But I belong to you

Ночь для Исака не существовала. Она была одним долгим, беспросветным провалом, где отрывки пьяного кошмара с балкона перемешивались с леденящим душу предчувствием утра. Его мозг, обычно четкий и дисциплинированный, превратился в хаос, где осколки фразы Лиама о француженках сталкивались с многообещающим, ядовитым взглядом Джорджа Рассела. Он подлетел с постели в шесть утра, будто его вышвырнуло из кокпита при аварии. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Следующий час он просто лежал, уставившись в потолок, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Он был не просто разоблачен. Он был пойман. Загнан в угол. И его поимщик был не просто свидетелем, а ценителем, гурманом человеческих драм, который уже потирал руки в предвкушении зрелища. Уик-энд в Монако закончился, гонка отгремела, торопиться было некуда. Самолёт - только вечером. Эти знания не приносили облегчения, а лишь растягивали предстоящую пытку, превращая утро в бесконечную, мучительную дорогу на эшафот. Он умылся ледяной водой, но она не смыла липкой паники. Оделся, но движения были резкими, дёрганными. Каждый звук за дверью, каждый шаг в коридоре заставлял его вздрагивать, замирать, как загнанного зверя. Он чувствовал себя под прицелом, хотя в номере был совершенно один. К девяти утра его нервы были натянуты до предела, до состояния тончайшей струны, которая вот-вот лопнет с звуком, разрывающим тишину. Он стоял перед дверью номера 745. Дверь казалась ему вратами в ад, выкрашенными в нейтральный гостиничный бежевый цвет. Он поднял руку, сжал её в кулак и постучал. Быстро, отрывисто, нервно. Звук показался ему оглушительно громким, предательским. Дверь открылась почти мгновенно, словно Джордж поджидал его за ней. И вид у него был... идеальным. Слишком идеальным для девяти утра после пьяной вечеринки. Волосы уложены с безупречной небрежностью, лицо свежее, сияющее. И на нем был тот самый, легендарный бордовый шёлковый халат, о котором ходили анекдоты во всём паддоке. Если бы не всепоглощающий ужас, Исак бы, возможно, фыркнул от смеха. Джордж Расселл соответствовал каждому слуху о себе - он был пародией на самого себя, но пародией чертовски успешной. «А, наш страдалец!» - голос Джорджа звенел, резко ударяя прямо в мозг. В нём не было ни капли сонливости, одно чистое, неподдельное, хищное предвкушение. - «Ты как раз вовремя. Не стой на пороге, проходи. Не бойся, мы тут не кусаемся. Пойдём, выпьем чай. Специально для тебя заварил эрл грей». Исак сделал шаг внутрь, и его худшие предчувствия материализовались в полный рост. В номере, за небольшим столом, уставленным изящной фарфоровой посудой, сидел Алекс Албон. И он тоже смотрел на Исака. Не с жалостью, не с удивлением, а с тем самым спокойным, аналитическим интересом, с каким инженер изучает нового, перспективного пилота. «Ну конечно», пронеслось в голове у Исака, похороненное под лавиной стыда и страха. «Они же неразлучны. Лучшие подружки-сплетницы всего паддока. Джордж, само собой, сбежал вчера и тут же позвонил Алексу, пересказав всё в мельчайших подробностях, смакуя каждую деталь». Контраст между ними был разительным. Если Джордж был фейерверком тщеславия и энергии, то Алекс - оазисом спокойной, почти холодной рациональности. Он не вскочил, не стал разыгрывать спектакль. Он лишь мягко, почти по-отечески улыбнулся. «Привет, Исак, - его голос был низким и бархатистым, обволакивающим, как тёплое одеяло после ледяного душа. - Проходи, садись ко мне. Не нервничай». Джордж тем временем грациозно опустился в кресло напротив дивана, положив ногу на ногу. Он принял позу, достойную королевы на троне, готовой вершить судьбы подданных. Его голубые, невероятно пронзительные глаза уставились на Исака. Это был не просто взгляд. Это был рентген, сканирующий прибор, вскрывающий тебя без ножа и анестезии. Эти глаза, казалось, видели не только его бледное, перекошенное от нервов лицо, но и всю ту клокочущую внутри муть - страх, стыд, отчаяние. Под этим взглядом Исак буквально съёжился. Он сидел на краешке дивана, спина его была одеревеневшей, пальцы судорожно вцепились в колени. Он был как струна, натянутая до предела, и малейшее движение, одно неверное слово отделяли его от полного, громкого, панического срыва. Алекс видел это. Видел, как дрожат его руки, как учащённо бьётся пульс на шее. Не говоря ни слова, он осторожно, почти невесомо, положил руку Исаку на плечо, а затем мягко приобнял его, притянув к себе чуть ближе. Исак дёрнулся, как от электрического разряда. Его тело, ожидавшее удара, не было готово к такому - к нежности. «Тише, тише, - заговорил Алекс, и его голос тек, как мёд, густой и успокаивающий. Он обволакивал Исака, пытаясь смягчить острые углы его паники. - Всё хорошо. Никто здесь не собирается тебя съесть. Мы просто поговорим. Как друзья». Но взгляд Джорджа, всё так же сверлящий его с противоположного кресла, кричал об обратном. Они были не друзьями. Они были зрителями в первом ряду, а он - главным актёром в трагикомедии под названием «Как Исак Хаджар окончательно облажался». И занавес только что поднялся. Слова, вырвавшиеся наружу, были похожи на вывернутый наизнанку внутренности. Грязные, кровавые, неприглядные. Исак говорил, глядя в узор на персидском ковре, не в силах поднять глаза на своих «спасителей». Он рассказывал. О том, как его взгляд самопроизвольно выискивал Лиама в любом помещении, как будто тот был единственным источником кислорода в удушливом паддоке. О том, как его сердце совершало сальто в грудной клетке, когда их плечи случайно соприкасались во время очередной идиотской фотосессии, и как потом, часами, он анализировал это мимолётное прикосновение, пытаясь выжать из него хоть каплю смысла, хоть намёк на ответ. Он описывал леденящую пустоту в глазах Лиама, когда тот смотрел на него. Не враждебность, не раздражение - ничего. Абсолютный ноль. Полное, тотальное безразличие, как к детали интерьера, к шуму мотора на заднем плане, к облаку в небе. «Мы даже не друзья, - прошептал Исак, и его голос сорвался. - Мы… никто. Я для него - пустое место. Декор. Ещё один человек в комбинезоне». Всё это время Джордж не сводил с него своего пронзительного, голубого взгляда. Он сидел в своём кресле-троне, сложив ноги, и впивался взглядом в Исака как хищник, изучающий поверженную добычу. Он не перебивал, лишь изредка вставлял уточняющие вопросы, точные и безжалостные, как скальпель. «А он когда-нибудь первым заговаривает? О чём? Только о работе?», «Ты отслеживаешь его взгляд на тех самых съёмках? Куда он смотрит, когда думает, что на него не смотрят?», «А после той шутки про француженок… он на тебя посмотрел? Хоть раз?» Каждый вопрос заставлял Исака съёживаться сильнее, обнажая перед этими людьми ещё один потаённый, болезненный уголок своей души. Алекс же был его антиподом. Его присутствие было тягучим и обволакивающим. Его рука на плече Исака не была тяжелой, но она ощущалась - тёплый, постоянный груз поддержки, которая, была искренней, в отличии от многих вещей в этой комнате. Когда голос Исака пресекался, а в глазах, полных отчаяния, начинали блестеть непрошеные слёзы, Алекс не говорил ни слова. Он просто мягко, почти по-матерински, проводил ладонью по его затылку, поглаживая короткие тёмные волосы. Этот жест был одновременно утешительным и невероятно унизительным. Он как будто говорил: «Вот хороший мальчик, выкладывай всё, свою боль, свой стыд, мы здесь, мы слушаем». Когда рассказ, наконец, истощился, и Исак умолк, повисла густая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем дорогих часов на запястье Джорджа. Лицо Рассела потеряло выражение хищного интереса и стало задумчивым, аналитическим. Он переваривал услышанное, раскладывая чужую трагедию по полочкам. Алекс осторожно протянул Исаку чашку с чаем. «Выпей, - сказал он тихо. - Тебе нужно прийти в себя». Исак автоматически взял фарфор и сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать внутренний холод. Тишину нарушил Джордж. Он выдохнул, сложив пальцы домиком. «Да… - протянул он. - Ситуация, мягко говоря, не из лёгких. Придётся сильно постараться. Ты для него, как ты и сказал, не больше чем пустое место. Начинать придётся с абсолютного нуля». Алекс сбоку тяжело вздохнул, и его рука на плече Исака слегка сжалась. «Это самое худшее, - тихо добавил он. - От друзей или даже от врагов к чему-то большему перейти… это хоть как-то просчитывается. А вот когда нет вообще ничего… никакой почвы под ногами…». Он не стал договаривать, но его смысл был ясен и безжалостен. Слова этих двоих, таких разных, но одинаково беспощадных в своей оценке, добили в Исаке последние остатки наивной надежды. Он сидел, сгорбившись, и окончательно, до самой глубины костей, осознал всю безнадёжность своего положения. Он был не просто влюблён в того, кто его не замечал. Он был влюблён в того, для кого его не существовало в принципе. Джордж и Алекс принялись обсуждать вчерашнюю реплику Лиама, как стратеги на брифинге разбирают поведение соперника на трассе. «Он же сказал: Парни меня никогда не привлекали, - заметил Алекс, и в его голосе прозвучала первая за весь разговор нотка чего-то, отдалённо напоминающего оптимизм. Он намеренно сделал акцент на слове никогда. - Это не «не привлекают», а «никогда». Временной показатель. Никто не говорил, что не могут привлечь в будущем». «Возможно, — медленно, с расстановкой, протянул Джордж, как бы взвешивая эту мысль. - Но это лишь теория. Её нужно проверить. Нужно узнать у кого-нибудь из его близких. По-тихому. Или… у него самого как-нибудь ненароком выведать». Он перевёл взгляд на Алекса. «Алекс, ты сможешь? От меня, как обычно, все шарахаются, как от прокажённого. Никто ничего не скажет». Исак молча наблюдал за этим. Да, все в паддоке знали: рассказать что-то Джорджу Расселу — всё равно что выложить это в официальный твиттер FIA. Он был чёрной дырой, всасывающей информацию, чтобы потом с грохотом её извергнуть в виде остроумной, разящей шутки. Доверием он не пользовался. Алекс же был другим. Спокойным, вдумчивым, умеющим слушать. С ним делились. Ему доверяли. Он был идеальным шпионом. Исак сидел, зажатый между ними на диване, и с ужасом понимал, что запущенный им механизм уже не остановить. То, что начиналось как исповедь в состоянии аффекта, теперь превращалось в полноценную, продуманную операцию. За его душу, за его несчастное, разбитое сердце, взялись основательно. И это было не игрой. Это было пугающе серьёзно. Он чувствовал себя пешкой на гигантской шахматной доске, а Джордж и Алекс переставляли фигуры, даже не спрашивая его мнения. «Значит, так, - подвёл итог Джордж, его голос вновь приобрёл стальные, командные нотки. - Мы кое-что узнаем по этому поводу. Если бы не могли, не знали бы и половины тех скелетов, что висят в шкафах у всех в паддоке. Это наша… стезя, так сказать». Он посмотрел прямо на Исака, и в его глазах вспыхнул огонь азарта. «А ты, малыш, смотри у меня. Не делай ничего без нашего ведома. Никаких самодеятельных выпадов, никаких пьяных признаний. Если есть что сказать, или он сам что-то тебе сказал - пиши, звони. Желательно… мне». Алекс, наконец, убрал свою руку с плеча Исака. Он повернулся к нему, и его лицо снова выражало лишь мягкую, обволакивающую участливость. «Иди к себе, - сказал он тихо, но так, что это прозвучало как приказ. - У тебя сегодня самолёт. Тебе нужно отдохнуть. И не волнуйся». Он посмотрел Исаку прямо в глаза, и его взгляд был таким честным, таким искренним, что на мгновение Исаку захотелось ему верить. «Мы тебя точно не оставим. Мы что-нибудь придумаем. И этот разговор… он останется строго между нами». Алекс умел убеждать. Его слова, его бархатный голос действовали как наркотик, притупляя острые углы паники. Исак, почти на автомате, кивнул. Он встал, его ноги были ватными. «Спасибо, - прошептал он, сам не понимая, за что благодарит. За то, что втянули его в эту авантюру? За то, что превратили его боль в развлечение? - Я… я пойду». Он вышел из номера, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Коридор гостиницы был пуст и безмолвен. Он побрёл к своему номеру, и с каждым шагом осознание происшедшего обрушивалось на него с новой силой. Он больше не был просто несчастным влюблённым. Он стал участником чего-то большего, чего-то спланированного, пугающего и абсолютно неизвестного. Впереди надвигалась туча, полная непредсказуемых последствий, и он, как загипнотизированный, шёл ей навстречу. Сделать он уже ничего не мог. Его судьба была отдана на откуп двум самым непредсказуемым пилотам во всём паддоке. И от этой мысли по спине пополз ледяной, липкий ужас.