снизу вверх, как в миг испарился весь её напор вместе со злостью, что на деле являлась страхом тех, кто намного сильнее, заметным только в этот самый миг… Он уже видел всё это. Так много раз. Так болезненно близко.       В самом себе, когда был такого же возраста. Может, помладше.       К щекам прилило больше крови, отчасти из-за духоты, гнева и стыда. Стыд устремился на передний план. Он набрался сил сделать глубокий вдох, после — бесшумный выдох. Дрожь в руках постепенно утихла. Он отпустил дверь, потупил взор, и, когда тишина начала отдаваться звоном в ушах, что заглушал даже бубнящий на фоне телевизор, робко сказал:       — Я не дам тебя в обиду. Я разберусь.       Конечно, девочка ему не поверила. Это заметно по тому, как напуганные глаза вновь потускнели, а брови чуть сдвинулись к переносице. Она осторожно открыла дверь, просочилась в коридор и убежала, пока мужчина не успел ничего добавить.       Кому он вообще адресовал эти слова? Ей? Или маленькому себе?

***

      Близился поздний вечер, а у него не нашлось ни доказательств, ни подозреваемых, ни плана. Каждый из этих пунктов был таким же поганым, как и полное бездействие, столь непозволительное в его положении. Только в такие моменты хорошо понимаешь Бледного подонка, вечно проедающего мозг словами о власти над судьбами.       Ему приходилось быть всеми одновременно. Адвокатом и прокурором, истцом и ответчиком, судьёй и обвиняемым, но что страшнее…       Приходилось быть палачом.       В первые дни это слово, скорее, ассоциировалось исключительно с тварью за окном, то и дело недвусмысленно сверкавшей чьими-то останками в огромных руках. Сейчас он сам едва ли отличался.       Как только раненый и подросток уснули, а хирург остался в кабинете за своего рода дежурного, Домовладелец направился в гостиную, где злобный мужик сидел за какой-то книгой с полки шкафа.       — Ох, блять, опять ты, — он закрыл чтиво и недовольно уставился на мужчину в дверях. Тусклый, тёплый свет настольной лампы бегло напомнил о беззаботных днях, проведенных на рыбалке несколько лет назад, когда слова «лето» и «жара» ассоциировались не с массовыми смертями. — В чём дело-то?       Домовладелец медленно приблизился к нему, не говоря ничего. К каждому нужен свой подход, чтобы они доверяли и позволяли осматривать признаки. Ныне весь его усталый, потрёпанный вид буквально кричал: плевать он хотел на подходы.       — Мне надо тебя проверить, — без эмоций осведомляет он, и мужик хмурится сильнее прежнего.       — Опять эта херня? И заладило ж тебя на прове… — фыркает тот, на что Домовладелец пронзает его таким тяжёлым и ненавидящим взглядом, что он тут же осекается. — Э-э… — мямлит мужик, — ладно. Раз надо, так надо.       — Глаза, — сухое требование.       — Да пожалуйста, — парирует мужик, позволяя оттянуть его нижние веки. Лопнувшие до кровоподтёков сосуды говорят больше, чем всякие оправдания. Домовладелец, не меняясь в лице, отпускает его, отходит на шаг назад и рывком достаёт ружьё из-за спины. Маска перманентного гнева мгновенно трескается, а мужик заметно бледнеет.       — Ты попутал там совсем, ч-что ли, — вскакивает он, — это ж, блять, просто глаза! — мужик рефлекторно поднимает руки вверх, будто это может чем-то спасти. — Проверь другое, только пукалку убери.       Домовладелец выгибает одну бровь, едва не глумясь над очередной порцией «алиби» от проходимца, затем резко хватает его за одну из поднятых рук, осматривает ногти, отходит обратно и целится лучше. Мужик слетает с катушек:       — Да какого хуя?! — орёт он, не в силах превозмочь гнев и ужас, — что это за мир, блять, такой?! Отобрав самое дорогое в жизни, от тебя всё равно не отъебутся, пока не сдохнешь!       — Вы все говорите одно и то же, — ни один нерв не дрогнул, ни одна мышца не напряглась сильнее нужного, пока Домовладелец слушал его. Хватка на ружье была стальной, как и само дуло, а руки давно не тряслись, как в первые разы. Собственный, неузнаваемый голос с лёгкой хрипотцой после недавнего срыва, продолжает без его ведома, — вы все ездите мне по ушам, все рассказываете трагичные истории, рыдаете, орёте так, будто я, блять, виноват в ваших бедах, — он прижимает приклад к плечу, — кто-то хоть раз спрашивал, какого мне?!       Мужик, по всей видимости, в конец теряет дар речи, не зная, в какую сторону метаться, чтобы попытаться удрать до выстрела.       — Хоть раз я не был, блять, крайним?! — палец почти нажимает на спусковой крючок. Через несколько секунд в груди вновь холодеет, и Домовладелец задерживает дыхание, чтобы равнодушно добавить, — мне насрать, Гость ты или нет. У тебя есть пять секунд, чтобы убраться из моего дома. Или… — он чуть склоняет голову набок, приподняв брови, — я уберу тебя сам.       — Что ж за пиздец… — шепчет мужик себе под нос, и в свете лампы кажется, что в его глазах блестит пара слезинок, — решил выбрать крайнего вместо себя, а? Остальных, поди, не проверял? — поток слов льётся из него вместо иной защитной реакции, и только дрожащая нижняя губа выдаёт очевиднейший страх перед гибелью.       Домовладелец не ведётся на это, решая поступить проще. Он молча направляет дуло вверх, а потом раздаётся грохот. Мужик едва не взвизгнул, дёрнувшись на месте, будто попали в него. С потолка, в котором теперь осталась небольшая вмятина, осыпалась часть треснувшей штукатурки, что упала между ними. Мужчина опустил дымящееся ружьё и продолжил безразлично смотреть на своего сожителя долгие секунды. Смотрел и после. Злобный мужик, спотыкаясь, наплевав на свой артрит, понёсся прочь из комнаты, прямиком к входной двери, и, лишь когда хлопок этой же двери заставил отвлечься от разглядывания опустевшего кресла, Домовладелец медленно потащился следом, перехватив ружьё за погон опущенной рукой.       Он не помнит, что было дальше, если оно не приснилось в пьяном бреду, как весь этот месяц. Он ощущал себя чем-то выпотрошенным, игрушкой, из которой вынули наполнитель, или чучелом, непригодным для музея. Чем-то некогда хрупким, уязвимым, незащищённым во всех отношениях, что, в последствии, сформировалось в эту мерзкую личность, не имевшую в себе ничего выдающегося.       Личность, отчаявшуюся справляться.       Расправившись с телом из кладовой, он, какое-то время, сидел на крыльце с пачкой сигарет, вслушиваясь в пустоту ночной улицы, что даже ветер не в силах нарушить. Большие облака дыма, выходившие изо рта, вскоре, заглушили и её.       Он помнил, что его тоже могли убить. В любой момент, пока он находился за пределами своей берлоги. Прямо на ступеньках. Или у двери.       Но никто не пришёл.       Тогда, очутившись в своей постели, он просто закрыл глаза, давая телу долгожданный покой без всяких раздумий. В желании проспать как можно дольше, и, по возможности, не в навязчивых обрывках странного сна, кой не мог нагнать последние пару ночей.       Только так ныне можно забыться.

***

      Однако сон не проходит. Напротив, обрастает пугающими, чужеродными деталями по мере того, как он продвигается дальше по дому. Нет, не дому… Кошмарной копии, зловеще открывающей перед ним все двери в никуда, ведь кроме них больше ничего нет, и будто водит за нос, показывая: выход есть, но тебе он не светит.       Обои продолжают деформироваться, отслаиваться от стен, как ржавчина, которую царапают ногтем, скрип половиц от собственных шагов перекрывается жутким скрежетом, бульканьем, шепотом, словно все, кто здесь находился, единогласно стали читать молитву или проклятие. Он не видит дальше своих рук и перемещается по памяти, стараясь не споткнуться и привыкнуть к мраку, но это не помогает. Темнота становится чем-то склизким, почти ощутимо холодным и настолько же густым, что намёк на освещение растворяется в ней, как в щелочной кислоте. Она оживает. Шевелится. Манит.       Пальцы нащупывают ручку одной из дверей, такой же покосившейся, но необъяснимо высокой. Как странно…       Дом изменился в размерах, или это он сам вдруг стал таким незначительным и маленьким?       Как бы то ни было, мужчина бредёт дальше, опасливо вслушиваясь в какофонию из жутких звуков и голосов, напоминающих интершум в динамиках его старого пузатого телевизора. Шаги вязнут в сгущающейся тьме вместе с полом, но он почти дошёл. Он уже у цели.       Спасительным «светом в конце тоннеля» оказывается спальня — он знает, что нужно снова лечь и уснуть, потому что тогда всё закончится. Еле уловимая тяга ведёт его за руку, как заботливая мать, помогает переступить порожек, добрести до кровати. Сейчас. Ну же…       Мутные образы бреда растворяются по мере того, как Домовладелец плюхается животом на матрас и утыкается в приветливое одеяло. Ткань приятно шуршит под его весом, обволакивая и защищая от всякого вмешательства и хлопот. Он удовлетворённо сминает мягкий хлопок, зарывается в образовавшиеся складки и закрывает глаза.       Тогда ощущения резко меняются.       Тьма побеждает остаточные очертания кошмарного вымысла, и он будто падает лицом вниз. Это не пропасть и не бездна ошибок, всё ещё нет… Это что-то зловещее и неизвестное.       Он словно не летит, а зависает в воздухе, тяжёлом и душном. Одеяло под пальцами вдруг сменяется чем-то более жёстким, упругим и влажным. Пальцы начинают дрожать.       Ещё мгновение, как рывок в невесомости, Домовладелец просыпается, оторопело моргая и взволнованно дыша. В теле слишком много ощущений для одних только последствий кошмара. Оно напугано и дезориентировано. Спустя несколько секунд обрушивается осознание.       Он не в кровати. Он на полу в коридоре, прямо под тонкой полосой лунного света, подглядывающего из-за жалюзи.       «Я… хожу во сне?» — проносится догадка тонким шлейфом, но тут же меркнет.       Пальцы дрожат сильнее, когда его глаза опускаются ниже, а нос улавливает запах.       Кровь. Много крови.       Он моментально отталкивается от залитой поверхности, отскочив назад, хватает воздух пересохшими губами и таращится на лежащего человека в немом ужасе.       — Не надо… — шепчет старик надломленным голосом, зажимая рану на своём плече, и, следуя его примеру, медленно отползает в противоположную сторону, — вы же не такой, правда?..       Домовладелец всё ещё не может унять дрожь в руках, по локоть покрытых чужой кровью, пытается дышать ровнее, однако не в силах совладать с таким потрясением. Он упирается спиной в стену позади себя, поджимает колени к груди и закрывает лицо грязными пальцами, надеясь успокоиться хотя бы так, потому что просто не верит.       Это сон во сне. Галлюцинация из-за жары. Предсмертное видение. Это, блять, что угодно, кроме реальности, потому что он не мог.       Пальцы скребут по вискам, волосам, размазывая подсыхающие, алые дорожки, затем обнимают за плечи, и мужчина съёживается в трясущийся ком, что способен только источать осязаемый ужас, пока дезориентировано пялится на хирурга, медленного, осторожного, пробующего встать и скрыться.       Он снова закрывает глаза, вернее, зажмуривает до боли, до фиолетовых кругов и зеленых точек, потому что хочет, чтобы это сработало. Он проснётся в своей постели, и выдуманный кошмар кончится, уступив место известному, настоящему. Он прячет голову в коленях и игнорирует весь внешний мир, поскольку, если это не правда, то и нет никакого блядского внешнего мира. Нет никакого старика, нет никакой крови на его руках.       Нужно только чуть-чуть потерпеть. И суметь проснуться.