Неожиданность в колледже

Дима оторвался, чтобы перевести дыхание, его тонкие губы блестели, а глаза горели. Грудь вздымалась часто-часто, выдавая волнение, которое он тщетно пытался скрыть за маской агрессии. «Молчи», — хрипло прошептал он, но в его голосе уже не было приказа, а была просьба, почти мольба. Егор не собирался говорить. Его мир сузился до этого узкого пространства, до горячего дыхания на своей коже, до рук Димы, которые уже не держали его, а исследовали, скользя под свободной футболкой. Холодные пальцы коснулись ребер, и Егор вздрогнул, издав сдавленный стон. Дима снова поцеловал его, но теперь иначе — медленнее, глубже, с какой-то отчаянной решимостью. Одной рукой он расстегнул пряжку на джинсах Егора, и тот инстинктивно попытался сомкнуть бедра, но Дима мягко, но настойчиво вклинился между ними. «Тихо, Ежов», — его губы скользнули к мочке уха, к шее, оставляя по коже влажный, горячий след. Егор запрокинул голову, упираясь затылком в холодную дверь кабинки. Он закрыл глаза, сдаваясь, тону в этом головокружении. Его собственные руки беспомощно скользили по спине Димы, цепляясь за ткань его куртки. Он почувствовал, как его джинсы и нижнее белье опустились до колен. Стыд и возбуждение накатили одновременно, заставив кровь гудеть в висках. Воздух был холодным на обнаженной коже, но прикосновение руки Димы — обжигающим. «Дима...» — вырвался у него сдавленный, потерянный шепот, когда пальцы коснулись его, уже твердого и готового. «Я же сказал — тихо», — прошептал Дима в его шею, но в его голосе слышалась та же дрожь, что и в теле Егора. Он что-то быстро делал с собственными брюками, и вот его тело, худощавое и горячее, прижалось к Егору вновь, уже без преград. Егор зажмурился еще сильнее, когда почувствовал давление. Оно было резким, неожиданным, почти болезненным. Он вцепился пальцами в плечи Димы, пытаясь дышать глубже. «Расслабься», — хрипло выдохнул Дима, замирая на мгновение, и Егор почувствовал, как напряжены и его мышцы. Они оба были на грани, оба не знали, что делают, повинуясь лишь слепому, животному порыву. И затем началось движение. Сначала неловкое, прерывистое, но с каждым толчком находившее свой ритм. Боль постепенно сменилась странным, глубоким удовольствием, которое разливалось по всему телу, заставляя пальцы неметь, а в голове пульсировать белый шум. Егор глухо стонал, прикусывая губу, чтобы не кричать, каждый раз, когда Дима входил в него глубже, заполняя его собой, своей силой, своим гневом, который теперь превратился в нечто иное. Дима дышал ему в шею, его черные волосы смешались с коричневыми прядями челки Егора. Его движения становились все быстрее, все менее контролируемыми. Он искал опору, упираясь одной рукой в дверь над головой Егора, и та дребезжала от их ритма. Вдруг Дима издал низкий, сдавленный стон и вжался в него всем телом, замирая в последнем, глубоком толчке. Егор почувствовал, как его собственное тело сжалось в тугой пружине и разжалось, выбросив волну жара, которая смыла все — и стыд, и страх, и мысли. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием. Дима медленно отстранился. Его лицо было раскрасневшимся, взгляд избегал Егора. Он молча поднял с пола его очки и сунул ему в руку, затем начал молча приводить себя в порядок. Егор, все еще дрожа, оперся о стену, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. В коридоре за дверью туалета прозвенел звонок. Жизнь шла своим чередом, а они стояли здесь, в кабинке, пахнущей сексом и тайной, совершенно другие, чем были пятнадцать минут назад.