Пять аккордов

Грубо сколоченный сарай из краденых досок и фанеры прятался в самом дальнем, «слепом» углу Двора, куда почти не добирался свет фонарей и редко забредали даже вездесущие Псы. Он был кривым, продуваемым ветрами и настолько тесным, что больше напоминал будку для очень крупной собаки, чем убежище для людей. Клюв оставил коляску снаружи. Её хромированные обода увязли в сырой земле, блестя в лунном свете, как скелет диковинного зверя. Внутрь он вполз, подтягиваясь на руках и волоча за собой непослушные ноги. Это был унизительный, грязный процесс, полный звериного упрямства, который он не показал бы ни одной живой душе в Доме. Никому, кроме Безликого. Внутри пахло прелой листвой, старым деревом и въевшимся табаком. Безликий уже сидел в углу на брошенном на пол матрасе, поджав ноги к груди. В полумраке белая маска казалась левитирующим пятном, а распущенные голубые волосы, неестественно яркие даже в темноте, падали на «лицо», делая его похожим на диковинную куклу или призрака, запертого в тесном ящике. Он был пугающе бледным, почти прозрачным. Хрупким, как тонкий фарфор. Казалось, тронь его — и он рассыплется ледяной крошкой. Но для Клюва в этой болезненной неправильности было больше жизни, чем во всех здоровых людях Наружности. Клюв с трудом развернулся, привалившись спиной к шершавой стене. Здесь не нужно было держать лицо. Не нужно было быть Клювом — местной достопримечательностью, безногим логом, который гоняет на коляске быстрее, чем иные бегают на своих двоих. Здесь он мог позволить себе роскошь просто быть собой. Уставшим и испуганным человеком. — Мать письмо прислала, — глухо сказал он, глядя на щель в досках, сквозь которую пробивался луч фонаря со двора. — Хочет забрать. Пишет, нашла какую-то новую клинику в Наружности. Типа, реабилитация, шансы есть, все дела. Он достал из кармана сигарету, покрутил её в пальцах, но прикуривать не стал. Дым здесь казался лишним. — Поедешь? — тихо спросил Безликий. В его шёпоте было столько затаённого страха, что у Клюва сжалось сердце. — Не, — он усмехнулся, но улыбка вышла ломаной. — Раньше бы рванул, только бы пятки сверкали… ну, или колеса. А сейчас… — Клюв неопределенно махнул рукой. — Что мне там делать? В Наружности я — ошибка системы. Инвалид, которого жалеют. А здесь я — Клюв. Здесь Дом. Здесь ты. Безликий продолжал сидеть неподвижно. Он обнимал колени руками и молчал. Но его тишина казалась наполненной и окутывала, как тёплое одеяло, в которое можно было завернуться с головой. Клюв посмотрел на него и вдруг почувствовал необходимость высказаться и выпустить накопившуюся горечь. — Тебе не место там, где ты сейчас. Четвёртая… они, конечно, элита, Сфинкс там, Слепой… Но ты другой. Он почесал свой длинный нос, подбирая слова. — Тебе бы к Птицам. Под крыло к папе Стервятнику. Жил бы в оранжерее, выращивал фиалки в горшках и протирал листочки от пыли. Тишина, покой, траурные марши. Ты слишком… хрупкий для всего этого дерьма, вроде тех же разборок и законов Дома. Тебе не ножи нужны и не Изнанка. А лейка. Безликий лишь качнул головой. Его голубые пряди скользнули по пластику протеза. — Я там, где должен быть. С моей стаей. — Ага. И со мной, психом из Крысятника, — фыркнул Клюв. — Который по ночам орёт в подушку, чтобы соседи не услышали. Он замолчал, чувствуя, как признание царапает горло. — Опять снилась дрянь. Будто Дом — это желудок огромного зверя, и он меня переваривает. А я даже убежать не могу. Ноги вязнут, как в болоте, и коляски нет… А я чувствую, как растворяюсь. Тишина в сарае сгустилась. Безликий зашевелился. Он подался вперед, и Клюв ощутил, как от него веет могильным холодом — тем самым, который приносит с собой ветер с той стороны. Безликий полез куда-то за пазуху, ближе к сердцу, и достал нечто, спрятанное в складках огромного свитера. — Клюв, — позвал он тихо. — Дай руку. Клюв протянул ладонь. Пальцы Безликого коснулись его кожи — ледяные, тонкие, но на удивление сильные. Те самые пальцы, что ещё днем, наплевав на брезгливость и гогот всей столовой, выминали из него судорогу. Он вложил в широкую, горячую ладонь Клюва маленький предмет. Это был камень, но тёплый и слегка пульсирующий, словно сердце маленькой птицы. Абсолютно чёрный и пористый, он был оплетён странной, похожей на жилу, серебристой нитью. — Что это? — проговорил Клюв, чувствуя, как по руке, державшей камень, разбегаются мурашки. — Я нашёл его у самых корней Леса, когда уходил в последний раз. Это часть того места, но… она безопасная. Я заговорил её, превратив в амулет. Теперь в ней есть кусочек меня. Безликий накрыл кулак Клюва своими узкими ладонями, запечатывая неожиданный подарок внутри. — Если положить его под подушку — болото не затянет. А если сожмёшь вот так, когда станет страшно, ты почувствуешь меня. Где бы я ни был — в Лесу, в коридоре или в отключке. Я буду держать тебя. Дом тебя не сожрёт, пока у тебя есть это. Клюв крепче сжал тёплый камень так, чтобы его неправильные грани до боли врезались в кожу. Он знал, что в Наружности это назвали бы обычной галькой. Жалким мусором. Но здесь, в Доме, вещи были именно тем, чем их называли ходоки. Он глядел на руки: свои — грубые, живые, и ладони Безликого — бледные, почти синие в лунном свете, как у утопленника или святого. Клюв понимал, что держит не просто сувенир, а нечто невероятно ценное. Безликий, этот хрупкий, болезненный парень, оторвал от себя частичку и притащил её через границу миров, рискуя рассудком, просто чтобы он мог спать спокойно. Это было больше, чем дружба. — Спасибо, — выдохнул Клюв. Горло перехватило спазмом. — Я не потеряю. Обещаю. Безликий чуть наклонился вперёд и, нарушая личное пространство, прижался жестким пластиком маски к плечу Клюва. — Знаю. Клюв медленно разжал пальцы свободной руки. Забытая, так и не зажжённая сигарета — просто сухая трава и бумага, что лишь обещали иллюзию успокоения, — выскользнула из пальцев. Она бесшумно упала на край пыльного матраса и скатилась куда-то в щель у стены. Ему больше не требовалось хвататься за эту ломкую соломинку Наружности, чтобы не утонуть. Теперь у него был камень. Тяжёлый, живой сгусток тепла в ладони, пульсирующий в такт с чужим, едва слышным дыханием у самого уха. В этой тесной, сколоченной из фанеры будке, пока снаружи, в сырой грязи, стыло его пустое инвалидное кресло, Дом перестал казаться желудком голодного чудовища. Он отступил, растворился, оставив их в покое. Здесь и сейчас существовала только эта тишина и ощущение твёрдого пластика на плече — единственная реальность, которая имела значение. И Клюв знал: пока этот безмолвный страж рядом, его никто и никогда не посмеет переварить.