Его нить – моя кровь

12 лет назад.

Зимний особняк Морияма.

Вашингтон.

      Звуки скрипки облетали весь торжественный зал. Повсюду блистали яркие наряды состоятельных дам. То тут, то там мелькали глубокие декольте и оголенные ноги. А среди них тёмными пятнами рисовались серьёзные мужчины. Но ничто из этого не привлекало внимание. Всё казалось искусственным. Созданным кем-то специально. Но для чего? Помимо скрипки в зале тихо перешёптывались ненастоящие люди, уважая торжественную атмосферу. Прямо сейчас заводились новые связи. Какие из них принесут в будущем пользу, а какие станут камнем преткновения?       Маленький Натаниэль впервые находился на подобном мероприятии. Он с восторгом осматривался, ведь зал был светлым и величественным — слишком большим для ребёнка и слишком роскошным, чтобы чувствовать себя в нём свободно. Сквозь высокие окна ещё проникал тусклый свет заката, полностью сбившимся в тёплом сиянии многочисленных люстр. Он ложился на пол широкими золотистыми полосами, будто отмечая невидимые границы, за которые Натаниэль боялся случайно выйти. Потолок с изящной лепниной казался недосягаемо высоким, почти небесным, а стены, украшенные тонкой резьбой и золотыми акцентами, словно наблюдали за каждым движением гостей.       Здесь всё было строгим, блестящим, почти холодным — сочетание роскоши и давления, от которого голова у мальчика слегка кружилась, а ладони делались влажными. Для маленького Веснински этот зал был не просто местом праздника — он был испытанием, где каждый взгляд казался наблюдающим, а каждый шаг — слишком громким. Мальчишка с самого утра не мог усидеть на месте от предвкушения. Так кое-как прошла официальная часть: благодарности, анализ прошедшего года и тому подобное.       Сейчас мальчик слонялся между людьми, представляясь, слушая разговоры взрослых и делая задумчивый взгляд. Каков же был его восторг, когда официант наклонился, что позволило взять с подноса бокал с соком. И каков же был его ужас, когда этот бокал выскользнул из его рук, вылив содержимое на брюки лысеющего японца.       Тот медленно опустил глаза.       — Кто позволил ребенку бегать по залу? — спросил он, не повышая голоса.       За спиной Натаниэля мгновенно появился отец. Крепко, до слабой боли, схватил сына за плечо. Мальчик с вызовом посмотрел в глаза японца. В них — осуждение и презрение. Зал моментально словно стал тише. Гул светских бесед от многочисленных уст слился в один, монотонный шум, заглушая нарастающую бурю между теми, кто считался семьей.       — Извинись, — прошипел отец сквозь зубы.       Натаниэль ухмыльнулся, посмотрел на него. Пока что его ухмылка совсем не была похожей на оскал. Скорее на попытку маленького котенка показать клыки, которых ещё нет. Он сказал:       — Он стоял на пути.       Окружающие, которые стали невольными слушателями, замерли. Такой наглости или глупости никто не ожидал.       Натан наклонился, почти ласково прошептал:       — Иди в сад. И не показывайся, пока я не позову. Иначе завтра ты будешь отстирывать его вещи сломанными пальцами.       Натаниэль ушёл без слов. Он не боялся наказания. Сейчас он здесь, а наказание будет завтра.       На внутренний двор уже легли мягкие сумерки. Снег падал мелкими хлопьями. А сад раскидывался, как продуманная живая композиция, и в сумерках он становился особенно выразительным — будто медленно втягивал в себя последние отблески дня, растворяя их в зелени, что покрыта снегом, и светлом камне. Дорожки, петляющие меж кустарников и клумб, в полумраке казались тонкими серебристыми лентами, которые изредка в отражающей белизне снега казались переливающимися бриллиантами в ярком освещении. Между теней вспыхивали последние огненные ноты — розовые и малиновые пятна цветущих кустов, которые в сумерках заметно углубляли свои оттенки, словно краски, впитавшие закат. Вечерний воздух был плотным и злым, он крал дыхание и сжимал лёгкие. Слишком морозно.       Большой овал газона, укрытый сугробами снега, лежал в центре композиции, похожий на гладкую поверхность озера без бликов. Контуры его едва читались при свете угасающего дня, и он казался мягкой тенью, в которой можно утонуть взглядом. Стволы деревьев возвышались тёмными силуэтами, а ветви создавали над дорожками кружевную сеть — почти невидимую в темноте, но ощутимую, как дыхание. Зона с очагом выглядела центром притяжения: в каменной чаше тлели слабые, живые угли, и их тусклый красный свет был первым намёком на будущие ночные огни. Он мерцал на креслах и столах, делая их очертания мягче и дружелюбнее. Беседка неподалёку уходила в тень почти полностью — словно укрывалась, готовясь к ночи, — но всё ещё угадывалась её тёплая деревянная структура с резными элементами, приоткрытая миру.        Сад был словно местом, недосягаемым для обычной мерзлоты: атмосфера здесь была пропитана уютом грядущего праздника зимы.       Каждый шаг по дорожке звучал в этот час особенно ясно. Каждая тень становилась чуть длиннее. И казалось, что весь сад слушает — ночь, людей, ветер, собственное дыхание. Весь сад сиял желтоватыми огнями гирлянд. Их света хватало, чтобы осветить его полностью.       В конце возвышалась лохматая ель. Верхушка дотягивалась до второго этажа дома. Украшена она была электрическими свечами, красными лентами, красно-белыми сахарными тростями. И гирляндой. На самом верху сверкала большая красная звезда.       Натаниэль замер с открытым ртом. В доме его отца никогда такого не было. Мама смогла уговорить его только на ель в гостиной на пару дней, но даже с такой маленькой частицей праздника из тёмного и страшного особняка дом становился чуть более светлым местом. Мальчику очень нравилось украшать её вместе с матерью. В это короткое время она улыбалась намного больше и искренней. Не той натянутой вежливой улыбкой, которые популярны на подобных мероприятиях.       В этом же месте мальчик почувствовал, что находится в сказке. Может, он вовсе не сын мясника, а главный герой одной из них? Вот сейчас прилетит фея и подарит ему три желания. Он пожелает родиться в другой семье. Где мама и папа будут добры друг к другу и к нему. Возможно, сегодня сбудется его желание?       Но сказки на то и сказки.       Натаниэль не заметил, как сзади кто-то подошёл. Отец был бы разочарован в нём. Он обернулся и увидел молодого парня. Внешность говорила о принадлежности к японской семье. Одет, как говорят взрослые, с иголочки. Натаниэлю очень понравилось распахнутое, длинное, тёмно-серое пальто с таким же длинным чёрным шарфом. Парень снял перчатки и закурил. Кончик сигареты мерцал так же ярко, как и гирлянды.       — Натаниэль Веснински. — Это не было вопросом, но мальчик кивнул.       — А ты кто?       — Тот, кому твой отец кланяется, — с усмешкой ответил он.       — Правда? А мне он говорил, что ты ещё мальчишка, который прячется за спиной отца, — Натаниэль вернул усмешку Ичиро.       Парень не отреагировал. Подошёл ближе.       — Ты только что облил старшего советника. Осознаёшь последствия?       — Я теперь знаменит?       — Это значит, что завтра твой отец в качестве извинений принесёт ему твои пальцы.       Натаниэль пожал плечами. Тогда его выкинут или убьют из-за ненадобности. Это будет лучше, чем продолжать расти в этой семье. Куда приведёт этот путь? Кем он станет? Или кем его вырастят?       — Предлагаю сделку. Я никому не говорю о том, что сын главы клана втихаря курит, а ты сохраняешь мои пальцы.       Однако Натаниэль боится боли. А если отец решит ему отрезать пальцы, из-за чего тот станет ненужным, то выжмет из этого максимум удовольствия для себя. А ещё для Лолы и Ромеро.       Ичиро чуть прищурился. Молчал минуту. Потом снял шарф и бросил на колени мальчику. И тут Натаниэль увидел. Чёрная линия на тыльной стороне ладони. Такая же, как у него.       — У меня такая же! — не удержавшись, воскликнул он.       — Что?       — Линия! — Мальчишка задрал рукав рубашки, обнажая предплечье. Тонкая чёрная нить изящно огибает руку, начиная у среднего пальца и заканчивая у локтя. Натаниэль не решался спрашивать у кого-либо о её значении.       Ичиро долго смотрел, а затем сказал тихим голосом:       — Никому не говори об этом. Особенно отцу.       Затем Ичиро надел перчатки обратно и ушёл. Натаниэль остался наедине со своими вопросами и тёплым шерстяным шарфом с инициалами наследника. Тлеющий огонек сигареты, выкинутой чуть раньше, мгновенно погас.

Особняк Веснински.

Балтимор.

      Натаниэль сидел на кровати. В руках — шарф Ичиро. Чёрный, как ночь за окном. Но мягкий и тёплый. На руке с линией закатанный рукав. Мальчик не мог перестать рассматривать её. Линия тоже чёрная, как тату у некоторых дядь, которые приходят к ним в дом. У него тоже тату? Когда её сделали?       За всё время пути обратно отец не сказал ни слова. Мальчик не мог лечь спать, ожидая наказания. Отец находился в своём кабинете. Вместе с ним его советники. Возможно, Ичиро исполнил часть своей сделки?       Дверь скрипнула, приоткрывшись. Спина Натаниэля напряглась. Вошла Мэри и плотно прикрыла за собой дверь.       — Всё ещё не спишь? — она села рядом с мальчиком на кровать.       — Что значит эта линия?       Мэри вздохнула. Она ожидала, что этот диалог когда-нибудь случится, но не так скоро.       — Это не просто линия… Это судьба. Точнее, нить, которая связывает тебя с ней.       — Зачем мне она?       — Мальчик мой, — она тепло улыбнулась, — твоя судьба будет прекрасным человеком. Он станет твоей надеждой и опорой. С ним ты станешь счастливым. Ты обязательно должен найти его. Существует легенда, откуда появились родственные души, я расскажу тебе её в следующий раз.       Натаниэль задумался. Что, если этот человек не сможет его принять? У него ужасный, жестокий отец, который не потерпит брака не по расчёту. Из него самого вырастет кто-то очень плохой. Когда-нибудь он займёт место отца. Его судьбе будет непросто.       «Примет меня любым, да? Значит, и я должен принять его любым», — вертелось в его голове. В эту ночь Натаниэль решил для себя, что насколько бы трудно ни было, он останется подле своего человека.       — А твоя судьба — это отец? — Если Мэри смогла принять отца, то и его примут, даже если он станет его копией. Натаниэль заглянул в глаза матери. И увидел в них лишь горе.       — Нет, моя… — она коснулась ожога на запястье. — Он остался в прошлом.       — Почему?       — Иногда выбор стоит между любовью и жизнью, — она встала с кровати и подошла к окну. Её глаза смотрели в прошлое.       Следующие слова Натаниэль еле расслышал:       — Если бы я могла сделать этот выбор вновь, я бы выбрала любовь. Даже если это означает потерять тебя.       Она ещё некоторое время безмолвно стояла. Перед уходом сказала лишь:       — Найди свою судьбу. Не повторяй моих ошибок.       Неужели судьба настолько важна? Важнее собственного сына? Мальчик почувствовал боль в груди.       Ближе к утру на первом этаже раздался шум. Натаниэль тихо спустился. Его предчувствие говорило, что что-то не так. И не ошиблось.       В зале на коленях стояла Мэри, руки связаны за спиной. Она в белой ночнушке, одна лямка которой спала с плеча. Правая щека красная. Натан держит её за волосы.       — … сможешь сбежать? Думала, что я ничего не узнаю? — с каждым словом он всё сильнее натягивал волосы. Голова болезненно отклонялась назад. Его взгляд встретился с мальчиком. — Натаниэль. Подойди и смотри.       Он кивнул Лоле, когда понял, что мальчик не сдвинулся с места. Она подтолкнула замершего Натаниэля, ноги его совсем не слушались. Встала за спиной и следила, чтобы он смотрел и не сумел убежать.       — Сын, ты знал, что моя дорогая жена, твоя любящая мать, хотела сбежать? Бросив тебя со мной.       — Я никогда не хотела бросать Абрама! — раздался звонкий голос. Из носа Мэри полилась кровь, губа рассечена.       Она никогда не называла сына по первому имени. Оно было дано отцом и слишком походило на его собственное.       — Так ты хотела украсть мою собственность? Он не твой сын, Мэри. Он моё оружие. Он принадлежит клану.       Натан достал нож из ножен на поясе. Долго разглядывал в свете люстр. Наслаждаясь ужасом в глазах мальчика и безысходностью в глазах Мэри. Первый порез пришёлся прямо по ожогу. Как будто напоминание о прошлом, известном только им двоим.       Натан медленно продолжал вырисовывать узоры на бледной коже. С рук он перешёл на живот и ноги. Ночнушка разорвана в клочья. Она стала красной на месте порезов, полностью пропитавшись кровью. Натаниэль следил за каждым движением руки отца. Смотрел на вымученное лицо матери. В горле встал ком. Его руки дрожали, прижатые к груди.       Если Мэри отключалась, на неё выливали холодную воду.       После рассвета она не смогла больше очнуться.       Тогда Натан одним движением перерезал ей горло. Слёзы полились из глаз мальчика. Не осталось больше человека, который принимал и любил бы его. Который смог бы защитить от Натана. Матери, которая дарила улыбки даже в таких условиях.       Отец кинул окровавленный нож к коленям Натаниэля.       — Твоё первое оружие. Помни, что случается с предателями.       И ушёл.