Скажи: «Я люблю тебя»

      Они дружат ещё со средней школы — такие разные, но одинаковые до нельзя.       Познакомились случайно, Феликс только переехал с родителями в Корею, плохо ориентировался в новой школе, выглядит как промокший щеночек — большие оленьи глазки с пышными ресницами, мягкими губам-бантиками, а ещё щеки его были усыпаны звездными веснушками. Смотреть на них было занимательно, считать и собирать созвездия, словно на астрономической карте. Ли Феликс привлёк внимание не сразу, старался быть тихим, спрашивал только по необходимости, а Джисон оказался в его поле абсолютно по воле случая — неуклюжий, громкий и вечно вляпывающийся в неприятности.       — Прости, я тебя не заметил, цыплёнок, — так начиналась их дружба, с косых взглядов, кривой улыбкой, коробкой клубничного молока на парте и летящего в лицо мяча. Тогда Феликс пролежал целый день у школьной медсестры, ощущая головокружения, а потом его проводили домой под странные неуместные шутки Джисона.       Они были разными, но одинаковыми до скрежета зубов. Один — читает реп, пишет музыку и любит тусовки. Другой — любит печь, танцевать и проводить вечера под приятную книгу. Они как день и ночь. Противоположные стороны одной монеты. Джисон супер-натурал, а Феликс самый настоящий гей.       Феликс иногда задумывался, а когда начались зарождаться чувства? С того несчастного футбольного мяча? Или может с глупого букета клубных цветов на выпускной? А может тогда, когда Джисон впервые заставил Феликса выпить у него дома, на день рождения, чтобы потом слушать пьяные рассказы последнего? Ли мало что понимал в отношениях, его не интересовали они, не интересовал и секс, однако…       Глаза слезятся от горького противного чувства в груди, когда Феликс вновь видит перед глазами лицо старшего. Они были друзьями — хорошими и верными, всегда слушали друг друга, помогали, поддерживали. Всё было бы совсем обычным, если бы не тот факт, что их отношения иногда выходили за рамки просто «друзья».       За окном было темно — холодная весенняя ночь остужала горячего Феликса. Он смотрел в потолок, наблюдал как перемещаются полоски света от автомобилей, как стекло изредка бликает, отражаясь в длинном зеркале у стены. Было не то чтобы слишком поздно, но почему-то Ли не хотелось сейчас думать, чем-то заниматься, просто лежать и разлагаться, освободить светлую голову от ненужных мыслей, навязчивой идеи написать Джисону, потому наверняка тот развлекается на очередной тусовке.       Феликс вздрагивает от трели телефона, рука тянется к тумбе рядом, тонкие пальцы цепляются за смартфон. Экран разрывается от звонка — на экране смешное лицо Джисона, когда тот нарядился каким-то клоуном на Хэллоуин.       — Да?       На другом конце слышится бит, дробящий мозг. Феликсу пришлось чуть отодвинуть динамик, чтобы из его ушей не пошла кровь от столько громкого звука. Такое чувство, словно Джисон позвонил прямо от огромных клубных акустических систем.       — Ало? Феликс?       — А ты кого-то другого хотел услышать, набирая мой номер?       — А, да… Прости-прости, — по ту сторону послышалось какое-то шуршание, видимо, Джисон пытался надеть на себя куртку или что-то вроде. — Я просто хотел спросить, что делаешь?       Феликс закатил глаза от столь глупого вопроса. Он знал Джисона достаточно хорошо уже много лет, они даже поступили в один университет.       — Спал, пока ты не позвонил. Сейчас двенадцать ночи, — уточнил блондин и перевернулся на бок, чтобы прижать щекой телефон о подушку.       — Я тебя разбудил? Прости, я не хотел, правда, — по мере разговора Феликс заметил, что звук битов стал утихать — то ли Джисон отошел подальше, то ли и вовсе вышел из помещения.       — Ничего страшного. Ты звонишь просто так или у тебя какое-то дело? Мне завтра к первой паре так-то, — потирает переносицу, чтобы не закрыть глаза. Теперь его реально немного клонит в сон, но Ли держится чтобы подольше слушать голос своего друга — чуть хмельной, заплетающийся в некоторых речевых оборотах, что Феликсу трудно разобрать, а еще игривый.       — Хотел услышать тебя, давно не виделись, — как-то уклончиво тянет Джисон. Слышится звук зажигалки, шуршание упаковки сигарет, тяжелый глубокий вдох. Джисон затягивался сильно, до бликов в глазах, чтобы потом выдохнуть носом; из-за этого его голос стал еще более низкий и хриплый, особенно когда тот практикуется в английском с Феликсом.       — Мы виделись сегодня, в Университете, в столовой.       — Точно, — приглушенно смеется, делает еще затяжку, смакует. Феликс знает, что Хан в такие моменты максимально расслабленный, водит пальцами по губам, придерживая сигарету между указательным и средним, смотрит с прищуром, откидывает голову.       — Что-то случилось?       — Детка, я приеду? — раздается в динамике, на что Феликс молчит. Казалось бы — обычное, простое брошенное слово, которое расплывается внутри жаром бескрайних полей. Рука Ли медленно сползает вниз, она как-то сама оказывается между ног, зажатая бедрами. Когда Джисон говорит это, то голос становится до одури хриплым, низким, нуждающимся.       — Приезжай.       Легко, быстро, без раздумья кидается в ответ. Звонок был сброшен, а лицо горело. Они оба знали, что предвещала столь простая фраза. Феликсу дурно и хорошо одновременно, потому что с одной стороны он получит то, о чем мечтает каждую ночь, а с другой — потом накрывает тоска и чувство опустошенности. Свыкнуться с мыслью, что тебя используют, довольно тяжело, особенно для Феликса.       Между ними целая бескрайняя пропасть, в которую хочется упасть, лишь бы больше не видеть этих глубоких черных глаз. Феликс ловит себя на том, что его одолевает помешательство — кругом Джисон, его улыбка, глаза, руки.       Тело само поднимается с кровати, он направляется в ванну. Ему необходимо принять душ, вымыть себя достаточно тщательно, глубоко. Феликс ощущал покалывание кончиками пальцев, фантомные прикосновения на коже обжигают лучше раскаленного металла. Блондину немного стыдно перед соседом за то, что произойдет дальше — Чонин хороший парень, они снимали квартиру несколько месяцев вместе, и Феликсу безумно жаль, что тому придется выслушивать происходящее за стенкой через несколько минут. Наверняка придется извиняться на утро, возможно, купить шоколадный тортик по возвращению из университета, приготовить вкусный ужин — всё это так сейчас неважно, что об этом Феликс будет думать завтра, не сейчас.       Холодный душ освежает, лицо охотно подставляется под капли воды, рука оглаживает идеально ровное тело, омывает приятным персиковым гелем, так по-девчачьи — сказал бы кто-то другой. Пальцы сами по себе проходятся вдоль вытянутой шеи, кадыку, груди, спускаются по подтянутому ровному животу, далее — гладкая паховая область, полу возбуждённый член, бедра. Трудно отрицать, одна мысль — уже внизу всё натягивается как гитарная струна.       Феликс правда старается смыть с себя все лишние мысли, которыми грызёт изо дня в день. Рука заводится назад, а тело подается вперед — прямо на холодную кафельную плитку. Подготовка была важна, особенно в отношении Джисона, который даже не догадывался обо всех тонкостях, он лишь принимал всё как есть, брал не задумываясь, ограничиваясь только упаковкой презервативов. Конечно, ведь он был натуралом.       Прикусив нижнюю губу, Ли толкается внутрь. Он ощущал, как стенки задрожали, сжались сильнее, было узко — Феликс сглатывает и делает первые пару движений, стараясь аккуратно ввести второй палец. Вода была плохой смазкой, но идти в комнату за бутылкой совсем не хотелось, почему он не предусмотрел это — загадка. Ли спешил, слишком хотел чего-то большего, продолжения, не абы с кем, а с конкретным человеком. Наверное, даже если он подготовит себя не так хорошо, как нужно, всё равно получит какое-то извращенное удовольствие.       Пар окутывает ванную комнату, стекло заметно запотело, оно скрывает худое отражение Феликса, что проводит ладошкой по гладкой поверхности. Его распаренная кожа выглядела румяной, из-за чего веснушки казались куда ярче самих диких звёзд на небе, а волосы влажные, зачесанные назад, чтобы открыть красивое лицо. Феликс хихикнул, вновь смотря на свои веснушки — раньше, еще в школе, он их пытался прятать, даже пару раз крал тональный крем у мамы, чтобы замазывать грязные пятна на щеках; даже тогда именно Джисон оказался тем, кто переубедил парня — сказал, что это поцелуи солнца, их нельзя скрывать от мира.       Сердце защемило. Сейчас он выйдет из ванны, приедет Джисон, они наверняка проведут хорошую ночь, а затем Феликс вновь будет грызть себя. Хотя, может быть, он хочет просто поговорить о чем-то?       Ты глупый, Феликс, поговорить?       Парень чуть не дал себе пощечину за это, он не дурак, нет, явно не поговорить.       После сушки волосы кажутся чуть кудрявыми, а сам Ли похож на какое-то детище безумного сахарного ученого. Быстро одевшись в чистое домашнее бельё, Феликс выходит, дверь практически не скрипит, как обычно, а из комнаты соседа не раздаётся недовольной возни. Парень спокойно вышагивает в свою часть квартиры, явно размышляя о чем-то отдаленном, но всё уходит обратно в Хана.       Комната встречает блондина приоткрытым окном, небольшим ночником, подаренным когда-то на день рождение, неоновой подсветкой, которой украшена добрая половина спального места — так Феликсу казалось уютнее — и неожиданным поцелуем, от которого ноги еле как удержали равновесие. Чужие руки тут же оказались где-то на пояснице, притягивая ближе, в нос ударяет одеколон с примесью чьих-то приторных духов, явно женских, а еще сигареты, алкоголя, мокрого асфальта и ментоловой жвачки. Букет запахов кружит голову, Феликс не сразу фокусируется на лице, которое оказывается так неприлично рядом.       — Чт- М! — чужие губы ласкают яростно, голодно, по-звериному. Пальцы хватаются за широкие плечи — по сравнению с ними Феликс казался крошечным, тонким — гость даже не стянул свою кожаную куртку, которая все еще хранила на себе холод улицы.       Феликс знает его, знает эти касания, знает эти губы. Джисон быстро захлопнул дверь за спиной младшего, не заботясь о шуме — Чонин будет очень сильно злиться — а затем прижимает блондина к деревянной поверхности. Это безумие накрывает его с головой, хотелось зацеловать эти губы, пройтись языком по каждому миллиметру, исследовать чужой рот вдоль и поперек. Джисон списывает всё на алкоголь. Гораздо проще сбросить груз ответственности и все обостренные чувства на спиртное, на затуманенный рассудок.       — Джи-сон… Сто- Ах! — Феликс шипит в поцелуи, старается отстраниться, но настойчивость хёна не давала вздохнуть. Перед глазами всё плыло.       — Прости, — слышит наконец Феликс, когда его истерзанные губы оставляют в покоя.       Джисон утыкается ему прямо в изгиб шеи, вдыхает пряный аромат мыла и тела, не останавливает движение руками. Кожа Феликса была такой мягкой и нежной, совсем не как у парня — это подкупало Хана. Ли жался к нему, даже несмотря на холодную одежду, совсем не изменился с годами, такой же податливый и милый.       — Как ты вошел?       — Встретил твоего соседа. Он меня чуть не убил, когда увидел, — усмехнулся брюнет, чуть отстраняясь.       Феликс ахнул, стоило им встретится взглядами. Теперь на идеальном лице старшего красовались уродливые отпечатки — несколько царапин, губа побита, на подбородке можно было заметить уже весьма темнеющий синяк, нос тоже не в лучшем состоянии, Феликс лишь надеется, что не сломан.       — Что произошло? — ладони хватаю за мягкие щеки, которые делали из Джисона иногда дикую недовольную белку. Тот жмурится, его нос морщится в недовольстве.       — Ничего, детка, всё хорошо, — говорит Джисон и перехватывает одну тонкую ладошку, отдаляя её от своего лица. Губы сами тянуться огладить костяшки пальцев, опалить их обжигающим дыханием, почувствовать на языке вкус кожи.       — Твоё лицо.       — Знаю, давай об этом чуть позже? — настойчивее говорит старший и сжимает тонкую талию парня сильнее, выжимая из него стон. — Сейчас я хочу тебя, детка.       Слова ударяют по внутренностям блондина, выворачивают наизнанку, всё трепещет от счастья. Феликс не обманывает себя, старается, знает, что всё это так мимолётно, всего-лишь на ночь, а на утро он вновь будет трогать пустые холодные простыни, прочтет записку, написанную в спешке, и лишь на секунду ощутит прощальный поцелуй на губах. Феликс вновь будет грызть себя. Но это будет там, утром, а сейчас…       Феликс обвивает шею парня словно удавкой, стягивая того в крепких объятьях. Теперь он мажет своими губами по чужим, ловит глубокий вздох, нагло вторгается в чужой рот, чтобы поиграть с языком. Их война будет длиться до тех пор, пока кто-то не сдастся, пока воздуха в легких будет не хватать, а сердце не будет таранить ребра. Ли прикрывает глаза, погружается вновь в это бездонное озеро глаз Джисона, которые, кажется, светятся в темноте, или просто отражают тот неон на стенах.       — Кровать… Джи- Ох! Джисон, кровать! — сквозь сладостные поцелуи было невозможно сказать и слова, пришлось вырываться, иногда стукаясь затылком о дверь позади.       Односпальная кровать была мала для двоих, но за столько времени они привыкли, и всё шло по написанному сценарию: брюнет тянет тонкое тело за собой, не опуская рук с талии, ведет от двери, на ощупь скидывает ненужное покрывало в принт зебры, тем самым сваливая и плюшевые игрушки, которые умиротворенно сидели, прислонившись к стене. Джисон кидает Феликса на кровать, окидывая затуманенным взглядом — всё тонуло в этих омутах, словно в мазуте, и Ли не стал исключением. Кого-то это действительно могло напугать, но явно не блондина.       Сильные руки специально медленно, демонстративно, словно на приватном шоу, стягивает кожаную куртку — та самая, на которую Джисон копил несколько месяцев, записывая треки в студии и не выходя по несколько дней. Тело у Хана было действительно потрясающим, словно высечено из камня: широкие плечи, накаченные руки и грудь, довольно стройная талия, отлично контрастирующая с верхом, сильные бедра. Черная майка превосходно подчеркивала притягательную красоту.       Глаза попадают на края татуировок, которые призывно выглядывали из-под одежды, заставляя остановиться на них, начать разглядывать, присматриваться. Феликс всех их знал наизусть, касался каждой из них, даже довелось пройтись по ним языком; что-то Джисон набил еще в старшей школе, что-то уже в университете.       Феликс замечает каждую деталь, которая сразу же мысленно переносит куда-то в прошлое, в воспоминания о тёплом детстве, когда они были еще совсем невинны и чисты.       — Ты выглядишь нуждающимся, — низко усмехнулся Хан, принимаясь за свою майку.       Невозможно было отвести взгляда, из-за этого Феликс даже не сразу осознал, что к нему обращались. Ладони Джисона вывели из транса мгновенно — они нетерпеливо высвободили Феликса из домашней футболки, кидая куда-то на пол, туда же полетели и шорты, оставляя блондина беззащитным. В такие моменты в голове щелкало, возникали мысли о том, как Джисон видит самого Феликса перед собой во время их секса? Он кого-то представляет? Не смущает ли того наличие члена, ведь Джисон, что б он был долго здоров, был натуралом.       — Вовсе не выгляжу, — с запозданием говорит блондин, сводя колени вместе. Стыдно признать, что у него встал окончательно от одного лишь вида раздевающегося Хана. — Скорее это ты нуждаешься, раз позвонил, опять.       — Прости, детка, так вышло, — облизывает губы, расстегивая джинсы.       Снова колит где-то внутри, словно зараза. Феликс проглатывает эти небрежные слова, потому что может, потому что должен, потому что любит. Каждый раз любит, не прекращая ни на секунду.       В тишине комнаты шумит упаковка презервативов. Феликс не удивлен, у Джисона в заднем кармане или кошельке постоянно они были, потому что… Ну потому что это Джисон — открытый для знакомств, любящий тусовки и выпить. Мог себе позволить вести себя так, как считал нужным, как располагала к себе атмосфера вокруг.       Крепкая рука растягивает прозрачный силикон по члену. Судя по тому, что Джисон был без нижнего белья, он был очень возбужден. Джинсы были сброшены не сразу, только когда резинка полностью стягивала крепкую разгоряченную плоть.       Хорошо что растянул себя в ванне, — подумалось блондину, видя в каком напряжении находился его друг. Его потряхивало от возбуждения, желания наконец ворваться внутрь податливого доступного тела. Кровать прогибается под тяжестью второго тела, и тут Ли тушуется. Так необычно, но его дергает назад, к изголовью, словно пытается уйти от прикосновений. Руки Джисона сразу же на автомате оказываются на чужих худых бедрах, подхватывают ловко, привычно, сжимаются на тонкой коже. Джисон не боится оставлять следы, потому что Феликс позволяет.       — Только мед-       Голос срывается на высокую ноту. Даже с учетом подготовки в ванне принять член стало испытанием. Феликс вскрикнул, выгибаясь дугой над кроватью, его голова упирается в подушку, а глаза закатываются наверх, ловя звезды. Это оказалось больно, а извращенная натура Ли даже в такой момент получила капельку удовольствия.       Хан был опасным в постели, особенно когда выпьет. Это Феликс понял еще на втором году старшей школы, когда Джисон праздновал поступление на первый курс университета. Именно тогда и случился их первый раз, и это было на пьяную голову. Безусловно, Хан сильно винил себя и извинялся перед Феликсом, но всё обошлось, и приобрело другой оттенок.       Феликс убивал себя любовью.       — Прости, детка, прости, — шею опаляет горячее дыхание.       Длинный язык с шариком пирсинга проходит по чувствительной коже шеи, оставляет мокрый след. Чувство такой неповторимой тесноты вокруг члена дурманил голову похлеще любой травки, которую можно было бы выкурить на вечеринке у Чана. Феликс сжимался вокруг него, пульсировал, раскрывался так хорошо и так правильно, он принимал его на всю длину, соединяя их тела. Джисон терял голову только с ним, с Феликсом, с лучшим другом, который разрешал снять все ограничения и запреты.       И сейчас всё будет так, как было всегда: руки сначала проходятся по такому стройному хрупкому телу, вызывая табун мурашек, а потом останавливаются ровно посередине, там, где находился впадина пупка. Джисона всегда поражало, на сколько у Феликса узкая талия, ему казалось, что он даже мог бы уместить его в своих ладонях. Каждый изгиб казался произведением искусства, а в свете неона они выглядели куда порочнее.       — Ты такой горячий внутри, так сжимаешь меня, Ликси, — бережно шепчет Джисон на ухо, облизывая ушную раковину, прикусывает сережку, утыкается в висок.       — П-пожалуйста… — хнычет довольно тихо, стыдливо прикрывая глаза, чтобы смотреть на брюнета из-под опущенные ресницы.       — Хорошо, детка.       Зелёный свет загорается в голове Джисона мгновенно, стоило ему услышать этот жалобный тон, увидеть эти слезливые глаза, дрожащие губы. Всё говорило о том, что Феликс ждет действий, ждет, когда Хан возьмёт его так, как всегда — глубоко, страстно, втрахивая в матрас до искр в глазах, выбивая из горла пошлые стоны.       Первое движение бедрами отозвалось в теле импульсами боли — слишком сильно и резко тот вошел внутрь, грозясь порвать Феликса. Однако, Ли не останавливал, позволял входить вновь и вновь. Его хватало только на то, чтобы хвататься ручками за накаченные бедра, упираться в напряженный пресс, когда Джисон входил слишком глубоко. От этого распирало все внутри, блондин получал немыслимый извращенный кайф — боль и удовольствие граничили друг с другом, смешиваясь как коктейль. Именно это заставляло Феликса помнить кто он, с кем, что это вовсе не сон, а самая настоящая реальность, в которой его имеет тот, кем грезил днями напролет.       Видеть, как ломается Феликс было тоже по-своему удивительно. У Джисона довольно устоявшееся виденье прекрасного, и признаться честно, такой Феликс не должен был туда попасть ни в коем случае. Такой нежный, бархатный и сладкий, как мороженное, таящее в руках. Да, Феликс безусловно был тем самым десертом — желанным, вкусным, которое может испариться на глазах, расплыться в лужице под ярким солнцем.       Джисон входит особенно глубоко, задерживаясь внутри на мгновение, чтобы немного приподняться, выпрямить спину. Его глаза пожирают блондина. Такой разрушенный, манящий. Глаза выглядели до одури жалко, как разбитое стекло, губы истерзаны в кровь, опухли, а веснушки горели крошечными фонариками. Хану было мало, ему хотелось задавить Феликса своим телом, собой, взять его больше, вдавить в себя, поглотить.       Наверное Феликс бы что-то да сказал, но Хан не позволил, возобновляя движения. Их секс был громким на столько, что абсолютно весь дом знал, чем занимались эти двое. Чонин особенно, живущий буквально в паре метров. И сейчас Джисон принялся воплощать то, что было в его больной голове, а именно яростно вбиваться в худое тело, заставляя кровать время от времени биться о стену.       — Сонни, сли- Ах! Слишком сильно!       — Но тебе же нравится, — натягивая младшего на себя, говорит Хан. Его пальцы впиваются в талию, оставляя там красные отметины — наверняка утром там останутся даже синяки. — Когда я держу такой темп, ты весь дрожишь. Это мило.       — Я так быстро! Быстро кон-чу! — молит блондин, запрокидывая голову. Его руки начинают метаться по кровати, упираются ладонями в изголовье, хватаются за подушку под головой, чтобы хоть как-то попытаться спрятать покрасневшее лицо. Феликсу было приятно на столько, что он иногда терял связь с реальностью, но тут же возвращался, стоит головке члена пройтись по простате.       — Я знаю, детка, ты умница.       Похвала действует на размазанный мозг как наркотик. Тело трясет, а из глаз начинают идти неконтролируемые слёзы. Феликса так накрывает от удовольствие, что он полностью перестаёт держать себя в руках, отдаваясь каждому движению Джисона внутри. Член входил именно так, как нужно — под идеальным углом, слишком глубоко внутрь, растягивал на максимум возможного. Естественная смазка смешивается с той, что была на презервативе, создавая вульгарные звонкие хлюпы.       — Уже? — хитро щурится Джисон и чуть замедляется, закидывая одну ногу на своё плечо. Его бедра самопроизвольно делают короткие глубокие толчки, выбивая из горла Феликса слишком высокие стоны; тот мечется как ошпаренный, сильнее хватаясь за чужие руки.       — Сонни! Ах! Это! — скулит младший, жмурится и плачет, как девчонка, от распирающего ощущения в заднице.       — Ты такой красивый, Ликси, такой податливый, — блаженно шепчет брюнет, вонзаясь ногтями в мягкие бедра. — Давай, детка, перевернись.       Слышал ли Феликс приказ Джисона не ясно, но тело стало медленно, неуклюже переворачиваться на живот. Ноги безумно дрожали, а колени грозились разъехаться в стороны, если бы не сильные руки старшего, который учтиво придерживает парня за бока — место, что перетекает из талии в бедра. Они казались безумно плавными, совсем женственными и гибкими, а когда Феликс полностью оказался перевернутым, а его задница так маняще дрожала на весу, то Джисон совсем потерял голову. Ли утыкался лицом в подушку, стыдливо утыкаясь носом в мягкую поверхность; его пальцы крепко сдавливали ткань, а глаза отказывались концентрироваться на чём-либо.       — Раскрытый, и только для меня, — ладони проводятся по упругим округлым ягодицам, между которыми пульсировала раскрытая дырочка. — Всё еще не могу поверить, что ты, мой милый друг, являешься парнем.       — Сонни… Прошу, — униженно стонет блондин и чуть дергает бедрами навстречу прикосновениям. Хоть он и не видел лица брюнета, но уверен — тот сидит напротив, специально долго дразнит, наслаждаясь своим превосходством перед таким разрушенным и нуждающимся младшим.       — Попроси меня правильно, детка, давай, — Феликс вздрагивает от прикосновения влажного горячего языка на одной из ягодиц. Зубы тут же смыкаются на коже, оставляя еле заметную метку — не хотелось делать больно, но внутренний зверь требовал заклеймить это тело.       — Мх- Хён… Умоляю, вставь мне…       — Хороший мальчик. Хён позаботится о тебе, детка.       Будет ли потом Феликс стыдливо прятаться, наверняка какое-то время станет избегать контакта со старшим.       Член входит на всю длину, полностью выбивая из легких воздух — Феликс задыхается от этого. Его разорвет на части, он не выдержит, снова сломается на куски как хрустальная ваза мамы, — мысли кружат буйным потоком в голове. И снова плачет, только в этот раз было не только удовольствие, в них было что-то еще, более глубокое, темное и горькое. Ли не в силах сдерживать их, просто позволяет всему случится.       Толчки становятся еще более грубыми, резкими, темп срывается на безумный звериный, вовсе не нежный и заботливый. Ли отводит руку назад, чтобы попытаться как-то притормозить старшего — даже для него это оказалось слишком сильным, крышесносным, кажется, он может даже потерять сознание. Джисон был сегодня невероятно грубым и требовательным, словно сорвался, искал того, кто примет все его эмоции, переживания — им был Феликс, им был всегда только Феликс последние несколько лет.       — Хён! Ах! Ст- Ты слишком! Прошу, хён!       Несмотря на все протесты младшего, Хан не тормозится, а только наоборот, увеличивает амплитуду, бедра буквально напоминают своими движениями станок на заводе. Его широкие ладони перехватывают тонкую маленькую ручку, которая так старательно пытается упереться куда только дотянется; Хан выкручивает Феликса, его руку, а чтобы Ли больше не смог глушить стоны в мокрой подушке, выдергивает и вторую руку, утягивая их назад. Видеть, как лопатки блондина сводятся вместе, как тот выгибается кошкой, как старается отстраниться — это приносило извращенное удовольствие, разжигало желание сделать еще больше.       — Тебе так идет быть с моим членом внутри.       Феликсу не было больно, вероятно не было да, но эта поза была еще более беззащитной, чем просто на четвереньках. Теперь он даже не мог контролировать свой голос, который срывался в безумных стонах, явно раздражая соседа за стенкой.       — Я! Я кон- Кончаю! Хён! — это было не предупреждение, а констатация факта.       Парень не мог контролировать себя, не мог сдержать оргазм, который вырвался фонтаном на чистые простыни. Сперма окропляет покрывало, подушку, немного попадает на изголовье кровати — тело дергает и дрожит, а ноги не слушаются, если бы Джисон не держал младшего, то тот бы повалился мёртвым грузом.       Чтобы больше не мучать бедное слабое тело, Хан бережно опускает Феликса на постель. прямо на собственную сперму, а сам продолжает движение, чтобы довести себя до кульминации. Его лицо утыкается в изгиб шеи блондина, постанывает в ухо своим низким баритоном. На долго не хватает, ведь то, как изнутри сжимается Феликс, было выше его сил.       Прикусив кожу у основании шеи, Хан кончает — громко, надрывно, сжимает зубы так, что вызывает у Феликса уже болезненный всхлип. Потом он зализывает пятно — оно наверняка потемнеет завтра, а блондин будет скрывать его под длинным воротником. Джисон обязательно потом принесет другу большой пакет с вкусняшками и мазь, чтобы извиниться.

***

      Они сидели на небольшой кровати. Ветер хорошо продувал комнату, в воздухе уже не было спертого запаха секса, спермы и пота, только ночная свежесть. Фонари за окном иногда пробивались внутрь, сливаясь с легким неоновым оттенком. Все уже давно спали, за окном было уже где-то за полночь, но в комнате только две фигуры все еще сидели друг напротив друга.       Тонкие маленькие пальчики бережно держали ватку. Феликсу пришлось заставить Джисона не откладывать обработку ран на утро, тот уйдет наверняка рано, даже не дождется пробуждения, а Ли просто не мог это так оставить, не хотел видеть эти уродливые пятна на таком идеальном и любимом лице.       Феликс хмурится, осторожно промазывая каждую царапину, каждый удар, который где-то получил Джисон. Они оба приняли душ, Феликс переоделся в новое свежее белье, от незабываемого секса не осталось и следа, кроме отмети на теле.       — Ты ничего не расскажешь?       — А что ты хочешь знать? — спокойно переспрашивает Джисон, тыкаясь в телефоне. У Феликса не было дурной привычки заглядывать в чужой телефон, смотреть в переписки, но тут ситуация другая — глаза неосознанно скользнули на яркий экран.       — Где ты так умудрился?       — В клубе, из которого я приехал, — пожал плечами брюнет и зашипел, ощущая боль в области губ. Ли заботливо подул, чтобы по возможности уменьшить неприятные ощущения.       — За что?       — Как обычно — ничего интересно, Ликс, — как-то довольно небрежно кинул Хан. Он, видимо, слишком сильно был занят перепиской с очередной девушкой, чтобы хоть как-то объяснить наличие на его лице ссадин и побоев. Феликсу обидно.       — Почему я должен из тебя всё вытягивать? Тебе трудно всё рассказать? Мне обидно, — бросая использованный кусок ваты в мусорку, сообщил блондин. Он достал из своеобразной аптечки пару пластырей с забавным принтом и наклеил их на несколько ран, которые особо сильно выделялись и кровоточили.       — Ох, — устало простонал брюнет, запрокидывая голову назад. Он зажмурился, словно анализируя что-то. — Просто подкатил к девчонке, она вроде как была согласна, но потом выяснилось, что у нее есть ухажёр. Это его рук дело. Всё?       — Вот как, — в очередной раз убедившись, Феликс грустно улыбнулся. Он мягко пригладил липкие части пластырей к коже, ненадолго задерживаясь в прикосновениях.       Да, Феликс никогда не обманывался Джисоном, никогда не ждал от него взаимных чувств — начнем с того, что Джисон не знал о них — или, по крайней мере, Ли уверял себя в том, что не ждал ответных. Но с каждым новым днём, с каждой новой ночью, становилось труднее сглатывать подступающую грусть и горечь. Он не мог винить Хана, но почему-то очень хотелось ударить его, особенно сейчас, когда, в общем то, тот использовал Феликса как замену, как и всегда.       Коробка-аптечка была мирно закрыта и задвинута куда-то под кровать. Не было сил сейчас вставать, наверняка упадет, ведь ноги отказывались слушаться, хорошо что он сейчас сидит. Феликс смотрит на профиль Хана, на его освещенное экраном телефона лицо, на его глаза, губы, нос.       — Давай закончим.       Слова раздаются в полной тишине. Феликс видит, как Джисон вздрогнул, а потом поднимает непонимающий взгляд.       — Что?       — Это всё. Давай прекратим.       — Я не… Я не понимаю о чём ты, Ликс, — всё еще таращится на блондина большими карими глазами.       — Секс. Думаю, пора прекратить это уже, Джисон.       — Но почему? Я тебя не удовлетворяю? Мне казалось, тебе всё подходит, тебе нравится со мной, — теперь Хан убирает телефон за спину, направив всё внимание на Феликса.       — Нет, ты-       Феликс хотел уже было сорваться, сказать, какой он потрясающий, самый лучший мужчина на земле в его жизни, что он готов просто любить его, быть рядом, но тормозит себя. Пути назад нет, либо он сейчас всё говорит, либо это самоедство будет продолжаться. Бесконечный конвейер боли и страданий никогда не закончатся, и Феликс боится, что может сойти сума, или сделать себе еще хуже…       — Я хотел сказать раньше, но как-то не было подходящего случая, — Джисон выгибает бровь, смотрит внимательно на это веснушчатое лицо, которое было таким знакомым и родным. — У меня появился парень, поэтому, думаю, так будет лучше для нас всех. Отношения, всё такое…       — А.       Был ли шокирован Джисон — да. А еще он был в смятении от сказанного блондином, который ранее никогда не отталкивал его первым. Всегда такой милый, приветливый и послушный, как самая настоящая женушка… Если это так, то кто тогда Джисон? Нерадивый муж? Сказанное Феликсом никак не укладывалось в голове, не хотелось вписываться в жизнь Джисона, ведь Ли был таким… удобным?       — Но ты знаешь же, что мы останемся друзьями, верно? Я так же буду рядом, просто, — сглатывает слёзы, сейчас нельзя плакать. Ни за что. — Просто наши дружеские отношения станут нормальными.       В комнате повисло молчание, которое давило на обоих. Феликс слышал собственное сердце, а в висках пульсировала кровь.       — Рад.       — Что? — крякнул блондин, словно ослышался.       — Я рад за тебя. Рад, что появился парень. Теперь ты будешь счастлив? — Феликс не мог понять, что он увидел в глазах напротив — было ли это какое-то разочарование в нём, или может обида, или… ничего? Возможно, Джисон действительно рад за него? Вдруг он действительно от всей души рад за своего друга?       — А, спасибо… Можно считать, это был наш заключительный секс, — как-то неловко сказал блондин, поджимая под себя ноги.       Внутри всё упало пеплом и осело под ребрами. Не сделал ли Феликс всё только хуже для себя, для них обоих? Может быть, стоило бы всё подготовить более мягко, заранее, чтобы не рубить с плеча за один вечер. Хотя, наверняка, если бы он продолжил ждать, то это никогда не закончилось бы — тянулось бы словно мёд, заставляя испачкаться больше. Тогда бы Феликс уже никогда не смог бы отмыться.       Верно, лучше сделать шаг сейчас, чтобы потом он мог спокойно перевернуть страницу своей жизни.