Lost and Lethal

      В самые первые дни катаклизма казалось, что температура будет расти бесконечно. Да, так не бывает, и у всего есть предел. Даже у таких сумасшедших звёзд, как Солнце, что ополчилось не только против человеческой расы, но и против всего живого, есть цикл, и однажды, он подойдёт к концу. Казалось, бремя ответственности, вынужденное и безжалостное, уже никогда не сбросится с плеч, намертво врастёт в позвоночник, превратив в жалкое подобие самого себя, существующее лишь потому, что перестать это делать — страшно. Но всё обернулось иначе.       Он и представить не мог, как именно.       Очнувшись примерно после полудня, Домовладелец, сперва, удивился своему положению: он просидел в одной и той же скрюченной позе всю ночь, руки онемели от того, как сильно сжимали плечи в надежде подарить иллюзию безопасности, ноги замёрзли от ночного сквозняка, а спину неимоверно ломило из-за твердой поверхности стены. Он с трудом распрямился, потянулся, испустил облегченный вздох, протёр глаза и, окончательно проснувшись, замер. Воспоминания о прошедшей ночи обрушились так неожиданно, что пришлось сдавить виски пальцами, пытаясь прогнать болезненные отголоски, как он полагал и верил, сна, но, как упорно доказывала практика, жестокой действительности.       На сей раз, они значительно чётче.       Блуждая во временной петле кошмара, ограниченного гнетущей версией его дома, разум не замечает, как тело управляет само собой — инстинктивно, бессознательно стаскивает с себя одеяло, свешивает ноги и куда-то плетётся. Он не чувствует, куда. Похоже, он вообще ничего не чувствует, и единственное желание, словно жжение где-то глубоко внутри, велит идти, идти и идти, пока ноги не упрутся в препятствие или не приведут к необозначенной цели.       И они приводят.       Тело, словно отдельный от хозяина организм, останавливается возле двери, пальцы сами тянутся к ручке, невесомо её обхватывая. Нет, всё ведь было не так… Он ведь по-прежнему оставался во сне, упал на кровать и сжимал одеяло, чтобы расслабиться, и…       Секундная вспышка под веками, подобно 25 кадру, и руки уже сдавливают чужое горло, вырывая испуганные хрипы. Нет, всё было не так… Не так…       Вокруг до сих пор закрытых глаз проносятся случайные обрывки памяти — такие же мимолётные кадры, клочки изрезанной киноплёнки прошлого. Слышится гул, поднимающийся из глубины черепа, разума, сердца — всё это ныне едино и совершенно чужеродно.       Новая вспышка заливает обзор алым, на фоне которого пляшут точки, как белый шум при потере сигнала. Уверенный, бесконтрольный бросок — пожилой мужчина оказывается на полу, почти успевает подняться, однако его хладнокровно придавливают, сев сверху.       Это не правда, это не правда, это не…       «Пожа… луйста…» — клокочет он, стремясь освободиться. Гул нарастает всё яростнее, и пальцы уже не душат — они скребут по сморщенной за годы коже так, что раздирают практически сразу. Откуда такая свирепая, неукротимая сила?..       И вот, случается новое падение во тьму — в сон во сне, в реальность, в фантазию или во всё по очереди, — несколько новых вспышек-спазмов парализуют дремлющий мозг, а затем выдирают из обманчивого покоя так сильно и неожиданно, что становится безумно больно. Его сознание стремительно деформируется в реальном времени, но не понимает ни капли происходящего, в то время как тело… Тело знает всё.       И оно жаждет чужих страданий.       Всё вокруг или утопает в крови, или просто становится алым, сопротивление гаснет быстрее, боль тела переключается на боль разума, и он просыпается, но не в состоянии мыслить. Не в состоянии наблюдать. Не в состоянии быть.       Перед взором пляшет сотня искр, бессвязных, забытых моментов, перечёркнутых или размытых лиц, и они пахнут смертью столь же сильно, сколь собственные руки, которые начинает бить озноб. Болтаясь между прошлым и диким будущим, он автоматически ослабляет хватку, отползает назад и старается делать ровные вдохи, но лёгкие словно сгорают заживо и сдаются вместе со всем остальным. Тело окончательно отделяется от импульсов, что отправляет мозг, охваченный паникой, и наступает штиль, обычно, именуемый катарсисом. Время остановилось на мгновение, показавшееся вечностью, или на вечность, показавшуюся мгновением.       Случилось что-то непоправимое. Необъяснимое, жуткое, непознаваемое ни на каком уровне. Рождение или смерть? Может, что-то хуже?       В ноющей голове не осталось ни единой прежней мысли, но рождались и умирали тусклые огоньки.       Кто он, где он, почему? От чего он пробудился? Зачем? Как?       Затем время внезапно притянуло обратно, как гравитация приковывает к Земле, пошатнулось и пошло дальше. Цепь бушующих нейронов замкнула круг, образовав новую сеть, отчего мир, утекший из поля зрения, вернулся на место, будто ничего не было. Тело воссоединилось с его бесполезными, астральными «почему», вновь оказавшись цельной сущностью.       Но не такой, как прежде.       — Нет… нет, нет, нет! — Домовладелец обхватил голову руками, прогоняя образы своего «просветления», вскочил на ноги и скрыл лицо в ладонях. Что это вообще было?.. Ещё один горячечный бред? Минутку…       А где все?       Он еще раз судорожно потёр глаза, прошёлся по волосам на затылке, нервно почесал кожу запястий и огляделся. Остаточное жжение не давало покоя, но, по крайней мере, было терпимым и далёким, в отличии от зуда, начавшегося с того самого момента, как он пришёл в себя.       Вокруг непривычно тихо. Все двери, за исключением входной, распахнуты настежь. Чёрт возьми, он что…       Остался один?

***

      Часы тянулись мучительно медленно, если вовсе тянулись, а не ползли.       Сегодняшний репортаж о гостях прервали из-за очередной вспышки Солнца, ощущающейся ничем иным, как тепловым ударом по всему, до чего оно не добралось ранее. Интересно, металлическая крыша дома тоже, скоро, расплавится?       Весь остаток дня Домовладелец слонялся от комнаты к комнате, пытаясь мысленно найти себе место, но, в итоге, каждый раз вставал, разминался и снова начинал ходить. У него не получалось усидеть в спокойном положении дольше минуты.       Зуд, поначалу напоминавший раздражение от комариных укусов, медленно, но верно доводил до исступления, став совсем невыносимым под вечер, что усугублялось трением шерсти от потасканного свитера, поэтому пришлось временно его снять. И…       — Что ещё за херня?.. — он уставился на своё полуголое, замученное последними днями отражение в зеркале и нахмурился, осматривая покраснения. Нет, не совсем.       Рубцы.       Они разрослись от пояса до шеи, как уже отмершие участки кожи или, напротив, наросты в виде новой, но болели и чесались так, будто были едва зажившими, открытыми ранами. Кое-где россыпь красно-желтых пятен, похожих на грибок, напоминала псориаз или скопление космической пыли, начинаясь на плече, рассеиваясь ближе к груди, переползая на спину в виде настоящих кратеров. По-видимому, эти участки заражения успели покрыться коркой, и потому, особо не беспокоили. Куда плачевнее дела обстояли с руками:       — Вот сука… — он осмотрел красные запястья и тыльные стороны ладоней, осторожно проведя пальцами по пятнам. Покалывание не заставило себя ждать. Он тихо шикнул сквозь зубы. — Расчесал всё-таки… — резюмирует Домовладелец и пробует остудить кожу под холодной водой. Пальцы отмерзают спустя минуту, но покраснение уходит, и становится немного легче. Этого слишком мало. Нужны лекарства, а он даже не знает, от чего. На дерматит не похоже, да и на аллергию…       Покопавшись в старой, как весь дом, аптечке на кухне, он отыскал пару кремов, и, уповая лишь на определение «противовоспалительное», нанёс везде, где смог достать. Конечно, это не решит корень проблемы. Как можно решить то, о чём ты даже не в курсе? Однако мазь умалила нестерпимый зуд, и он, наконец, смог прилечь, отключившись практически сразу.       Ненадолго.       Неизвестная сила пробудила ровно в полночь либо из-за того, насколько быстро перестроились биологические часы за последний месяц, либо из-за предчувствия, что никогда не обманывало.       «Он ведь уже всё знает. Он скоро придёт» — безнадёжно комментировал внутренний голос, будто шепча мантру. Это очевидно. Неизбежно. И очень страшно.       Рано или поздно так бы случилось. Неважно, по чьей вине, при каких обстоятельствах и в какой день. Он знал, что останется один. Всегда оставался.       Конечно, это не означало, что с жизненным проклятием, в коем он отчаянно искал благословения, нужно было взять и смириться, приняв мучительную смерть с распростёртыми объятиями. Просто…       Какой смысл бороться дальше? Страх? Он подкрепляет достаточно сильно, чтобы не захотеть уступать чужой, многим более могущественной воле. Презрение? Ни к кому конкретному оно не привязано. Поиск чего-то большего?..       Домовладелец свесил ноги на холодный пол, зевнул и принялся машинально чесать едва успокоившиеся руки, не открывая слипающихся век. Вот же срань… Если он не начнёт лучше это контролировать, то совсем скоро будет ходить в кровавых язвах и шрамах. Хотя… Совсем скоро его в принципе не будет.       Через какое-то время самозабвенного удовлетворения навязчивой мысли содрать всю кожу, он полностью проснулся и поймал себя на том, насколько сильно хочет пить. Несколько шагов босыми ногами до кухни, скрип дверцы шкафчика, звон кружки и бульканье переливающейся воды. Привычный, в какой-то степени уютный ночной ритуал.       Он уже и забыл, как хорошо может быть одному.       Жажда не проходит после трёх кружек, странным образом перерастая в нечто сродни изжоге, и он тихо матерится себе под нос, набирая в чайник больше проточной воды. Затем ждёт ещё несколько минут, зажигает свет, морщится и садится за стол, уткнувшись лицом в ладони. Так что же он искал?       Ответов и информации? Подобное искали все, особенно, когда дела настолько плохи. Ни телевидение, ни звонки в КЧС уже не помогали, если вообще когда-то могли. Домовладелец не доверял таким источникам, но за неимением альтернативных, приходилось делать это каждый день. Сейчас эфир шёл, дай бог, пару раз в день, и у него осталось лишь радио.       Искал ли он безопасности? Разумеется, да. Пытаясь обеспечить ею не только себя, но и всех, кто посетил его убежище, мужчина функционировал по системе «мы вам — вы нам», стараясь давать столько, сколько получится, пока всё не рухнуло к чёртовой матери. Теперь его подобие безопасности сохранялось только до той поры, пока входная дверь и окна были целы, а ружьё — заряжено. Жаль, что холод пуль всё равно не поможет.       Искал ли он утешения? Наверное. Что в этом такого? Каждому человеку необходимо чувствовать себя значимым в каком-то контексте, и, раз не получалось успокоиться через других, важно успокаивать себя самому. Вот только утешение не наступало, и после становилось хуже. Что он делал не так?       Серьёзно, какого хера? Что он делал не так все эти дни, раз дошёл до такого?       Пронзительный свист вскипевшего чайника посреди тишины вырвал из раздумий, и он выключил плиту. Утешение, чтоб его. Теперь ещё и ждать, когда вода немного остынет, дабы не заливать в себя кипяток.       От этих мыслей в горле пересохло только сильнее, и Домовладелец невольно сглотнул. Было ощущение, словно он проснулся с ужасным похмельем и собирался его запить. Пересыхающий язык прилипал к нёбу, совершенно не слушаясь. Он правда чем-то заболел?       Как только мужчина погасил свет и собрался идти до кровати сразу с двумя кружками воды, в дверь размашисто постучали, на что он едва не пролил всё на ноги от неожиданности.       Дерьмо.       Он на цыпочках просочился в прихожую, оставил воду и замер, вслушиваясь в каждый шорох снаружи.       Какая тихая, безмятежная ночь. В самый раз, чтобы умереть.       Так считало подсознание, что, должно быть, окончательно выдохлось. Однако сознание было мудрее, повелев захватить ружьё, мирно стоявшее у стены.       Снова стук. По горячей, воспалённой коже пробежался мороз, а в животе напряглись все органы. Через несколько секунд Домовладелец заметил: это был не диковатый грохот, а именно стук. О, он давно уже приучился их различать.       Мужчина подкрался к двери, послушав еще пару ударов.       — Эй, вы там? Я же видел, что свет горит, — сухо отчеканили за дверью, и тугой узел в кишечнике мгновенно расслабился.       — Я… да, — запнулся он и посмотрел в глазок, обнаружив знакомую фигуру в желтом костюме и противогазе, через который невозможно считать эмоции (были ли они?) — Что вам нужно?       — Взять ещё двоих людей, — ответил КЧСник по своей утверждённой реплике, и Домовладелец тут же невесело усмехнулся. — В чём дело?       — Ну… — он оторвался от глазка, уткнувшись в дверь лбом. Скрывать смысла не было, а надевать маску радушия каждый день он уже устал, — если хотите, меня забирайте, потому что больше некого.       — Некого?.. — в голосе сотрудника внезапно прорезалось неподдельное удивление. Почти волнение, но куда больше — испуг. — Вы… один, — зачем-то уточнил он. Домовладелец согласно угукнул. — Что ж… доброй ночи.       Не успел он что-либо ответить, как послышались спешно удаляющиеся шаги. Само собой.       — Ссыкло, — безразлично выплюнул мужчина, прождав у двери ещё какое-то время, но во тьме гнетущего горизонта никого и ничего так и не возникло.       Сегодня ему повезло. Останется время вздремнуть в последний раз.

***

      Достичь покоя особо не удаётся, и уже через день он подскакивает на кровати от невыносимой нужды в… чём-то, чему упорно не находилось объяснения.       Помимо треклятого зуда, возросшего в несколько раз, у него, судя по всему, неслабо скакала температура. От жара начинало ломить кости, и, в то же время, стоило немного раздеться, как тело нескончаемо ныло от малейшего холода. Сразу после пробуждения он впитал добрые два литра воды, но ни жажда, ни жжение в животе не ушли и ничуть не ослабли.       — Сука… — бессильно пробормотал он, смяв мокрые простыни в комок под спиной и испробовав уже все возможные позы, в которых, теоретически, могло стать не так больно. Вариантов больше нет, и лекарств, как ни прискорбно, тоже. Нужно пользоваться тем, что осталось.       Он кое-как дотягивается красной от пятен рукой до пульта на тумбочке и принимается листать каналы, не глядя — глаза очень резал малейший лучик света, не говоря уж об излучении экрана или лампе.       Сориентировавшись на слух, Домовладелец выцепил только сегодняшний прогноз и пару рекламных объявлений, после чего вещание, предсказуемо, прекратили.       — Твари, а людям что делать? — он швырнул пульт в другой конец кровати, тут же рухнув обратно. Сволочи, они ведь знают, что в городе карантинный режим, все на измене, с ума сходят, и это — их меры урегулирования? Каким образом можно помочь себе, если даже специальные службы не в силах держать в курсе?       Остаётся последний вариант.       Примерно полчаса мысленной ругани с самим собой, попыток принять положение, не вызывающее лишнего дискомфорта, но он, всё же, плетётся по коридору, запинаясь о ковёр и углы. Мужчина тяжело наваливается на стену одной рукой, стараясь не упасть прямо в прихожей, тянется к телефону, как к единственному спасательному кругу на огромном пароходе.       Пальцы машинально набирают знакомый номер, он слушает гудки, стараясь дышать ровно, размеренно, наименее болезненно для своего тела. Ну же, давай, твою мать…       — Здравствуйте, это врач из Комитета по Чрезвычайным Ситуациям, — заученно проговорил в трубке знакомый голос, — мы готовы проконсультировать вас по вопросу проверок на Гостя. У вас есть вопро…       — Да, блять, — просипел Домовладелец так, что сам удивился тому, как ещё держится на ногах, — вопросов дохуя. Что с лихорадкой делать?       В трубке многозначительно замолчали.       — Лихорадкой?.. — раздалось через несколько секунд, — минутку, я уточню информацию.       — Уж будьте добры, — стоять прямо становилось всё тяжелее, и он навалился на тумбочку большей частью своего веса, смахнув холодный пот со лба свободной рукой, — морочите голову со своими зубами, ногтями, хер знает, чем там ещё, а когда реально начинаешь подыхать — никаких, сука, сведений.       Человек на том конце оторопело шуршал какими-то документами и продолжал молчать, пока Домовладелец совсем не выдохся и не замолк следом. Было слишком плохо, чтобы фильтровать свою речь и запастись терпением, которое из него и так, благополучно, выжали.       — Послушайте, у нас нет отчётов о лихорадке, — наконец, прокомментировал специалист, задумчиво щёлкая ручкой на фоне. — Какие у вас симптомы? Это может быть обычной просту…       — Вот только не надо мне этого! — не выдерживает он, — где вы, пидоры, видели обычную простуду с такими пятнами?! И эти ебаные перепады, обезвоживание или что там, — слабость и озноб блокируются гневом, недостаточным для того, чтобы он продолжал стоять, сгорбившись над телефоном, как коршун над трупом, и приходится осесть на пол, пока не начало мутить. Он продолжает не так возбуждённо: — Зачем вы, нахрен, нужны, если не можете просто помочь?..       Молчание в трубке затянулось, пусть он и был уверен, что её вот-вот повесят. Злость отступила так же резко, как возникла, и Домовладелец обессилено уткнулся лицом в свои колени.       — Я… я правда не знаю, чем могу быть полезен, — более тихо ответили в телефоне. — Я доложу о вашем обращении, и к вам придут, как только станет что-либо известно. Хорошо?       Хорошо, говорит. Конечно, блять, лучше некуда.       — Пусть приходят, — безразлично бубнит мужчина, едва удерживая трубку и явственно чувствуя подступающую к языку желчь, — если доживу.       После этого телефон яростно ударяется о тумбу, повиснув на проводе, а он скорее ползёт, нежели бежит в ванную, едва различая предметы перед собой, поскольку глаза вдруг решают сдаться на полпути и отгородиться от всего чёрными пятнами. Он падает на колени, стукнувшись о холодный кафель, и не может подавить спазмы. Надежда на то, что сейчас его просто стошнит, а после станет легче, рушится, как только появляется понимание: он вырвал уже весь чёртов завтрак, и единственное, что дальше выходит наружу — собственная слизь и слюни.       Домовладелец проводит в обнимку с унитазом ещё пару неприятных минут, корчась от судорог желудка, после чего пьёт из-под крана и, наконец, делает полноценные вдохи.       Кровать становится последним пристанищем и целью, до которой приходится тащить себя едва ли не насильно, и когда он, наконец, падает обратно на смятый матрас, сон приходит в виде отключки от усталости или чего-то, схожего с комой, но даже это лучше, чем терпеть боль наяву.

***

      Новый день — стабильно худшая копия предыдущего, — встречает коликами и ещё одной порцией жажды, механизма утоления которой, по всей видимости, априори не существует. Уходит около пяти попыток на то, чтобы затолкать себя в ванну, охладиться, вылезти, вытереться и не упасть от постоянной слабости и тошноты, но он справляется немного лучше, чем в первый раз, и даже добирается до кухни.       «Нужно есть. Хоть что-нибудь, иначе я скоро не встану,» — единственное разумное заключение, посетившее возле холодильника, от которого тот, однако, не наполнился по щелчку пальцев.       Домовладелец с трудом заталкивает в себя банку кофе, на удивление, не вышедшую на свет Божий при первом же спазме, после — остатки печенья, и вот тогда уже бежит обратно к унитазу. Затем умывается, напяливает потрепанный свитер и бредёт к телефону. Что угодно сейчас будет кстати вместо забытых, хрен знает, когда огурцов, и нескольких банок пива на дверце. В этот раз, по каким-то иным причинам, он отдаёт предпочтение случайному, дешёвому мусору, что редко потреблял в принципе.       Остаётся лишь ждать.       Это, впрочем, даётся куда тяжелее, чем подавление собственного нытья из-за ломоты, зуда, словно впитавшегося в поражённую кожу, сухости во рту и… Вот чёрт. Он понял, откуда бралось жжение в животе.       Голод.       Желудок скручивало каждые несколько минут, едва не разъедая его же кислотой, и вся эта боль либо трансформировалась в изжогу и тошноту, либо во что-то вроде… ломки? Домовладелец никогда не имел затяжных физических зависимостей, кроме, разве что, вредных привычек из разряда курения, и оттого не брался рассуждать о подобном со своей колокольни. Но теперь приходилось. Почему же так ломало?       Подобное чувство голода не походило на обычную потребность в еде, когда рот заливало слюнями от одной мысли о чём-то жареном. Это было столь острое желание насытиться, столь сильное рвение наполнить себя, а не только желудок, что сравнить попросту не с чем. Но… чего конкретно ему так хотелось?       Ночь лениво расстилается по городу, когда он только находит комфортную для себя позу, задремав в прихожей на кресле, ожидая доставку. Ещё немного, и он бы смог выспаться, однако долгожданный стук решает раньше, и приходится разомкнуть покрасневшие от недосыпа глаза. Домовладелец осторожно потягивается, стараясь не вызвать в конечностях лишней боли, встаёт и подходит к глазку, заглянув на автомате.       Тогда же сердце совершает, вероятно, свой последний удар, следом упав куда-то вниз, к постоянно ноющему животу.       Вместо курьера на него пялится знакомая, окутанная чернотой ночи и контрастных теней рожа, не принадлежащая никому другому. Никому, кроме этой вечно довольной твари.       Вот и конец.       От страха, от болезни или от этих рук — конец явно ближе, чем он прогнозировал.       — Надо же. Я думал, ты даже не подойдёшь, — сегодня тварь, отчего-то, довольна куда сильнее обычного, и скрипуче растягивает слова с неподдельным восторгом по мере того, как улыбка становится шире. — Как поживаешь?       — Тебе известно, — мужчина слегка пятится, стараясь увеличить дистанцию так, чтобы по-прежнему чувствовать, пускай жалкое подобие, но защиты в виде нескольких сантиметров толщины двери. По какой-то причине, его начинает лихорадить сильнее, и приходится опереться на ручку, — ты ведь всё знаешь, а? На хер эти формальности.       — Разумеется, — чуть ли не восклицает Бледный подонок, будто сдерживаясь из последних сил, дабы не сказать что-то ужасное, тайное раньше времени, а затем растопыривает пальцы и хлопает ладонями по двери, как проворачивал это со стеклом совсем недавно. В этот самый момент пульс Домовладельца подскакивает до 120. Виной тому не ужас перед лицом гибели, и отнюдь не отталкивающий вид фигуры снаружи.       Кровь. Свежая. Много.       Единственные три слова, оставшиеся в голове, вытолкнувшие оттуда все его страхи, чувства и переживания, начинают скрести по черепу в унисон судорожному сглатыванию.       — Но ты ведь хочешь поговорить не об э-э-этом, — щурится Бледный и копирует его позу, упершись лбом с той стороны.       Если бы не чёртова дверь, мужчина бы давно почувствовал всю ту вонь, что, наверняка, исходила из его рта, но в данную секунду заботил только запах крови. Он всё ещё ничего не понимал. Вернее, отдалённо догадывался. Не хотел соглашаться. В ушах начался шум, свидетельствующий о скором рвотном позыве или потребности принять горизонтальное положение, но он уже не мог отлипнуть от глазка. Его словно парализовало, не из-за жути, которую перманентно источал этот урод; тот вообще смотрел сквозь, а не на него. Его интересовала только реакция.       Чувства обострились до предела, не спросив разрешения.       — Нравится? — вторит тварь, проводя тощими, алыми от не высохшей крови пальцами по лакированному дереву, и Домовладелец едва не отпирает дверь, тут же мысленно отдёрнув и руку, и себя. Еще пару дней назад подобное зрелище, наверняка, отвратило бы, заставив зябко повести плечами от чужого безумия. Сейчас… он, как и раньше, видел только его оскал, однако жажда, объединившись с обострённым слухом, успешно дорисовывала всё остальное с пугающей точностью: вот пальцы оставили кровавые полосы, замерев на середине, и дверь чуть скрипнула под давлением, вот длинный болтливый язык проходится по кромке таких же окровавленных зубов, блеснув слюной в свете фонаря, вот крохотное облачко пара изо рта на мгновение закрывает глазок, сделав его матовым, и Бледный подонок смеётся, отвечая сам себе: — Знаю, что да. Вначале всем тяжело устоять…       Домовладелец плохо разбирает суть слов, пытается направить энергию во что-либо, злость, печаль, чтобы дать отпор, но вместо этого только морщится от неконтролируемой тяги и утыкается лицом в рельеф двери, едва ли её не облизывая.       — Какого… хера… ты… — последние крупицы терпения временно превозмогают болезненные ощущения, — ты ведь пришёл убить меня, так какого… — колени, наконец, не выдерживают. Приходится сползти на пол.       — Мне давно известно, что ты один, — несколько незаинтересованно подтверждает Бледный, убрав пальцы, — будь это ключевым элементом — тебя бы уже разорвали. Но давай по порядку, — снисходительная, до неприличия довольная улыбка вернулась в его голос, — почему именно так случилось?       — Они… — Домовладелец подгибает под себя ногу, по-прежнему прилипая к двери, как гвозди к магниту, зажмуривается от переизбытка чувств, давно превысивших норму, поворачивает застывшую шею и почти проводит потрескавшимися губами по дверному косяку в попытке внятно ответить, — они просто… ушли. Все.       — Очень, очень жаль, — елейно прошелестели снаружи, — не было никакого повода, хм?       Это становится финальным выстрелом в его ноющую от боли голову.       — Я не убивал их! Я не убивал! Я только защищался! — в отрицании орут остатки сил, без того потраченные на необходимость сдерживаться, не потеряться в жажде и не выйти на улицу навстречу запаху. Это ловушка, он уверен.       Бледный урод только этого и ждёт.       — О-о, но это именно то, что ты делал. Нападал, избивал и потрошил, пока они тебе ве-ерили, — следует восторженное подтверждение, и тварь облизывает указательный палец, мерзко чавкнув остатками крови, отчего у мужчины предательски урчит в животе. — И ты знаешь об этом так же, как я. Ты знаешь, что происходит на самом деле.       Ответом становится беспомощный всхлип или вздох сквозь стиснутые зубы, тихий, еле уловимый шорох ногтей, которыми Домовладелец вновь принялся царапать поражённую кожу. Может, хоть это его отвлечёт?       — И ты прекрасно осознаёшь, кем станешь совсем, совсем скоро, — воодушевление переходит на спокойную констатацию фактов, после чего слышатся отдаляющиеся шаги и предупреждение: — Если, конечно, не перестанешь морить себя голодом.       Голод… Вот, откуда он тянулся. Неведомая ранее сила вынуждала убивать лишь потому, что так велел голод, но при этом, мужчина нарушал правила. Он… никого не поглощал. Чёрт побери, он даже не помнит, как всё происходило. Если бы не вся эта ситуация, он бы наверняка убедил себя в том, что в самом деле ходит во сне. Но теперь…       Скелеты из шкафа брошены к его ногам в самый отчаянный момент, и не абы кем, а всё той же Бледной гнидой, что, очевидно, сожрала кого-то накануне своего визита, и теперь издевалась над ним — беспомощным перед заразой, отвратительным перед самим собой.       — Ты… я так, сука, тебя ненавижу, — сдавленно ответил Домовладелец, давно свернувшись в дрожащий, всхлипывающий комок на полу. Единственным, с чем он не мог совладать всё это время, по-прежнему оставалась лишь боль и нужда, а теперь ещё и эмоции. — Я тебе сердце, нахуй, вырву. Если оно есть.       — Как поэтично, — комментирует тварь почти ласковым тоном, ставшим совсем далёким в сравнении с тем, что было слышно минуту назад. — Прибереги этот настрой для своих потребностей. Или привыкнешь, или умрёшь.       Затем шаги пропали; с ними едкие фразы и желанный аромат крови. Наступила тишина, изредка нарушаемая всхлипами и задушенными вздохами, которым упорно не давали перерасти в плачь.       Состояние необходимости насытиться, что не поддавалось ни управлению, ни здравому смыслу, так легко заткнуло в нём всё его естество, что от этого хотелось застрелиться сию секунду, но он мог только лежать и трястись. Как же больно. Любые эффекты так называемой ломки были ничем по сравнению с этим вынужденным признанием, а так же способностью Бледного унизить одной только гнусной истиной, которую никто даже не скрывал. Он просто надеялся, что всё обойдётся.       Ничтожная надежда, как и он сам.       Через какое-то время, кровь перестала кипеть в висках, и слабость снова начала обволакивать вымотанное тело. Домовладелец не помнит, когда именно удалось подняться, открыть опоздавшему курьеру и рухнуть обратно, будучи не в силах выдержать собственный вес.

***

      К позднему вечеру другого дня (если бы кто-нибудь ещё следил за отрыванием листов календаря, стало бы ясно, какого именно) он предпринимает новую попытку заставить своё тело работать, как прежде, либо, хотя бы, просто работать. Слабость, будучи уже не фоновым раздражителем, а самым, что ни на есть, страшным симптомом истощения, препятствовала каждому действию, даже если он просто хотел подвинуть стул.       Становилось всё хуже.       Глупо было полагать, что он ещё мог переваривать что-нибудь вроде салатов, выпечки или сладостей. От первого же укуса сэндвича Домовладелец едва не подавился, скорчился из-за резкого спазма в пищеводе и отхаркнул всё на пол. Но есть было необходимо. Любой ценой, любыми способами. Нужно пытаться, или станет слишком поздно.       Он запивает желчь водой, пробует снова, откусив второй сэндвич, проглатывает, давится, кашляет и тошнит на пол. Затем тяжело дышит, полощет рот, и всё с начала. Это издевательство, но что ему остаётся?       «Нужно есть, тупой ты мешок с костями», — он мысленно злится на тело, что столь активно менялось с каждым днём, так, будто это поможет его вразумить, и продолжает порочный круг без остановки, запихивая еду по частям, как гадкое лекарство. Вода, укус, разжёвывание, рвота. Вода, укус, смена продукта, рвота. Вода…       Потратив последние силы на то, чтобы достать колбасу со дна холодильника, потому что всё остальное, благополучно, вышло наружу, мужчина чуть ли не капнул на нее слюной, пока торопился открыть. Наконец, снова укус, как способ отсрочить кончину, а не просто позаботиться о себе. Он обхватывает целую палку колбасы двумя руками, вгрызаясь посередине, и первые несколько секунд чувствует дымку облегчения, едва не прикусив себе язык. Затем отрывается, чтобы перевести дыхание, вытирает рот рукавом, и, как только решает, что смог, тут же сгибается пополам на полу кухни. Опять. Тело не сумеет доплестись до ванной. Домовладелец приподнимается, падает на раковину с грязной посудой, замоченной в ней неизвестно, сколько, опирается руками, пытается проглотить желчь, смешавшуюся с остатками пищи, зажимает рот, лишь бы снова не переживать всю эту мерзость, от которой уже начали болеть зубы, но, в конечном итоге, вновь терпит неудачу.       На сей раз намного больнее. С обычной рвотой это уже не шло ни в какое сравнение.       Тело мстит за какой-то полуфабрикат (очередное доказательство того, что мяса там и в помине не было) настолько яростно и жестоко, словно мужчина проглотил не еду, а цианид. Его почти выворачивает наизнанку от количества позывов, и, когда опустошение, всё-таки, происходит, к кислотному привкусу рвоты прибавляется железо.       — Дерьмо… — испуганно шепчет он, пока тяжелые вдохи над раковиной не начали проходить через нос и не стали более ровными. В затхлую воду, набранную для посуды, падали отчётливые, багряные капли, стекавшие из приоткрытого рта. Доигрался.       Так больше не может продолжаться. В какую бы тварь он не обращался — желудок не резиновый, и, если он не найдёт способ спастись, то умрёт в ближайшие дни на потеху Гостям, КЧС или кому-то ещё.       «В начале всем тяжело устоять», — но сколько дней прошло с этого начала? Когда он вообще оказался… таким, и сколько осталось мучиться? А если память ошибочна, и вся его жизнь… вся его…       Нет.       — Нет, нет. Хватит, — он облизывает капли крови на губах, каким-то чудом находит силы на злость, сгребает и скидывает со стола чашки, пакеты и бесполезную еду, что не так давно спасала его и других, а сейчас бесцеремонно убивала быстрее. — Сколько, блять, можно?! Просто возьми и съешь! Ты же сдохнешь! — ненависть к своему бессильному организму затмевает рассудок, умоляющий прекратить эту бесполезную трату времени, и мужчина в последний раз проглатывает ложку какого-то открытого десерта. Еда даже не успевает коснуться нёба, как мгновенно оказывается всё в той же раковине, а следом выхаркивается ещё больше крови.       Он проиграл. Просто боится признаться.       Время ещё есть, он чувствует, он верит. Стоит ли теперь верить вот что-то? Стоит ли вести себя, как раньше?       Он не пойдёт на убийства, больше не пойдёт. С него хватит и смерти, и насилия, и последствий. Он больше не может быть центром этого. Мужчина, конечно, не считал себя образцом благоразумия и гуманизма, но совсем уподобиться бессознательному животному, так и не попытавшись отыскать иной выход… Не на того, сука, напали.       «Сейчас-сейчас… Нужно только дойти, залезть под душ и всё смыть. Станет легче, давай… Не падай, ну…» — уговаривал Домовладелец сам себя, пока, тяжело дыша, хватался за стену, наваливаясь на неё боком, и заставлял тело перебирать ногами из последних, стремительно покидающих сил. От него за версту несло потом вперемешку со рвотой, а одежда давно превратилась в абстракционизм из пятен, но наплевать. Нужно только дойти.       «Ещё пара шагов…» — рука нашаривает выключатель, мазнув пальцами по кнопке, зажёгшийся свет в проёме ванной обжигает глаза, постоянный зуд на всех участках кожи затмевает общая перегрузка от совокупности ощущений, и тогда ноги, всё же, подкашиваются, безжалостно роняя на пол.       Не справился.       Чёрное пятно, напоминавшее грязь за окном по осени, заволакивает обзор, и все звуки, включая тяжелое дыхание, гул крови в ушах и попытки подняться, растворяются в этой слякоти вместе с его испариной и неугомонными рвотными позывами. В животе давно не осталось ничего, похоже, даже желудочного сока, а они всё продолжаются.       Мерзость.       Какое-то время Домовладелец лежит в темноте, ожидая возможности пошевелиться, сесть и прийти в себя, но сознание не стремится вернуться в этот кошмар, и окончательно отключается. Гул превращается в писк, напоминающий тонкую зелёную линию на электрокардиограмме во время асистолии. Затем слышатся другие, прерывистые, монотонные звуки.       Он не уверен, что они вообще настоящие, а не собственные, искаженные стоны от боли, по сему просто закрывает глаза, без того не дающие видеть.       Домовладельцу всегда не нравилась мысль о смерти, как о явлении и состоянии. Какой она придет именно к нему? Будет ли она милостива и непорочна, как Дева Мария, или алчна и беспощадна, как Нерон? Что там, «после» неё? Есть ли хоть что-нибудь?       Теперь всем этим элегичным мыслям не находилось применения. Неважно, что случится потом. После всех пережитых дней, всего дерьма в жизни, с людьми, трупами, Гостями, Солнцем… смерть для него — просто отсутствие страданий.       Этого достаточно, чтобы достойно её принять.