Короли и бродяги

Каз      

      Сначала был свет.       Карликовая кипенно-белая точка в монолите черноты, но и она, словно борясь с кем-то невидимым, с кем-то сильным, принималась разрастаться. Секунда, ещё одна — и вот уже бесцветный зёв поглотил добрую часть кромешного мрака.       Затем последовала боль.       Не сразу — для начала он попытался пошевелиться, ещё не разобрав толком мотивов своих действий. Голова в тот миг не рой мыслей никакой, не тугой узел из хаотичных выводов и планов, а сплошная бесплодная пустошь. Чистейшее место во всём мире, чище ослепительно-белых сводов Ледового Двора.       И вот тогда пространство сотрясло, разорвав обилием звуков, движений и мельтешащих образов. И боли: её много, её та-а-ак много, что всё вокруг превращалось в белый шум на фоне. Занеси кто-то над ним секиру для кульминационного смертельного взмаха и он вряд ли отодвинется в сторону фантомного спасения ради: сил на то даже не хватит. Тело, мгновение назад абсолютно невесомое, напоминавшее крохотное пёрышко в столпе свечения, в тотчас залило невиданной тяжестью.       Он попытался вспомнить, пускай виски дробила несуществующая ржавая спираль, пускай мысли путались и напоминали неправильно выстроенную мозаику.       Вспомнить и не столько то, что случилось, почему всё ощущалось так, будто по нему неоднократно прошлась запряжённая сотней коней повозка.       Для начала бы вспомнить своё имя.       — Надо же, очнулся! — раздался басовитый голос, словно прямо в голове, и, сфокусировав зрение, он разглядел нависшего над ним мужчину. — Помнишь меня?       Не помнил, не мог, но сознание отчаянно подсказывало, что они знакомы. Смутно, но знакомы. Отдаленно, но подсказывало.       Вот только откуда знакомы?       — А я говорил, что не зря его не выкинули, — проговорил кто-то другой, за гранью его поля видимости.       — Теперь главное, чтобы снова не вырубился.       — Не, главное, чтобы он тут анархию не устроил. А то помните, как у него это получалось.       Они помнили. Они знали его.       Он себя — едва ли, но осколки памяти всё норовили воссоединиться, а некто незримый штопал разъехавшиеся ткани рассудка, помогая вспоминать, осознавать, мыслить.       Он снова увидел над собой того мужчину, что объявил остальным о его пробуждении. Лицо его немолодое, исчёрканное старыми шрамами, пока щёки уродливо усеивала рябь крупных рытвин.       — Ну что ж, не ожидали, что ты здесь окажешься, — хмыкнул тот не то насмешливо, не то буднично. — Не буду загружать твою голову. Приди в себя, потом всё расскажем.       Незнакомец мотнул остальным, веля покинуть… что это за место, собственно? Палатка? Заброшенный склад? Лазарет для бедняков, куда приводили любого, чьи карманы прогрызли крысы? Впрочем, неважно. Стало неважно, когда они ушли, когда их тени утопила темень помещения, оставив его в одиночестве с самим собой. Когда округу утянула чахлая тишина, прерываемая неясным говором за стенами.       Недолго созерцая потолок, он сомкнул врата век. Встретил мглу. Отдался ей.       Каз. Его звали Каз. Он вспомнил.       И вместе с именем к нему являлись ответы на тысячу ещё не прозвучавших вопросов.       Один из них: какая чертовщина произошла с ним до попадания в эти трущобы?

* * *

      В семнадцать Каз Бреккер стал самым юным боссом Бочки.       В двадцать один к «юный» добавилось ещё и «влиятельный»: бандитов его возраста, осмелившихся хотя бы думать о том, чтобы протиснуться на пару ступеней выше, обычно давили отморозки постарше. Его, в общем-то, и пытались задавить, и потому половина Отбросов в тот день разошлась с поломанными челюстями, руками и рёбрами. Каз тогда тоже ушёл из поля брани с тяжёлыми ранами, нетвёрдо стоявшим на подбитых ногах, но всё равно не боялся выступить против всей банды.       Может, потому они и смирились, признали его главным, склонили перед ним головы с немым согласием служить новому главарю.       Каз помнил, что Бочка из года в год терпела изменения. Банды появлялись и исчезали, формировались и распадались. Серые Козыри, Изгои, Тени Эллинга, Туманные Койоты — они все так и остались незаметным мелким сбродом, силившимся стать подобием бандитской группировки, и все исчезали точно так же незаметно, не получив ни огласки, ни репутации.       Возможно, именно это и стало причиной, почему Каз не придал значения приходу очередной своры подростков.       Они звали себя Хромыми Бродягами. Их предводителю всего семнадцать.       Не ирония ли, что ему столько же, сколько было и Казу, когда он занял место Хаскеля?       — На-а-адо же, — протянул вкрадчивый голос из тумана, укрывшим Биржу той ночью чугунным одеялом. — Сам Грязные Руки передо мной. Собственной персоной.       А потом из молочно-белой вуали явился и сам виновник этой встречи: семнадцатилетний Трэвис Лютгер, решивший начать свой бандитский путь со знакомства с легендой Бочки.       Он тряхнул копной бурых волн, выбираясь из тумана на лунное свечение. За ним шайкой падальщиков-головорезов и двое секундантов, возрастом дотягивающих до своего предводителя. Они мало чем напоминали людей — скорее кучку гиен, ещё не заливших местность своим хохотом, не раскрывших слюнявые пасти в ощеренном триумфальном оскале.       Каз без усилий заставил себя не скривить край рта.       Секундная излишняя помпезность напомнила Хейлса, — а того, насколько он помнил, уже в прошлом году сожрали черви — но и она померкла в последовавшем за тем спокойствии. Чужом Трэвису, не принадлежавшем ему, но таком знакомом, будто в собственное зеркальное отражение приходилось смотреть.       И это, на деле, вызывало только смешок.       Если вспомнить, что прибывший сообщить о переговорах паук Трэвиса сулиец, то все недопонимания подчистую сносило и оставляло лишь белый холст перед глазами.       — Какое у тебя ко мне дело? — поприветствовал его Каз как велено керчийцам, только жертвенно проглотил и едва не подавился насмешливым «мальчик», которым так и тянуло обозвать собеседника. Его, помнится, так тоже не редко прозывали, ещё не разглядев в Грязных Руках ту непосредственную силу.       Глаза юного предводителя насмешливо блеснули, но сам он — образец равнодушия и украденный образ.       — Я следил за успехами нового босса Бочки с тех пор, как Пекка Роллинс позорно покинул Кеттердам, и должен признать, — Трэвис склонил голову набок, и в невозмутимом голосе проскочила нотка чего-то, отдаленно напоминавшего почтение, — что был восхищён до ужаса. Я помню времена, когда все падали к ногам Грошовых Львов.       — Это и была причина встречи? Выразить восхищение? — отстраненно уточнил Каз.       — Я разочарую, если скажу, что никто сейчас не наставляет на тебя дуло пистолета? — взор собеседника сверкнул ядовитой зеленью, когда на губах заиграла тень невесомой ухмылки.       — Более чем.       — Что ж, тогда очень жаль, — улыбка Трэвиса улетучилась, и предводитель принял прежний степенный облик. — Я слышал, тебе было всего семнадцать, когда ты взял Бочку в свои перчатки.       — Так получилось. В Бочке редко дают возможность повзрослеть иначе, — сухо произнёс Каз.       — Мне семнадцать, — зачем-то выдал Лютгер, как если бы Каз спрашивал о его возрасте, — и я давно хочу стать таким же, каким прославил себя Грязные Руки.       «Это не я прославил себя, Кеттердам сделал всё за меня своими слухами», — хотелось отрезать, но это едкое замечание так и увязло в воссевшей над Биржей глуши, утонуло и затерялось в кучерявых завитках тумана.       Казу ни на миг не стоило сомневаться: перед ним не бандит никакой, а приверженец и идиот, ослеплённый идеалом настолько, что ему хватило глупости ввязаться в дела Бочки. И вся банда его — кучка желторотых подростков, не выросших из своих мечтаний, не переросших романтизированных представлений о преступной жизни. Такие здесь не выживали, и через неделю — или и того меньше — до него, скорее всего, дойдёт весть, что Хромых Бродяг перебила другая банда.       Но было что-то ещё, что побудило Каза напрячься.       Он чувствовал всем своим естеством: напряглись от услышанного даже Пим и Аника — секунданты, которые о чём-то перешёптывались за его спиной.       — Таким же? — хмыкнул Каз, смерив безразличным взглядом Лютгера.       — Возможно, — протянул тот, и в некогда льстивом голосе Трэвиса прошмыгнула хитринка, — я бы смог повторить твою аферу и стать следующим ведущим боссом Бочки?       Где-то минуту Каз молчаливо глядел на него.       Другой на его месте разразился бы криками, напал на наглого мальчишку, чтобы вжать в твёрдую землю и показать его место, или зашёлся в одре экзальтированного смеха. Он, как сослуживец хладнокровия, без лишних предисловий взмахнул тростью. Клюка рассекла воздух дугой и сбила Лютгера с ног, заставив того повалиться на спину, а следом клюв свинцового ворона застыл в миллиметре от его горла.       Секунданты Хромых Бродяг отреагировали быстро и наставили на Отбросов револьверы. Пим и Аника загалдели от возмущения:       — Вы пронесли оружие!       — Это нарушение условий переговоров!       — Да, а ещё говорить без разрешения главного тоже нарушение, и плюс ещё ваш генерал ходит с тростью, которой он не раз сносил своим обидчикам черепа, — презрительно фыркнул один из приспешников Лютгера.       Каз стиснул челюсть от раздражения, но сохранял привычную отрешенность.       — Нет причин для беспокойства, парни, — отрезал он, не сводя взгляда с поваленного Трэвиса. — Скажи-ка мне, мальчик: тебе приходилось драться с кучкой выродков, когда у тебя половина костей сломана?       — Не выпадала честь, — с липовой задумчивостью ответил Лютгер.       — Может быть, ты выживал в детстве на облюбованных бандитами заброшках, когда тебя ночами мучила лихорадка?       — Мм, не было такого.       — Вот как, — без всякой заинтересованности подводил итоги Каз. — Возможно, ты потерял что-то и настолько хотел отомстить, что готов положить собственную жизнь взамен на возмездие?       — Если я и терял, то либо что-то мелкое, либо по своей вине, — пожал плечами ухмыльнувшийся ему Лютгер.       — Тогда ты не станешь таким, как я, — апатично констатировал Каз. — В Бочке возраст не играет роли, только обстоятельства. Если так хочешь быть похожим на меня, могу сломать тебе ногу и подсказать, у какого мастера заказать похожую трость. Тебя устроит такой финал, Лютгер?       — Нет, — без тени страха раздался ответ.       Наконец отведя набалдашник трости от шеи поверженного, Каз важно приосанился. Он не примется отрицать, что у Трэвиса был стержень, не позволивший ему затрепетать, была бравада, под покровительством которой он вызвался на эти переговоры, но этого всё равно не достаточно. Бочка не оставит и следа от него, если он не отбросит свои грёзы.       Эта земля не любила тех, кем двигала исключительно заносчивость. Она растила лишь озлобленных алчных ублюдков.       — Иди домой и займи себя чем-то своего уровня, — буднично обратился к нему Каз, уложив ладони на навершие клюки и так некстати подумав, почему копировавший его Трэвис не надел перчатки. — А если так хочешь быть бандитом, то лучше светись здесь как можно реже. Я тебя отпускаю, но остальные банды могут отнестись к новой выскочке с большей жестокостью.       — Мой отец был бандитом, — донеслось до Каза, когда он уже повернулся к собеседнику спиной.       — И? Я знал его? — небрежно поинтересовался он, обернувшись через плечо, чтобы ещё раз оглянуть Лютгера и разыскать в нём знакомые черты.       Подобное уточнение логично вело к тому, что Трэвисом довлело возмездие за отца, которому Каз мог перейти дорогу в прошлом. Он хмыкнул, подумав, что не удивится, если окажется, что оппоненту не семнадцать, как и зовут его вовсе не Трэвис Лютгер, а Алби Роллинс.       Но тот покачал головой, отвергнув теорию о кровной мести.       — Он давно покинул банду, наверняка ещё до твоего прихода.       — В таком случае, меня это совершенно не интересует, — пожал плечами Каз, утеряв всякое подобие заинтригованности. — Ты можешь быть сыном самого опасного бандита, но оказаться не опаснее табуретки, а можешь родиться сыном фермера или фармацевта и сделать так, чтобы люди впадали в ужас от одного твоего имени. На этом всё, — ладонь его стиснула темя ворона, когда он водрузил всю острастку в последние слова. — Твоим глашатаям достаточно секунды на то, чтобы потянуться за оружием, и мои стрелки выстрелят в вас всех в два раза быстрее.       На Лютгере тут же заиграла траурная улыбка, но глаза оставались всё такими же стеклянными, будто смотревшими отныне не на него, а куда-то сквозь.       И это, по правде, раздражало.       — Можешь не беспокоиться, Каз, — выдохнул юнец ему в спину. — Пока я не представляю из себя ничего, ты и тени моей не увидишь.       Каз догадывался, что в этом обещании таилось предостережение, что с предводителем Хромых Бродяг не всё настолько поверхностно. Он ведь знал людей, знал бандитскую сущность, знал цену любого вида мальчишеской упёртости. Лютгер безумец, — возможно, даже больший безумец, чем он — а такому в голову могла прийти любая непредсказуемая чертовщина. Страдать, как правило, приходилось в конце ему подобным, но их удивительное мироздание до сих пор не лишено трагических исключений.       Каз знал людей. Он ковырялся в их мозгах как вилкой в стейке, пусть порой, как бывало с Инеж, натыкался на преграды в виде костей, которых там быть не должно.       Такие, как Лютгер, переживали падение по-разному. Зачастую они поджимали хвосты и спешили скрыться в темноте, стать невидимыми миру, боясь оказаться задавленными чужаками сильнее, но были среди них и смельчаки. Были и те, кто, как Каз много лет назад, восставали из пепла в нечто новое, изуродованное, но выжившее. Живое.       Немудрено, что следующей ночью его полутруп позорно выбросили в мутный канал, а через час Лютгер объявил, что Грязные Руки, король Бочки, мёртв.

* * *

      Каз много чего не мог понять из случившегося. Его проигрыш банде напыщенных малолеток входил в то число.       Он не сможет свалить всё на количество противников. Хромые Бродяги, напавшие на него неподалёку от Гудмедбриджа, оказались бандой не маленькой, но ведь и ему не чуждо противостоять в одиночку целой ораве! Каз всё ещё винил свою секундную неосмотрительность: кто-то из Бродяг, уличив подходящий момент, лишил его трости и отлупил набалдашником по тыльной стороне ладони. Мало того, что хромота с отсутствием опоры играли против него, так ещё и преобладающая рука не функционировала.       Впрочем, больная нога вскоре тоже познала на себе всю тяжесть трости.       — Разошлись! — рыкнул на своих приспешников Лютгер.       И бандиты послушно разошлись, открыв двум предводителям вид друг на друга. Отвратительное ощущение: вчерашней ночью, повалив этого мальчишку на спину, Каз и думать не смел, что сутками позже уже он будет валяться у его ног.       И что валяться он будет изодранным истекающим кровью тряпьём, взирающим на врага с отныне бессмысленной клятвой превратить его позднее в решето.       — Размозжим ему голову, босс? — воспылал надеждой один из Бродяг, повернувшись к предводителю.       Лютгер на его вопрос осклабился, явив сардоническую ухмылку.       Каз напомнил себе: «безумец». В Бочке, так или иначе, все тронулись умом, но каждый по-своему.       — Ну-ну, парни, перед вами же легенда! — с торжеством заголосил засмеявшийся Трэвис, перекрывая собой лунный шар. — Разве вы не слышали, что местные говорят о Грязных Руках? Это монстр, сын Дьявола, который вышел из нечистых каналов Кеттердама, чтобы сеять страх на людей. Так давайте выбросим его обратно, чтобы у этой легенды был символичный конец! Всё равно шансов выжить у него никаких.       — Да! В канал его!       — Хватайте за шиворот!       Орава рук схватила его, и часть Бродяг, случайно или нет, касалась его голой кожи. Каз забыл, каково чувствовать отторжение от тактильного контакта, каково вспоминать одутлый труп брата, но в эту минуту содержимое желудка отчаянно просилось наружу.       Следивший за всем Трэвис скрестил руки за спиной.       — Видишь, Каз? — с маниакальным трепетом в шипящем голосе обратился к нему Лютгер, пока Каза грубо тащили к краю его приспешники. — Ты даже тени моей не увидел, пока я из себя ничего не представлял, а теперь я выйду в Бочку тем, кто одолел её короля.       — Я отомщу, — хотел сказать он, но вместо слов со рта хлынула кровь, оросив жидким рубином нижнюю губу и подбородок.       А потом опоры под ним не оказалось. Воздух просвистел между оттопыренными пальцами, пронзая холодом избитое тело, содрогнувшееся, когда сквозь ткань одежды ворвались моросящие воды. Мутная голубизна канала слилась с багрянцем его крови, но их исподволь смещала смешанная палитра всех существующих цветов, когда вода принялась то поднимать его, позволяя сделать вдох, то тянуть его в самый низ.       Течение уносило его с сумасбродной скоростью.       Может, потому в глазах Каза и застыла чернота, когда затылок перетерпел сильное столкновение с каменной стеной.

* * *

      В настоящем времени он лежал в постели, пытаясь привести в норму конечности. Левая рука мало-мальски отзывалась на его попытки, в то время как потерпевшая удар правая поддавалась будто против воли, с трудом. Хуже дела обстояли с вывихнутой ногой: Каз не мог ею пошевелить, да и ощущалась она теперь как-то иначе, неправильно.       «Паралича мне не хватало», — омрачился он, задумавшись о целостности позвоночника.       Сколько прошло времени с тех пор, как его вышвырнули в канал? День? Два? Или он метался в беспамятстве больше недели? У него в любом случае был шанс набраться сил и вернуться в Бочку с местью.       Но только Каз подумал о мести, как дверь в его комнату снова отворилась.       Он повернул голову, понадеявшись, что хотя бы шея у него в порядке, и обнаружил на пороге всё того же смутно знакомого мужчину.       — Ну что, Бреккер? — начал тот, скрестив руки на груди замком. — Есть что-то, что ты захочешь узнать?