Мир одиноких снов

      Небо было высоким-высоким, похожим на огромный купол, разукрашенный акварельными красками до смешного ленивым образом, из-за чего белый холст проглядывал тут и там большими и неровными островками облаков. Даже глядеть на него было забавно, от того кто-то под этой композицией не сдержал смеха, журчащего, как ручей, и звонкого, как серебряный колокольчик. Детского смеха.       - По таким облакам и не погадаешь! Гляди, одна мазня, да и только!       Тишина ответила ей, и девочке не составило труда понять её.       - Ну и что, что глупость? Главное, что весело!       Она кружилась, приминая босыми ногами пахнущую свежестью траву, разбивая хрупкие шарики одуванчиков. Они рассыпались яркими пылинками, в которых искрился свет, разлетались в разные стороны, иногда застревая в её красных волосах, едва достававших до плеч. День был свежий, полный до краёв и весь принадлежал ей. Резвая малышка, не беспокоясь ни о насекомых, ни о грязи, нырнула в высокую траву, распластавшись на земле и болтая ногами. Её спутник глядел за неё свысока. В своём жёлтом платьице она напоминала ему омлет, а учитывая красные волосы… С помидорами. Самым забавным было то, что он никак не мог вспомнить, как впервые увидел это блюдо, но был свято уверен, что девочка была в этом замешана. Во всём хорошем, что случалось с ним в этой жизни, была замешана Лина. Осознание этого внушало страх и, в то же время, любовь. Он любил так сильно, что трепет одолевал его от любого касания. Малышка такая хрупкая… Разве он может позволить себе навредить этому чуду?       Она знала, что не сможет и, более того, никогда не захочет сделать ей больно. Технически, ребёнком была она, но по факту именно её спутник обладал той ошеломляющей честностью, какой обладают совсем малые дети. Она читала его, как открытую книгу, и её совершенно не волновало, что у этой книги страницы совершенно пусты. Это была не метафора: у её спутника совершенно не было лица в привычном его понимании. Хотя, правильнее сказать, что лицо было, но без ничего. Голова его была голая и гладкая, как у манекена, что вызывало у девочки искреннее умиление, особенно когда ей удавалось прощупать на нём мягкое подобие щёк. А ещё Сленди был великаном, да таким, что сама Лина свободно умещалась у него на плече или на ладони. Всё это было не раз проверено на опыте. Она излазала его всего, изучила каждый удобный уголочек его долговязого тела, залезала ему в карманы подранной и перешитой рубахи, прощупывала косточки и суставы. А он что? А ему нравилось. Он был как кот, который обмякал от ласки и расплывался перед тобой мягким ковриком, подставляя уязвимый живот так, словно это было нечто само собой разумеющееся. Они любили друг друга в высшей возможной степени, и никогда не подвергали сомнению эту малость, даже когда им случалось повздорить. Они и понимать эту любовь не пытались, не сводили до чего-то конкретного, предметного, ведь это бы её принизило, заляпало грязными руками. Вот они и были вместе. Всегда были, сколько себя помнили.       - Как думаешь, я ещё вырасту? – спросила малышка, запрокинув голову назад, чтобы заглянуть в гладкое лицо великана. Тот от чего-то поник, склонил голову ниже, словно был в чём-то виноват. – Ну, что ты? Я только спросила! Из чистого любопытства!       Девочка надула щёки и, пытаясь уследить взглядом за тем местом на гладкой коже, где у человека были бы глаза, выгнулась ещё сильнее и… Что ж, её голова стукнулась о её лопатки, скатилась ниже и шлёпнулась в траву с лёгким «ой». Запаниковав, будто это происходит в первый раз, великан поспешил поднять побегушницу двумя пальцами, стараясь не повредить её ненароком своими короткими, но острыми когтями. Голова вздохнула, вроде бы и по-детски, а вроде бы и нет: слишком уж выдержанной была её усталость. Тело поднялось, отряхнулось от травинок и жучков, протянуло руки к великану. Голову тот отдал также робко, как и поднял, а потом, с интуитивно уловимой тревогой наблюдал, как Лина водружает на плечи эту непослушную часть своего тела.       - Вот так всегда. Пришила бы давно, но Доктор не соглашается.       Великан коснулся её макушки, мягко поглаживая костяшками пальцев, и девочка ответила ему улыбкой.       - Спасибо. Ты всегда такой добрый… Уверен, что людоедом был? Может ты что-то напутал?       Сленди бы и рад, да тут не напутаешь. Это было не просто воспоминание, которое он мог неправильно понять, это была данность, укоренившаяся в нём также плотно, как и его имя. Ему оставалось лишь покачать головой. Эта данность была тем немногим, что напоминало ему о его дурной природе. Лина обхватила руками его большую ладонь, поглаживая её, утешая с почти материнской нежностью.       - Ну, не грусти. Будь ты хоть трижды людоед раньше, какая разница? Сейчас мы тут, нам ходу нет обратно. А здесь ты людей не ешь, и не обижаешь! Я бы об этом точно знала!       Её улыбка успокаивала, грела, словно свежеиспечённый хлеб, но великан не мог отделаться от навязчивой мысли: «Может, я не могу есть людей потому, что здесь их нет?»       Тишину прервал далёкий гудок и постукивание колёс по металлу.       - О, поезд! Скорее, скорее подними меня! - прыгала она, опираясь руками на большую ладонь своего друга, и тот не посмел упрямиться. – Вон она, станция! Пошли, иначе он нас не заметит! – торопливо говорила она, устраиваясь поудобнее на худых плечах и указывая пальцем перед собой.       В самом деле, метрах в пятидесяти трава сменялась каменной платформой, в центре которой был расположен небольшой навес, как на остановке, обклеенный самыми разными цветастыми бумажками, на которых нельзя было разглядеть ни единого слова. Ну, иногда нельзя было. Справа от этой конструкции была расположена доска, на которой мелом было написано расписание поезда и то, куда он отправляется, а слева – большая полка и две металлические корзины, заполненные потерянными вещами: игрушками, какими-то проводами, фантиками от конфет, нитками, детскими рисунками и прочей мелочёвкой. Сленди не надо было спешить: его шаг был достаточно широким, чтобы добраться как раз к прибытию поезда: красно-зелёного, большого и двухэтажного, с облупившейся кое-где краской и редкими участками с порыжевшим металлом. Эта неидеальность порождала глубокое почтение к старичку, всё ещё тёплому и гостеприимному, готовому отвести тебя куда угодно, не требуя ничего взамен.       - Может, хоть в этот раз, я поеду с тобой на крыше? – спросила Лина, с надеждой заглядывая в гладкое лицо. Её спутник покачал головой и опустил малышку прямо на ступеньки поезда. – Ну и ладно, как знаешь.       Немного дуясь, она заскочила внутрь и слегка постучала по окошку, ведущему в комнату Машиниста.       - Дяденька, можно два билета?  - почему-то у неё не было сомнений в том, что там был именно дяденька, и непременно с большой седой бородой и усами. Впрочем, то были лишь догадки.       Добрая морщинистая рука, укутанная в синий рукав рубашки, приоткрыла окошко и протянула ей два ярких, как фантики от конфет, билета. Малышка еле оторвалась от рассматривания ярких узоров и, поблагодарив, поспешила взобраться по винтовой лесенке на второй этаж, чтобы занять купе поближе к другу. Найдя подходящее, она тут же открыла окошко и высунула руку, чтобы привлечь внимание великана.       - Я тут! А ты как? Устроился?       Большая рука слегка свесилась вниз в знак согласия и зацепилась пальцами за окно. Лина взялась за его мизинец и стала рассматривать поле, которое они на какое-то время покидали. Оно было большое, зелёное с россыпью разных цветов и кустов, на некоторых из которых росли ягоды, а вдали, за его пределами, проглядывали высокие кроны деревьев, что окружали это место, делая его немного похожим на полысевшую макушку. Такая ассоциация снова вызвала смех. Лина в целом любила смеяться. Когда она долго этого не делала, ей становилось тоскливо на душе, словно что-то важное ускользнуло от неё и спряталось под камушком, как ящерка, оставив только хвост, напоминающий о том, что это «важное» вообще когда-то было.       Мысли прервал поезд, который гудением давал понять, что отправляется. Малышка крепко взялась за подоконник, чтобы не упасть, когда поезд тронулся и, пыхтя и сопя, начал своё движение. Колёса застучали по рельсам ритмично и складно, поднимая пыль и каменную крошку, сдувая с одуванчиков пушистые семена. Белые балерины поднимались к небу, желая стать частью облаков, но всё никак не могли до него дотянуться, приникали к земле и оставались на ней, чтобы прорасти и попытаться снова, а потом ещё и ещё... Ветер принёс озорные смешки, и вдогонку за поездом полетели едва видимые ветряные ангелы, так и норовящие скользнуть крылышком по большой ладони Сленди, совершенно не боясь острых когтей. Лина не знала куда отвезёт их поезд в этот раз, но это было и не важно. Где бы они ни были, они будут дома, пока остаются вместе. Неожиданно большая рука пропала, а, появившись снова, передала в руки девочки маленькую заколку в форме ландыша, явно не новую, но от того лишь более очаровательную. Девочка удивлённо оглядела подарок.       - Это из забытых вещей? Но она ведь не моя, верно же?       Большая рука слегка погладила её по голове, и тишина ответила:       - Она ничейная, и ты тоже ничейная. Будете подругами.       Лина хмыкнула, прикидывая, насколько логично это звучало бы вслух.       - Хорошо, но, если хозяин объявится, я отдам её, - строго сказала она. – Вдруг она кому-то дорога.       - Твоё право, - ответило безмолвие.       Какое-то время Лина молчала, вдыхая запах трав и цветов, покачиваясь в такт с поездом, но, когда солнце коснулось краешком макушек деревьев, девочка внезапно спросила:       - А, объявился бы у меня хозяин, ты бы меня отдал?       В этот раз великан не ответил, убаюканный звуками поезда, а его большая ладонь покоилась на подоконнике её купе. Лина не сдержала улыбки, мягкой, ласковой… Закрепив в волосах заколку и взяв своего дорогого друга за мизинец, она положила голову на складной стол и сладко задремала.