Короли и бродяги

Сурмут

      …Прошло столько месяцев с того дня, как он в последний раз здесь был. Больше года, как Сурмут отрешился от этого мира, к которому привык, но который больше не был тем, каким он его помнил. Бочка в самом деле не изменилась, и унылая серость первых зданий, мелькавших у Кройтбриджа, полностью соответствовала его настроению. Следом же его встречал резкий контраст: кислотные колориты одёжек, кичившиеся дешёвой дороговизной — ох уж эти оксюмороны Бочки! — игорные дома и бордели, иностранный говор шуханских и равкианских туристов, ещё не понявших, что их карманы давно обчистили.       Челюсть Сурмута застыла в напряжённо-угрюмом состоянии. Рыжие волосы спутались, поредели со временем, будто ему пришлось постареть лет этак на пять, и он тряхнул ими, как и пухом бакенбардов, венчавшим исхудавшие щёки.       Людской поток шёл по кем-то безмолвно надиктованной тропе, сливаясь в непосильно-яркий монолит, не замечая его. Сурмут тоже шёл по дороге, которую кто-то мысленно ему зачитывал, но шёл он противоположно толпе. Куда-то, где его не ждали, куда-то, где ему делать нечего, но он всё упорно шествовал по родным и чужим землям. Узнавая и не узнавая. Отчаянно и жадно вспоминая и в то же время — желая отречься от этих воспоминаний, не помнить ничего, не теребить себе ни душу, ни глаза, которые видели всё слишком отчётливо, хотя ничего из случившегося больше не было.       Сурмут обошёл вереницы игорных домов, миновал ватагу людей.       Теперь он был в Крышке: в захудалом районе, где меньше туристических забав и подростков, спешащих продать свои тело и девственность на улице.       Дома здесь выглядели беднее, чем в той части Кеттердама, что таилась за Гудмедбриджем. Казалось, что они придерживали друг друга, как пьяные побратимы, ставшие один другому поддержкой в страшном похмелье. Скривившиеся, согбенные — одним своим видом они вопили о том, как запущена эта территория.       Все, кроме одного дома, стоявшего чересчур ровно для Бочки.       И он остановился, чтобы поднять голову и осмотреть его, удивиться, что такое презентабельное сооружение, не являвшееся ни борделем, ни казино, могло располагаться в Крыше.       — Давно не видел тебя, Сурмут.       Сурмут резко опустил голову, чтобы увидеть хозяина как голоса, так и смешка.       И не изумился, — ну, может немного — увидев выходящего на крыльцо Селби.       Чуть постаревшего Селби, но выглядевшего куда здоровее, чем когда Сурмут видел его в последний раз. Вороные волосы стали гуще, а руки, выглядевшие болезненно-худыми в Гетто, обрели прежнюю бандитскую силу. Даже глаза, ранее потускневшие, отныне горели огнём, которого Сурмуту ещё ни разу не доводилось в них видеть.       Наверное, он сам выглядел довольно ущербно в сравнении с Селби.       — Взаимно, — вместо приветствий произнёс Сурмут, не двинувшись ни на шаг. — Вижу, новая банда Бреккера здравствует и процветает.       — Мы и правда теперь ведущая группировка Бочки. Остальные нас побаиваются. Мой бывший генерал даже пытается обходить меня стороной, лишь бы не попасться под горячую руку Каза, — усмехнулся довольный своим положением Селби, как вдруг что-то в его улыбке стало грустным, слегка тоскливым. — Ты бы прижился тут, Сурмут.       Сурмут раздражённо закатил глаза.       — Я и так не хвораю, — буркнул он, попытавшись защититься.       — Дело не в этом, — беззлобно возразил Селби. — Грошовым Львам… тем, кто был Грошовыми Львами, нравится здесь. Нравится видеть в Казе нового лидера. Уверен, и ты бы нашёл себе в этом доме место.       — У меня есть место, и оно не здесь. Где угодно, но не тут, — отрицал Сурмут услышанное.       Предложение заманчивое — отложить свою жизнь скитальца, получить кров и еду, имя, которое снова примутся бояться в округе, но это всё будет не его.       Он слишком привык презирать Бреккера, чтобы примкнуть к нему, назвать своим боссом, когда ещё живы воспоминания о том, как по его вине ему пришлось ступить к Гетто. Он привык к тому, что виновником всех его бед был Грязные Руки.       Сурмут смог отыскать ему оправдания. Он смог выслушать крупицу того, что возродило вражду между Казом и Роллинсом.       Он смог произнести слова сожаления, услышав о его брате.       Удивительно: ни один другой из Грошовых Львов не смог пойти на такие поступки, но, в отличие от него, они были не прочь очутиться под крылом Каза.       — Я всё равно надеялся, что ты вернёшься, — вздохнув, сумрачно сознался Селби. — Думал, что и ты найдёшь себе здесь дом. Ты выглядишь не очень даже в сравнении с тем, каким ты был, когда мы виделись в последний раз.       — Я не нуждался в твоей оценке, — проворчал Сурмут, тряхнув копной рыжих бакенбардов.       — Нет, правда, — ответил он, оглядывая старого друга чуть внимательнее, даже сделал шаг, переступив одну ступеньку. — Ты выглядишь так, будто устал от всего. Совсем не как человек, который нашёл своё место.       — Какая разница? Меня всё устраивает, а это главное, — дёрнул плечом Сурмут, равнодушно рассматривая бандита. В отличие от него, Селби им снова был, и новые пистолеты на кобуре это только подтверждали. — Знаешь, я не осуждаю вас за то, что почти все увидели в Бреккере спасителя и побежали за ним в Бочку, высунув языки.       — Разве есть, за что нас осуждать? — просто спросил Селби, без намёка на возмущение.       А в самом деле, было ли, за что осуждать? Даже если отмести Грошовых Львов, променявших свою преданность Пекке на удобное ложе в апартаментах, которые построил для них повинный в падении банды Грязные Руки — то мог ли Сурмут винить геттовцев за желание жить?       Но ведь и он хотел жить. Он правда хотел.       И не признал в Бреккере предводителя, когда пришло время строиться в банду.       — Есть только, что спрашивать, — чуть спокойнее сказал Сурмут, воззрившись на приятеля уставшими серыми глазами. — Как там Зинг и Бинг?       — Отлично, — добродушно похвалился обстановкой Селби. — Зинг теперь кто-то вроде правой руки Бреккера. Или это Бинг. Бинг стал одним из крупье в игорном доме. Или это Зинг.       Сурмут медленно кивнул, внимая услышанному.       — А Маршал? — серьёзнее спросил он.       — Занимается заказами выпивки в новом «Клубе Воронов».       — Микко?       — Вышибала. Как и Брут с Фалденом.       — А ты?       — А я просто красивый.       — Нет, ты просто долбаный хвастун, — фыркнул Сурмут с насмешкой, уступив своему приевшемуся чопорному характеру. — Иногда мне не верится, что всё Гетто оказалось здесь, по сути, из-за тебя. Это же ты тогда верещал, чтобы мы перетащили Каза к нам, а не оставили его гнить дальше в канале.       Селби улыбнулся чуть шире, но синие глаза бандита сверкнули лукавством.       — Я давно хотел покинуть Гетто и вернуться в Бочку, а полудохлый и известный своими аферами Каз Бреккер на дороге у тебя не всегда валяется.       Сурмут дрогнул, точно его вероломно хлестнули по лицу. Неверие намертво запечаталось в глазах, в мимике, в всклокоченных рыжих лохмах, украшающих щёки.       «Мы не просто вытащили его из канала. Мы ухаживали за ним чуть больше года, пока он был в коме. Какой в этом смысл?»       «Какой был в этом смысл, Селби?»       — Так ты… — начал он и запнулся, ухватившись за прытко ускользавшую от него правду. — Ты знал, что Бреккер если и вернётся в Бочку, то не один. Ты знал, что Гетто вернётся вместе с ним и станет одной бандой.       — Ну-у-у, настолько глубоко я не мог знать, но ты, в общем-то, прав, — легко подтвердил Селби его догадку.       — Это была часть твоего плана.       — Ага.       — Ты помог Бреккеру, чтобы потом он помог тебе.       — Мы были нужны ему, а он был нужен нам, — подчеркнул Селби, как самый обыкновенный факт. — Да, считай, что это часть моего грандиозного плана возвращения обратно в Бочку. Каз нужен был нам, чтобы сбежать из этой нищеты туда, откуда нас выгнали, а мы были нужны ему, чтобы у него снова появилась банда вместо той, которая была уничтожена. Считай это выгодной сделкой. Ты хоть и каэлец, но отлично ведь знаешь керчийский нрав.       Конечно, Сурмут знал: он прожил всю жизнь в Керчии, мыкаясь из одного города в другой, пока не встретил Роллинса и не набил коронованного льва на своём предплечье.       Так почему же он видел что-то невероятное в истине, которую раскрыл ему Селби?       — Интересно, — протянул Сурмут, разглядывая застывший в сумраке грядущей вечерней синевы очертания старого друга, — как бы Бреккер отреагировал, узнав, что ты использовал его для своей выгоды?       — О, поверь, я бы не стал строить из себя обиженного.       Селби отшагнул в сторону и оглянулся, услышав скрежет босса. Сурмут же встретил его немо, не выказав ни радости, ни враждебности, ни ошеломления.       Каз Бреккер вышел хромой поступью, как привык. Опирался он больше не на ту деревяшку, которую выдали ему в Гетто, а на свинцовую клюку, насилу отличающуюся от той, которую Грязные Руки носил с собой ещё до нападения Бродяг. Самым большим изменениям, однако, подверглась его нога, или же то, что мелькало под ней: вместо той грубой колоды, натирающей культю, теперь её обхватывала искусно выточенная голень из тёмного дерева, лёгкая и полая внутри.       Этот протез определённо подходил ему.       — Не ожидал, что мы снова встретимся, Сурмут, — бесцветно поприветствовал его Каз.       — Тоже не думал, что этот день настанет, — в тон ему ответил Сурмут, не ощутивший абсолютно ничего от этой встречи. Даже того былого, сроднившегося с ним вихря чёрного неистовства.       — Ты неожиданно исчез после того, как жители Гетто убили остаток Бродяг, — констатировал он флегматично.       — Ждал от меня поклона? — без ожидаемого от него вызова спросил Сурмут. — Или какого-нибудь элегантного реверанса в честь твоего возвращения в Бочку?       — Нет, — с наигранным удивлением ответил Каз. — Просто думал о том, что могло послужить причиной, хотя, кажется, я всегда знал её. Глупо было полагать, что ты решишь присоединиться к новой банде. Где же ты живёшь сейчас?       — Везде, где можно обжиться. Иногда даже возвращаюсь в Гетто, — хмыкнул он. — Видел, не все захотели пойти за тобой. Кто-то остался, побоявшись вернуться в Бочку.       — Возможно, я не тот лидер, который им нужен.       — Они часто говорят о тебе, — произнёс Сурмут так, точно его реплика являла собой возражение, вырвавшееся из него само собой. — Они дали тебе имя.       — Имя? — изогнул бровь Каз. — И какое же?       Сурмут подавил выдох.       Тихий, как из глубины колодца.       Ему самому он показался оглушительным.       — Король Гетто, — изрёк Сурмут мертвецки спокойно.       Пальцы Каза глухо забарабанили по навершию трости, и что-то живое, такое чуждое ему сверкнуло в глазах, являвших собой сплошную тьму. Что-то, что в глазах Грязных Рук практически невозможно было уловить.       Что это было? Удивление? Признательность? Благодарность?       Сурмут мысленно отчеканил, что это невозможно. В Бочке не благодарили за уважение.       — Рад знать, что меня помнят, — только и произнёс Каз так, что ему стало невдомёк, какие эмоции скрывались за той репликой.       — Что насчёт Отбросов? — спросил Сурмут, не интересовавшийся за миновавший год делами Бочки. Более того, он обходил стороной эту территорию, не желая слушать вести, которые могли принести отсюда люди.       — Отбросов больше нет, — стыло отрезал Каз, сразу словив на себе вопросительный взгляд собеседника. — Как и Портовых Лезвий, как и Псов Харли, Чёрных Пик, Обломщиков, Грошовых Львов и других, кто оказался здесь. Есть банда, которая носит разные татуировки, но связана одним именем.       — И как тогда вы себя теперь называете?       Каз чуть приосанился, неотрывно глядя на него.       — Призраки Гетто, — наконец озвучил он.       Сурмут цыкнул, закатив глаза.       — Как оригинально.       — Это была идея банды, — преспокойно защитился Каз от его колкости.       — Ну да, идеей банды было назваться в честь твоей девушки, — съязвил Сурмут.       Селби прыснул со ступенек, да так громко, что нечаянно спугнул какую-то бродячую кошку, шнырявшую неподалёку от их крыльца. Тут же и отвернулся, кашлянув и сделав вид, будто подавился воздухом.       Каз даже не моргнул.       — Завидуешь? — безразлично вопросил он.       — Твоей трости разве что, — брякнул Сурмут в ответ.       — Тогда тебе придётся найти собственную, а перед этим сломать себе ногу. Со вторым могу даже помочь в честь долгого знакомства, — невозмутимо бросил Каз.       Сурмут хотел было ответить, язвительно и привычно, но слова — так неожиданно — не пришли, не прозвучали в голове. Вместо этого он молчаливо стоял и воочию лицезрел человека, которого столько лет упрямо ненавидел, винил, проклинал. Теперь же, капнув чуть глубже, Сурмут видел перед собой лишь строптивого калеку с акульими глазами, собравшего вокруг себя целое мироздание из руин чужих сокрушённых империй.       Это было почти оскорбительно, что жизнь привела его к такой оказии — стоять напротив него голодранцем, не имеющим собственной крыши над головой.       — Всё ещё любишь, чтобы последнее слово оставалось за тобой? — устало обратился к нему Сурмут после недолгого молчания, отведённого на очередную рефлексию.       — Нет. Просто у остальных редко бывает, что сказать. Это даже скучно, — признался Каз.       Сурмут невесело усмехнулся.       Когда-то напыщенные речи Бреккера непременно разожгли бы в нём ярость. В это же мгновение они, напротив, только напомнили, как на самом деле давно всё это случилось, как давно пустили в странствие цепь невероятных событий, которая привела их всех к… этому.       Как давно он сам был тем человеком, что жил одной хронической злостью.       — Ладно, Бреккер, — смирившись, выдохнул Сурмут. — Живи дальше.       Каз чуть изогнул бровь, будто услышал нечто занятное.       — Именно этим я и собираюсь заняться, — убеждающим тоном проговорил Бреккер.       — Уверен, ты собирался этим заняться и тогда, когда тебя ещё не вышвырнули в канал на потеху Селби, — издал лукавый смешок Сурмут.       — Непредвиденные обстоятельства. Всякое бывает.       — Твоя отрезанная нога, наверное, думает совсем иначе, — подметил он, снова мазнув изучающим взглядом по новому протезу.       — Ей всё равно, — пожал плечами Каз, точно его оторванная конечность была темой будничной, — она давно переварилась в желудках собак.       «Гезен, этого парня не переспоришь», — с усталой обречённостью обратился Сурмут к местному божеству. — Смотри, чтобы и вторую такая участь не постигла. Сегодня ты великий босс, завтра тоже, а на третий день, может, сюда припрётся второй Лютгер, который захочет скинуть тебя с места. Не рассчитывай, что тогда я прибегу спасать твою тушку, если вдруг увижу её, плавающей по каналу, — хмыкнул он.       Стеклянные глаза Каза всё глядели на него, и сам он чуть приподнял подбородок, как если бы принял прозвучавший в его словах практически неуловимый вызов.       Сурмут знал: их с Бреккером отношения нельзя никак прозвать.       Не было дружбы, но и дефиниция вражды казалась совсем не подходящей. Было лишь призрачное понимание, было колеблющееся смирение с тем, что чему-то суждено было случиться даже во вред одному из них. Вопреки тому, что в некоторых играх пострадает тот, кто не имел к трагедии никакого участия.       Пекка убил брата Каза. Спустя семь лет Бреккер избавил Бочку от Пекки.       И в этой войне пострадал Сурмут, лишившийся дома и идеалов: он навеки останется безродной тенью, преданной Роллинсу, пускай и не сможет смотреть на него с теми рабскими верностью и уважением, как раньше.       — Буду иметь в виду, — ровно проскрежетал Каз, прерывая поток его раздумий.       А после, больше не произнеся ничего, развернулся и вернулся обратно в дом. Поступью хромой, доказывающей: пускай протез ему и подходил, Каз к нему не успел ещё привыкнуть.       Его сухопарая фигура исчезла во тьме коридора.       Селби вздохнул, подходя, чтобы закрыть дверь.       Они снова остались вдвоём: Селби и Сурмут. Как раньше, как в Гетто.       Теперь их отделяли ветвившиеся по разные стороны пути и звания.       — Куда ты пойдёшь? — помолчав недолго, точно обдумывая вопрос, обратился к нему Селби, как если бы ему по-настоящему важно было знать это.       Но вопрос хороший, как ни глянь. Сурмут задавал его себе почти каждый день, всегда отвечая: «посмотрим». Кеттердам — вся Керчия! — был таким большим, что каждый угол мог зваться его домом. Так отчего ему тогда зваться бездомным?       — Пока не придумал, — честно ответил Сурмут в чахлую тишину Крышки.       Не проронив ни слова больше, он медленно развернулся, чтобы отшагнуть и уйти своей дорогой. И плевать, что их такое бесчисленное количество, отчего в глазах то и дело двоилось: он найдёт себе одну, самую подходящую, а остальные оставит на потом.       Сурмута остановил только голос Селби, исцарапавший затылок не хуже наждака:       — Приходи сюда хоть иногда.       Обыкновенная просьба. И в то же время — что-то, что выше его сил.       Сурмут так и не повернулся. Так и не посмотрел на него.       Вздохнул, громко и тягостно, словно норовя сбросить в себя неведомое бремя.       — Не думаю, что я когда-нибудь ещё вернусь, — пробормотал Сурмут, не став даровать старому другу ложных, фантомных надежд, которые время и осознание безжалостно вырвали бы из его рук.       Хотелось исчезнуть. Хотелось столько всего, но в тот же час — ничего.       Просто расщепиться. Просто перестать существовать, когда собственная плоть — не более, чем примитивная оболочка, которую приходилось влачить по всему Кеттердаму.       — Уверен, недавно ты ещё не думал, что когда-нибудь окажешься здесь, — простодушно произнёс Селби.       Сурмут не ответил, так и стоя на расстоянии от крыльца, не в силах посмотреть на него снова. Не в силах видеть то, насколько изменился весь тщательно — и заново — построенный и привычный ему мир, который снова изменился под влиянием Бреккера.       Сурмут повернулся тогда, когда дверь закрылась.       Селби за ним больше не было. Его приветствовала холодная пустота, и ему думалось: а не привиделось ли всё это? Не были ли Селби и Каз призраками рассудка, тронувшегося от беспрестанных скитаний?       Сурмут больше не задавал себе вопросов, слишком хорошая зная: что так, что этак, а он всё равно не найдёт на них ответов. Он нерасторопно прошагал обратной тропой, по пути подняв глаза и воззрившись на звёзды, искрившиеся кипенно-белым скопищем на небе Бочки. Быть может, он видел их в последний раз, и с этой минуты земля, по которой Сурмут неспешно бродил, навсегда останется воспоминанием.       Стылый ветер дунул издалека, прытко прошмыгнув неосязаемой стеной между скитальцем и домом, в котором ему никогда и ни за что не будет места.       Звёзды перемигивались, взирая на всё со своей высоты.       Силуэт Сурмута исчезал среди неровных стен домов, стоявших в Бочке.       Возможно, в последний раз.