Высший вкус аристократии

Прошло две недели. Тишина. Никаких вестей от рыжей проблемы. Никаких новых скандалов в прессе. Жан почти убедил себя, что Рико просто запугал юношу, что Эндрю ограничился угрозами. Почти. Он уже не возвращался в свою убогую квартиру. Он жил в апартаментах, предоставленных ему Рико, — стерильных, минималистичных, с панорамными окнами,выходящими на прекрасный вид, который когда-то казался бы ему вершиной успеха, теперь был просто фоном для его морального распада. Он изучал труды различных деятелей и древние трактаты о каннибализме, находя в них не ужас, а оправдание. Он учился. Рико пришел к нему без приглашения. В его руке был простой белый конверт. —Сегодня вечером. Заключительный акт. Ты присутствуешь не как гость, а как участник. Пора закрепить теорию практикой. Жан понял, что это не предложение. Это приказ. Он кивнул, не доверяя своему голосу. Местом стал тот самый павильон. Но теперь он был преображен. В центре, под яркой хирургической лампой, стоял металлический стол, окруженный дренажными канавками в полу. Стеллажи с инструментами сверкали зловещей чистотой. Это была не кухня. Это была лаборатория по расчленению. Дверь открылась, и вошел Эндрю. Он вел за собой Нила. Но это был не тот яростный, отчаянный юноша. Нил шел послушно, его взгляд был пустым и отсутствующим, мышцы лица обвисли. Он был в чистой, простой одежде, но двигался как марионетка. — Депрессанты и миорелаксанты, — равнодушно прокомментировал Рико, наблюдая за происходящим. — Эндрю не любит лишней суеты. Это портит товарный вид. Эндрю без единого слова подвел Нила к столу и жестом велел ему лечь. Тот подчинился, его глаза смотрели в потолок, не выражая ничего. Эндрю зафиксировал его конечности мягкими, но прочными ремнями. Все было проделано с пугающей, механической эффективностью. — Он не будет сопротивляться? — тихо спросил Жан, и его собственный голос показался ему чужим. — Он уже дал согласие, — ответил Рико. — Мы предложили ему сделку. Его молчание в обмен на жизнь его матери. Эндрю даже показал ему фотографии. Он понял, что некоторые формы сопротивления смертельно опасны для других. Очень благородно с его стороны. Жан почувствовал приступ тошноты. Это было хуже, чем добровольчество. Это была пытка осознанием. Нил был в сознании, но лишен воли. Он был живым трупом. Эндрю подошел к стеллажу и выбрал инструмент — не нож, а длинную, тонкую иглу, подключенную к шприцу с прозрачной жидкостью. —Для начала — эмболия. Воздушная. Вызывает инсульт. Смерть выглядит естественно. Никаких следов насилия, — его монотонный голос был похож на инструкцию по сборке мебели. — После этого можно приступать к разделке. Мышцы будут расслаблены идеально. Рико подтолкнул Жана вперед. —Твоя очередь. Подойди и введи инъекцию. Жан замер. Это был Рубикон. Переход от наблюдателя к палачу. Его руки задрожали. —Я… не могу. — Ты можешь, — голос Рико стал твердым, как сталь. — Ты стоял в стороне достаточно долго. Искусство требует жертв, но оно также требует и действий. Если ты не готов пачкать руки, ты никогда не станешь частью этого мира. Ты так и останешься вечно голодным зрителем. Решай. Жан посмотрел на Нила. Тот встретил его взгляд. В глубине тех потухших глаз все еще тлела искра — не надежды, а бездонного презрения. Презрения к нему, к Жану, который колебался, когда решалась чья-то судьба. И это презрение стало последней каплей. Оно сожгло остатки его сомнений. Он не хотел быть тем, кого презирают. Он хотел быть тем, кого боятся. Он шагнул к столу. Эндрю молча протянул ему шприц. Рука Жана больше не дрожала. Он взял его. Он нашел вену на шее Нила. Кожа была теплой. — Прости, — прошептал Жан, но это было обращено не к Нилу, а к самому себе, к тому журналисту, которым он когда-то был. Нил слабо улыбнулся. Это была гримаса полного поражения и понимания. Жан нажал на поршень. Сначала ничего не произошло. Потом Нил внезапно напрягся, его глаза расширились, в них на секунду вспыхнула агония, а затем… ничего. Свет в них погас. Тело обмякло. Тишину нарушил лишь тихий щелчок фотоаппарата. Эндрю сфотографировал лицо Нила для отчета. — Идеально, — произнес Рико, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Теперь ты часть цепи. Ты не просто потребляешь искусство. Ты его создаешь. С этого момента, Жан, ты — один из нас, добро пожаловать Эндрю уже точил длинный, тонкий нож. Он приступил к работе. Жан не отворачивался. Он смотрел, как лезвие рассекает плоть, как обнажаются мышцы и кости. Он больше не чувствовал тошноты. Он чувствовал лишь ледяное спокойствие и странное ощущение власти. Власти над жизнью и смертью. Позже, когда все было кончено, а от «поставщика» остались лишь аккуратные отрубы, упакованные в вакуумные пакеты, Рико положил руку на плечо Жану. — Его мясо будет подано на ужине в его честь. После чего удалился. Жан вышел на утренний воздух. Солнце вставало над городом. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Но он знал, что они будут в крови до конца его дней. Он больше не был журналистом. Он был мясником. И это новое имя грело его изнутри леденящим, абсолютным холодом. Он нашел свой вкус. Вкус абсолютной власти. И он уже не мог представить себя без него.