Короли и бродяги

      Каз не вздрогнул, не отреагировал на обращённый к нему бас. Он уловил оттенок смешанных эмоций в затянувшемся молчании, в спадающем на него неотрывном взгляде, и не мог различить, какая высилась над всеми остальными.       Ясно из сложившейся картины одно: в Бочке, ещё не став её очередным боссом, он нажил себе больше недругов, чем товарищей. Среди них затесались и те, которые отчаянно старались не попадаться на пути Грязных Рук и ограничиваться парой ворчливых проклятий. Теперь же тот, от кого они некогда так смехотворно трепетали, кого возносили до дьявольщины, избит и сломан, развален в порошок из костей.       В какой момент в руках стоявшего на пороге мужчины засеребрится лезвие ножа — вопрос времени. Как и то, когда этот нож очутится в пустоте между рёбрами Каза.       Всё происходящее, начиная с грандиозного падения в канал — бредни разума, тотальный глюк в механизме всего мира.       Каз не для того пережил столько ударов, чтобы всё прервалось на сырых простынях чужой кровати.       «Ты везучий невежда», — как-то раз судорожно прошептала Инеж ему в волосы, когда он очнулся после долгих часов беспамятства, едва пережив стычку с Псами Харли.       Сознание хваталось сразу за две нити: за его хриплое «твой невежда», сказанное в саму глушь холодной ночи, и за скрывшуюся в глубинах страха суть тех её слов. Он выбирался живым из-под сотни кинжалов, из-под тысячи пуль, неотступно ползал, когда сломанные пальцы скользили по кровавым лужам, — своим и чужим, а иногда и смешанным — так как Каз мог позволить себе такую ничтожную смерть сейчас?       В следующий миг периодичность смены кадров превратилась в хаос.       Он оттолкнулся всем телом в попытках быть выше ломоты в костях и мышцах, превозмочь муки травм и встать на ноги… и беспомощно грохнулся на совершенно не мягкий пол.       — Да твою мать! Тебе совсем мозги отшибло, придурошный? — раздражённо сплюнул кто-то, на кого Каз про себя уже водрузил ярлык врага.       — Ну всё-ё-ё, — устало протянул за ним другой. — Опять от него проблемы начнутся. Теперь ещё и здесь.       — Он мне в коме как-то больше нравился.       Органы чувств резко добыли силы, которые он утерял в забвении, и незнакомая местность будто приняла другой облик: до этого неощутимый кислый запах сырости атаковал нюх, слух воспринимал голоса уже не как нечто, раздающееся за древесными сводами, а на языке крутился змеевидной спиралью приторный химический вкус.       Каз не хотел думать о том, какой дрянью его могли накачать, но этот вопрос ему всё равно придётся рано или поздно задать.       Но больше всего повергло его не в неверие даже, а в молчаливую, обманчивую невозмутимость, обострившееся зрение, когда глаза пали вниз, на ногу. Ту, которую он сломал в четырнадцать, сглупив и рухнув с крыши банка, и которую добили Бродяги его же тростью, что служила ему верной опорой столько лет.       — Ч-что… это… так-кое? — слова вырывались из Каза неровно, хрипло, с придыханием, и вдох, который он пытался сделать, застрял где-то в лёгких.       Потому что вместо ноги теперь красовалась заскорузлая деревяшка: выстланное старым войлоком гнездо для оставшейся от конечности культи, за которым шёл продолговатый деревянный стопор. Неживой кусок обработанного полена, встроенный в его плоть, напоминающий, что если в четырнадцать он просто сглупил, повёл себя как вспыльчивый подросток, то в двадцать один он потерпел крупный проигрыш и потерял всё, на что отдал годы.       Жизнь умело насмехалась над ним, но явственно не понимала, когда перебарщивала.       — Кость уже выпирала из кожи, когда тебя отыскали, — послышалось над ним хмыканье. — Пришлось отрезать, пока не началось гниение.       — У одного нашего умершего товарища как раз был протез. Решили: пусть не пропадает зря, — нарочито равнодушно продолжил другой голос.       — Где… — проскрежетал Каз и замолк.       «Где она?»       «Где моя настоящая нога?»       — Та уличным собакам мы её кинули, — на грани усталости фыркнул тот, которого Каз увидел самым первым после пробуждения. — Бросились на неё как одичавшие, хоть поели, а то скоро нас бы жрать начали.       — Прекрасно, — прошипел Каз свой зубы, не желая представлять себе эту картину.       «Это как трость, — всё желал успокоить его некто, чей-то голос, что засел в самих потёмках разума. — Это просто новая часть тебя. Новый показатель того, как ты сломан».       Но это не одно и то же. Каз знал, что это не одно и то же.       Трость все эти годы была ему за опору и третью ногу. Протез же — это полноценная конечность, нечто, к чему придётся привыкать заново, что выбрали за него, когда он был беспомощен, когда его жизнь решали чужие руки и чужая воля.       Каз снова попытался вдохнуть, но затхлый воздух впился колом в саднившую гортань. Голова кружилась, мир вновь заходился серыми волнами, но вопреки шаткому состоянию внутри вздымалось что-то знакомое, стальное, холодное. Гнев, поднимавший его после каждой драки, когда все вокруг были уверены, что ему больше не жить, целый вихрь чёрного туманного остервенения, двигавший его вперёд ещё с детства, когда Каз сошёл с трупа брата на каменную корку причала.       Он привыкнет. Он научится. Он перекроит этот жалкий кусок дерева под себя, превратит его в оружие, в символ, в проклятие для тех, кто думал, что его можно так легко сломать.       Он поступит с протезом так же, как поступил в своё время с тростью. Так же, как поступил со своим отвращением к людской коже.       Каз поднял глаза на возвысившегося над ним мужчину. Того, которого он увидел первым после пробуждения из мрака.       — Я помню, — отстранённо произнёс Каз, вглядываясь в худощавое лицо визави. — Тебя звали Селби.       — Меня и сейчас так зовут, — едко усмехнулся в ответ ему Селби, потирая предплечье, на котором красовался квинтет летевших клином птиц.       — Ты из Портовых Лезвий… был одним из них, — зачем-то дополнил Каз, скорее для себя, чем для бандита. После — повернулся к пришедшим с Селби парням, абсолютно одинаковым лицом. — Бинг и Зинг. Близнецы, зачем-то разошедшиеся то к Чёрным Пикам, то к Обломщикам.       — Вообще-то Зинг — это я, — недовольно внёс свою лепту один из братьев, поправив густую копну русых волос.       — Да, а я Бинг. Видишь ли, у каждого из нас были свои идеалы, поэтому мы и не пошли в одну банду.       — Мхм, и оба идеала нас выперли, — закатил глаза Зинг.       В подробности изгнания Каз не стал вдаваться. Достаточно того, что он помнил их всех, пусть и не близко, видя каждого из бывших бандитов мимолётно. Он помнил Селби: тот был приближённым лейтенанта Портовых Лезвий и долгое время вспоминался в Клёпке как кто-то, за кем стоило приглядывать пристальнее всех. А потом он исчез: пошла молва, что его заподозрили в попытке утянуть место главаря, и банда выгнала его взашей. Правдивы ли те слухи или нет — никто об этом так и не узнал.       «Он был молод и силён, когда я видел его в последний раз», — апатично подметил Каз, оглядывая бледную тонкую кожу постаревшего Селби. Тот выглядел старше своих лет, и прочерки сизой седины на иссиня-чёрных волосах наверняка не знамя старости, а пережиток прошлых лет. У Каза и самого виски венчала пара серебристых волосинок.       Зинг и Бинг же всегда выступали теми, кто зачастую путался под ногами и больше мешал, чем помогал. Каза не удивило, что в один день их лица больше не мелькали ни среди Обломщиков, ни среди Чёрных Пик.       Но сейчас его волновало совсем другое.       — Что это за место? — вполголоса спросил Каз, для наглядности повторно оглянув бугристые своды помещения. Похоже на заброшенное здание, в котором не согреться ни в снегопад, ни в дождь.       — Мы называем его Гетто, — отозвался Селби, почесав длинный острый нос. — Что, не слышал о нём?       Слышал. Конечно, Каз слышал.       И потому до последнего отрешался от этой мысли. Его могло занести хоть на другую часть Керчии, хоть в Южные Колонии, но не сюда.       — Территория, куда бездомные или изгнанные бандиты приходят, чтобы доживать своё, — как можно менее горько выдохнул Каз, стараясь сохранять неизменное безразличие ко всем ударам, которые старательно наносила ему жизнь. Следом и надтреснуто усмехнулся. — Такое себе вы местечко выбрали, чтобы провести пенсию после стольких лет преступлений.       — Эй! — вспылил Зинг, — или Бинг? — ткнув пальцем в его сторону, да так резко, что чуть не выбил Казу глаз. — Поосторожнее с языком, а то он тоже пойдёт на корм собакам! Селби, говорил же тебе: надо было этого ублюдка оставить в том канале, а не на своём горбу тащить.       — Так давай его снова выкинем, — поддержал близнеца, кажется, Бинг. — Он и так полный калека. Всё равно от него пользы никакой.       — Как от вас двоих вашим бандам? — спокойно ответил на выпад Каз.       Бинг замер, а в следующую секунду, сойдя со ступора, впился уничижительным взглядом в наглеца.       И всё непременно бы перетекло в драку. Руки бывшего Обломщика — и, быть может, его брата тоже — сомкнулись бы на его шее, и Каз предпринял бы очередную попытку показать, что даже сломленным он не позволит низвергнуть себя ещё сильнее.       Всё бы перетекло в драку, не прерви не початую брань грубый голос у порога:       — Прекратили жрать друг друга, бестолочи! — рявкнул пятый бандит, медленно ступив на чахлое светило комнаты.       Каз мигом обернулся на зов, чтобы увидеть вошедшего. Блекло-жёлтое свечение озарило впалые щёки, увенчанные грязно-рыжими бакенбардами, придававшими вошедшему вид больше разгневанного куста, чем человека. Миг, и дикий взор серых глаз пал на Каза, всё ещё беспомощно сидящего на полу, и губы бандита враз исказила лукавая злорадствующая ухмылка.       — О, очнулся всё-таки, — приторно-дружелюбно растянул он гласные, скрестив руки на груди. — Помнишь меня, Бреккер? Или мне придётся немного расшевелить твои воспоминания парой ударов кулаком?       Каз прищурился, изучающе оглядывая анфас собеседника, выискивая в нём знакомые черты. Взглянув на его предплечье — омрачился.       — Припоминаю, — выражение его лица стало задумчивым, но сомнений больше не оставалось. — Давно не видел тебя, Сурмут.       Вопреки издёвке, с которой вёл с ним разговор Сурмут, сам он куда больше настроен враждебно. Даже свернувшийся вокруг короны лев, выгравированный на по-каэльски светлой коже, казалось, ожил и грозно зашипел, узнав в человеке напротив Каза Бреккера.       Ситуациям хуже в его жизни случалось быть, но Каз всё равно предпочёл бы лавировать полутрупом по водам канала, чем очутиться в оказии подобной этой. Немощно развалившийся на полу со шматом дерева вместо ноги, с не функционирующей правой рукой, едва выползший из состояния комы на территории хуже Бочки, да ещё и в окружении бандитов, которые в своё время не прочь были бы принести его голову своим генералам прямо на кончике ножа — что ж, даже со всем кладезем похождений жизнь Каза ни разу ещё не складывала для него столь отвратительную комбинацию сразу всех возможных унижений.       Но и сейчас, будучи в положении далеко не самом лучшем, он силился не опускаться ещё ниже.       — Итак, — заключил Каз, словно мысленно подведя итоги этой неожиданной встречи, и оперся локтем на кровать, — предлагаю без прелюдий. Кто собирается убить меня первым? Только очередь соблюдайте, я сегодня медленный.       — Чёртов ублюдок, мы тебя не для того из помойки вытащили и выходили, чтобы украсить кровью эту срань, — Сурмут многозначительно махнул рукой, по всей видимости, под «сранью» подразумевая комнату.       — Хорошо, — безмятежно согласился пожавший плечами Каз. — Тогда перейдём сразу к той части, где вы все дружно начинаете жалеть, что спасли меня?       — Я же говорил, что надо оставить его плавать лицом вниз!       — Так он плавал лицом вверх.       — Нет, знаете, а Зинг в общем-то был прав, зря вы его не послушали, — наигранно задумчиво хмыкнул Каз, мотнув саднившим подбородком на бандита, предлагавшего бросить его в канале.       — Я Бинг!       — Ох, простите, вы настолько одинаковые, что легче считать вас одним существом в двух экземплярах, — без намёка на раскаяние пробубнил закативший глаза Каз.       — Селби, я же говорил! — не уставал тараторить одно и то же Бинг, повернувшись к соратнику. — Мы с ним всего пару минут в этой комнате, а я уже сам хочу в тот канал броситься!       — Ещё не поздно выкинуть его обратно, — жалобно протянул Зинг.       — Да, и утопить своими руками, если рыпаться начнёт.       Селби устало вздохнул. Кажется, в душе он очень даже хотел согласиться с увещеваниями надокучливых близнецов, но допускал, что попытка утопить Грязных Рук могла оказаться самым глупым решением в их и без того не блестящей биографии.       Казу бы одарить их язвительной усмешкой и признать победу за собой, но вспыхнувшая резвым пламенем ломота в рёбрах его быстро осадила. Как и гнетущая пульсация в области левой почки, как и сверлящая боль в челюсти, как и отказывающиеся двигаться пальцы больной руки. Ради всех Святых, он даже после той ожесточённой бойни в Клёпке мог стоять на ногах и диктовать условия, хотя на него накинулась большая часть взрослых опытных бандитов!       «Надо будет обратиться к профессиональному лекарю. А лучше к гришу», — поразмыслил усомнившийся в геттовской медицине Каз и, скорее всего, это было самое гениальное решение, которое приходило ему в голову.       — Ну, что ж, приятно было повидаться с вами снова, — он прервался, чтобы ухватиться за спинку кровати и попытаться встать, что далось с немалым трудом: протез всё ещё чужд, а он не понаслышке знал, что люди с искусственной ногой могли потратить недели на то, чтобы научиться просто стоять на ней, — но мне пора идти.       — И куда это ты намылился, хромоногое чучело? — презрительно выдохнул Сурмут, пристально следивший за его неумелыми попытками встать.       — Твои варианты? Не переживай, Сурмут, — с глумливым ангельским добродушием улыбнулся недругу Каз, мстя за «хромоногого», — Пекка когда-то тоже думал, что контролирует ситуацию, а потом ему пришлось искать новое дно, чтобы провалиться ещё ниже.       Всё произошло так быстро, что в глазах шатко стоявшего Каза то промелькнуло бесцветной секундной молнией.       Рука Сурмута, с виду лишённая всякой мощи, стиснулась на его горле, выбивая воздух из ослабевших лёгких. И без того дышавший неровно, всё ещё отходящий от недавней комы, Каз глухо прокашлялся и скривился, но не более того. Оставалось только вознести в уме благодарности каждому живому созданию — кроме Роллинса, ясное дело — за то, что его больше не изводили людские прикосновения: меньше всего Казу хотелось забиться в агонии в хватке одного из сотни давних врагов.       — Эй-эй, — хмуро обратился к Грошовому Льву Селби. — Я понимаю, что вы все тут хотите прикончить его, но мы не для того столько времени задницы рвали и его как падаль переворачивали, чтобы ты сейчас ему шею свернул.       Сурмут разочарованно выдохнул, не сводя разъярённого взгляда с Каза.       В следующий миг, неохотно внимая предупреждению Селби, швырнул его обратно на кровать. Каз не представлял, откуда у него нашлись усилия, чтобы не скривиться от мгновенной боли в костях и мышцах. Та плеснула по груди, в районе ломких рёбер — крутым кипятком.       — Попытка номер два, только теперь отвечай нормально, — выпалил Сурмут, панибратски ткнув указательным пальцем ему в район ключицы, — куда ты собрался проковылять? Обратно к себе?       — Приятно слышать, что даже ты признал Бочку «моей».       Сурмут усмехнулся на его колкость, но в усмешке той проскользнула горечь, никак не связанная ни с его протезом, ни с оскорблением Роллинса.       Его глаза оставались отстранёнными и сухими, и голос тоже был сухим, ровным и едва ли не старческим:       — Не спеши, Бреккер, — язвительно изрёк покачавший головой Грошовый Лев. — Прошло чуть больше года, как ты в отключке. У Бочки давно уже новый король.       И комнату погрузило в свою обитель безмолвие.       Каз не задавал никаких вопросов, — пока что не задавал — но получил ответы на большую их часть. А следом, не позволяя себе ни единой другой мысли, ни единого вздоха, замер на той кровати, оседланный неотгоняемым гнетом и неверием в одночасье. Анализировал, противясь и принимая, веря и не веря, вспоминая, когда ещё испытывал столь противоречивые чувства с такой ошалелой скоростью.       Похоже либо на очередной фортель врагов, либо на… на что ещё, если посмотреть на всё под другим углом?       «Больше года в отключке».       «У Бочки давно уже новый король».       «Ты даже тени моей не увидел, пока я из себя ничего не представлял, а теперь я выйду в Бочку тем, кто одолел её короля».       На мгновение показалось, что всё происходящее не более, чем сюр, ещё один выкидыш тронувшегося рассудка. Что стены расползутся серой рябью от одного касания, бандиты перед ним растворятся в уродливую субстанцию и исчезнут, а сам он либо погрузится во мрак, либо очнётся в новой фантасмагории.       Но ощущения мешковатости в ничтожно раздробленной плоти слишком реально. Онемение парализованной ладони — тоже.       И потому, сойдя с оцепенения, Каз позволил сорваться с уст первому тихому, судорожному выдоху.       — Отбросы, — только и сумел он шепнуть. — Моя банда…       — Твоя банда? — самодовольно перебил его расхохотавшийся Сурмут. — Знаешь, что с твоей бандой? Половина из них примкнула к этому Лютгеру, чтобы защитить свои зады и не оказаться на свалке! А самый сок хочешь услышать? Потом эта мелочь, которая тебя завалила, приказала своим убить оставшихся, кто не захотел стать частью Бродяг. Кто-то сдох в давке, а кто-то сбежал, так что твоей банды больше нет.       Не отдавая отчёта своим действиям, Каз медленно качнул головой.       Вены отныне — ледяные фьорды, холодные водные потоки, покрывшие непробиваемой коркой весь былой стоицизм. Не пробить.       Он пробыл в коме больше года. Половина его банды мертва, половина перешла на сторону его несостоявшегося убийцы, другая часть и вовсе в безымянной неизвестности.       И всё из-за него. Из-за того, что он оказался слишком слаб, что не смог противостоять кучке подростков, не смог разглядеть потенциальную угрозу вовремя.       Привычный мир, — тот мир, который Каз строил по крупицам — познал трещину. Погодя немного — с треском развалился, и теперь он, сойдя с беспамятства, ползал по его обломкам, раздирая брюхо в кашицу из выпотрошенных органов и связанный по рукам и ногам, сшитым на живую нитку. Блуждал по руинам, разрезая стопы и влача по остаткам разрушенного королевства избитое тело, не нужное даже его хозяину, пока в сознании пульсацией отбивало одно единственное имя:       — Инеж…       Это вышло случайно. Рефлексом, инстинктом — наименований существовало целое множество, а он не в том состоянии, чтобы подбирать самое подходящее.       Это вышло случайно. Прилюдно Каз звал её Призраком вплоть до их последней встречи, чтобы позже любовно выдохнуть её имя за закрытыми дверями, когда им случалось остаться наедине друг с другом. Сейчас, уязвимый открывшейся правдой, он не ведал, что творил, что говорил.       Обратно в реалию его вернул апатичный баритон Сурмута:       — А вот про неё не знаю. Может, тоже среди твоих убитых выродков валяется. Может, свалила с Керчии сразу, как узнала, что тебя в канал швырнули. Ты мало того, что проиграл как дебил, так ещё и больший калека, чем раньше. Вряд ли ей нужен такой немощ…       Пламенная речь Сурмута прервалась гулким треском.       Каз бесцеремонно закончил её самым простым и эффективным способом: взмахнув покалеченной ногой и заехав Грошовому Льву плотным стопором прямо в лицо.       — А-а-а-а, дерьмо! — разъярённо выпалил схватившийся за кровоточивший нос бандит, с ненавистью взирая на напавшего периферией зрения. — Сучёныш безногий! Успел пнуть? Ну молодец! А теперь посмотри, что за это бывает.       — Охо-хо, так вот какой «великий» Сурмут, да? Уже и немощный калека может вывести его из себя, просто ударив старой деревяшкой по носу? — издевательски съязвил Каз, хотя его и колотила нескрываемая дрожь от злости, от страха, от предвестия ещё не полностью объявшей сознание паники.       Он должен предаться скорби о банде. Он должен протянуть руки, встречая всемогущую Вину, позволяя той впиться в его естество грифелями скрученных когтей.       Но большую часть его раздумий занимали немые мольбы об Инеж. Уже и не поймёшь в этом переполохе, к кому он с этими просьбами обращался, о чём конкретно он просил: чтобы она была жива и невредима или чтобы она не бросала его, проигравшего и сломанного на новый лад? Он жалок и немощен, — и в этом Сурмут, к его прискорбию, был прав — но ради неё ему удалось однажды быть сильным даже с вбитым под кожу омерзением к людским прикосновениям. Каз найдёт в себе силы стоять ровно и не морщиться с протезом и парализованной рукой.       «Она не уйдёт, — заверил он себя, игнорируя поднятый Сурмутом кулак, направленный на него, как и игнорируя последовавшие за тем возгласы Селби, потому что на смену собственному голосу явился другой, гнусавый и злоречивый: — потому что тебя придётся кому-то выхаживать. Потому что её Святые не позволят ей бросить тебя в таком никчёмном состоянии».       И не ведомая за весь год забвения кипучая ярость взвилась в нём, зажгла новый костёр.       Казу знакомо это пламя: оно же обожгло его в ранние подростковые годы, когда он поднял голову и вновь увидел человека, которого раньше знал как Якоба Герцуна. Огонь объял его, когда всё встало на места, когда последний и самый массивный кусок разбитой мозаики дополнил картину.       Он снова восстанет из пепла. Он зажмёт Лютгера в углу, когда его шакалов-бродяг не будет рядом. Он бросит в само сердце Бочки его голову, покажет каждому, что король этих трущоб не планировал умирать.       Но пока что…       — Запомни, — яростно процедил ему покрасневший от злости Сурмут, одной рукой зажимая место удара, — ты всё ещё отброс, только уже другой: отброс общества.       …пока что Каз не более, чем разорванная ветошь, пытавшаяся стать подобием человека.       Он усмехнулся на замечание Сурмута. Надтреснуто, горько, но в то же время язвительно.       Казу не смешно. Ему совсем не смешно, но этим пройдохам необязательно об этом знать.       — У тебя-то больше опыта, как быть никем. Поделись им, я пока лишь учусь.       — У него говорилка вообще иногда закрывается? — с искренним недоумением обратился к товарищам Бинг.       — Не-е-е-е, — покачал головой его брат. — С Хейлсом на переговорах сначала вечно языком чесали, как два любовничка, а уже потом морды били.       Селби, силившийся удержать хоть какую-то аналогию мира в этой комнате, помрачнел.       — Мы все здесь отбросы общества, — отрешенно заключил он, погрузив пожелтевшие пальцы в волосы на затылке, — поэтому не ехидничай, Каз. Пока ты умеешь молчать в нужное время, к тебе будут относиться по-человечески.       — Ко мне? — с театральной недоверчивостью переспросил изогнувший бровь Каз. — В Гетто, где практически все жители — это те, кто мечтал увидеть мою голову на шпиле церкви Бартера? Что-то я сомневаюсь.       — Здесь почти все раньше были друг другу врагами, но раньше — это раньше. В Гетто бывшие бандиты живут совсем другой жизнью, — недовольно поправил его Селби. — И всё же я бы на твоём месте реже открывал рот, иначе и правда языка лишишься. В одном ты прав, Бреккер: в Гетто большинство грезило о твоём падении, так что не обещаю, что на тебя в таком состоянии не решит напасть хотя бы один бандит, пока ты слаб. Поэтому…       — Зачем вы меня вообще спасли?       Это вопрос, который стоило задать ещё в самом начале, но он всё равно сорвался поздно.       Резонно было бы подумать, что его захотят вытащить, чтобы отомстить за годы унижений и добить сразу, как он откроет глаза. Общество, которое бандиты Бочки стремились сохранить — всё держалось на своде правил, сокращённых до неброского «рви-режь-стреляй».       Но его вытащили из того света. Его выхаживали.       Выхаживали слишком долго, чтобы убить. Слишком долго, чтобы дать умереть.       Сурмут фыркнул, точно тем самым желал сказать: «тоже об этом задумываюсь». Братья Зинг и Бинг вторили ему, и лишь удерживающий остатки самообладания Селби каким-то чудесным образом находил силы не сорваться.       — Сурмут тебя бы с удовольствием закопал, и не один он, — презрительно выдохнул он, — но если бы мы начали валить всех, кто кому-то жизнь испортил, тут бы половина Гетто друг друга перебила. Когда слишком долго живёшь в таком дерьме, как тут, начинаешь делать странные вещи. Кто-то спасает котов, мы — тебя. Усёк?       Каз не удостоил его ответом.       Он не усёк. Это походило на прощение, но такие примитивные парадигмы человечности Бочке — и пусть они в Гетто, а не в Бочке — чужды.       Опрометью Каз осмотрел неровные голые стены. Кажется, раньше здания Гетто были складами, которые либо забросили работники, либо присвоили себе бездомные бандиты. Каз изучил эту местность не досконально, зная о нём из полученной от пауков информации, и он уж точно не думал, что однажды познакомится с ним так близко, да ещё и на практике.       Он ещё раз посмотрел на своих… кого? Новых товарищей по несчастью? Бывших врагов? Невольных союзников, у которых руки чесались плюнуть на все старания спасти ему жизнь и отправить его к чёрту на рога? Обездоленные, сбитые с толку, смотревшие на жизнь без всякой надежды обрести триумф, которым так грезил Каз в детстве. Подобие сердца в болевшей грудной клетке перебивалось с неумолимой скуки до негодования: неужели ни одному из них не пришла в голову мысль построить на пепелище что-то новое?       «Если бы я мыслил как они, — пронеслось в мыслях, минуя прискорбное «после смерти Джорди», — то давно бы уже умер».       Ему хотелось пристыдить тех, кому стыд давно неведом. Отобрать остатки у тех, у кого и подавно ничего не осталось, и от этого внутри сразу начинало скоблить собственное беспомощное неистовство. Ему не за что зацепиться, но отстранённый взгляд всё равно падал к израненным ногам и старым, выцветшим рубцам.       И он таким станет, если не возьмёт себя в руки.       Иначе снова окажется тем мальчиком, который первые годы жался в норе для бездомных, чтобы, нет-нет, да не коснуться ни одной живой твари рядом, и который считал за небесное благословение возможность пережить голодную кеттердамскую зиму в тюрьме для малолетних.       — Раз мы всё уяснили, — сухо подвёл итоги Селби, — добро пожаловать в новый дом. Из бочки без крышки не пить, — там может быть что угодно — еду из общего котла не воровать, и если на тебя свалится крыша — ну, значит, такова судьба. Пройтись хочешь?       Каз покачал головой.       — Обойдусь, — отрешенно ответил он, пытаясь звучать безразлично. — Или позже.       Селби пожал плечами.       — Как знаешь, — прозвучало просто, и бывший бандит махнул в сторону ветхой тумбочки рядом с кроватью. — Твой обед на сегодня. Привыкай к новым условиям как можно быстрее, чтобы Бочка не показалась тебе раем.       И, больше не проронив ничего, Селби коротко выдохнул, будто сбрасывал с себя весь груз разговора. Он развернулся к остальным и поднял руку в резком, отрывистом жесте, который нельзя было принять ни за что больше, кроме как повеление выйти из комнаты. Зинг и Бинг, языкатые, но послушные наравне с ещё не выдрессированными щенками, поплелись к выходу, перешёптываясь тише, чем раньше. Сурмут метнул в Каза последний мрачный взгляд, точно всё ещё сомневаясь в рациональности их решения оставить его при себе, но всё равно молчаливо прошествовал за близнецами.       Селби дождался, пока они пройдут порог, и только тогда, украдкой скользнув оценивающим взором по Казу, вышел последним, притворив дверь ровно настолько, чтобы отделить его от остальных.       Каз остался в полном одиночестве, но другого расклада он бы всё равно не пожелал. Собственные мысли, гнетущие и обречённые, и то лучше столь сомнительной компании.       «К чёрту всех!» — сорвалось с него, когда в чертогах сознания собрались воедино картины ночи, в которую Лютгер стоял, прикрывая собой луну и со злорадством лицезря, как его выбрасывали в грязный канал.       Ощутив, как желудок стянуло в узел, Каз не глядя повернулся к лежавшей на тумбочке миске и жадно отхлебнул содержимое. Тут же и закашлялся: он вышел из комы не так давно и процесс глотания всё ещё не восстановлен до конца, но часть не хитрого обеда таки скользнула по горлу тёплым редким потоком.       Какой-то безвкусный нежирный бульон, которому адски не хватало горсти соли.       «Бывало и хуже», — мысленно успокоил себя кашляющий в кулак Каз. В детстве, пытаясь выжить в Кеттердаме без помощи взрослых и ещё не научившись филигранному воровству, он питался любой найденной дрянью, которую можно было прожевать и проглотить. Как-то раз на очередной вылазке Каз нашёл своё досье, не обновлявшееся со времён его последнего заключения в тюрьме для малолеток. От него тогда не укрылось: что-то в Инеж разбилось, когда она вычитала, что в двенадцать он весил едва ли не вдвое меньше, чем другие дети в таком возрасте.       Теперь Каз снова тот ребёнок. Тот мальчик, который разочаровался бы, узнав, что его мучения окупились на столь короткий срок и в один день он снова окажется выброшен на улицу.       Мальчик, который уже знал, как быть взрослым. Которому уже не надо этому учиться.       Мальчик, чьё сердце горело местью.       Четыре года назад Пекка Роллинс ответил ему за мёртвого брата, Баржу Жнеца и каждый день, который Каз провёл в страданиях от его лжи. Лютгер не будет исключением, и он в один миг встанет перед законным боссом Бочки на колени, разве что просто исчезнуть Каз ему не позволит.       «Мне семнадцать, и я давно хочу стать таким же, каким прославил себя Грязные Руки».       Наивная вера Трэвиса в им же придуманную иллюзию воссоздала целую вереницу проблем, которых Каз не хотел и не просил. Тот мог сколько угодно повторять его манеры и жесты, мог искать символичность в том, чтобы забрать Бочку в те же злополучные семнадцать, но он не Каз. Он никогда им не станет.       Быть может, Лютгер бы понял это, узнав, что Грязными Руками двигала не жажда власти, а детское нежелание умирать в пыльных закутках чужого города.       Каз выйдет на свет. Не сегодня и не завтра, возможно, и не через месяц, но одним промозглым днём Бочка снова встретит своего короля, а грязная брусчатка окрасится в кровь того, кто пытался отобрать её. Одним промозглым днём остальные бандиты узрят и осознают по-настоящему, кто такой Каз Бреккер.       Но сегодня, в злополучное ненавистное сегодня, он вынужден сидеть в тени и зализывать раны, чтобы научиться хотя бы стоять на ногах.       Приложив все усилия, Каз схватился за спинку кровати и встал. Одного взмаха протезом, чтобы заехать стопором по роже Сурмута, хватило, чтобы отобрать у него почти все силы, но ему не впервой быть в таком состоянии. Он привыкнет, он научится, и то, что тупой деревянный кол пошатывался, когда Каз пытался ровно встать на него, не показатель. Всего лишь временное неудобство, которое он преодолеет, потому что другого выхода у него все едино не было.       Каз выдохнул, ощущая, как косилась правая нога (или же то, что от неё осталось).       Сморщившись, он посмотрел на совсем не мягкий пол и представил, сколько раз ему придётся за одно только сегодня упасть на него.       С этой мыслью Каз сделал первый шаг вперёд.