Короли и бродяги

Каз

      Труп Лютгера и бывших Отбросов он узрел сразу, как геттовцы расступились. Растоптанный последствиями своих гордыни и безрассудства, главный узурпатор выглядел до простого жалко. Изодранный в клочья, облитый кровавым сангином и с кляксами аметистовых гематом на коже, обнажённой среди разорванной ткани одежды — от того Трэвиса, которым Каз помнил его, не осталось практически ничего, кроме имени.       Даже от того надменного, уверенного в себе мальчишки, что так силился копировать его манеру общения в день их встречи в Бирже — и того не осталось. Всё исчезло в пыли и наваждении тягостей, которых Трэвис не осилил.       Каз посмотрел на убитых Бродяг, которые когда-то звались Отбросами, и не почувствовал ничего, кроме невесомого укола досады. Чуть сморщился, когда разобрал на предплечье Майло озлобленного, обнажившего чернильный оскал добермана. На том месте, где когда-то была татуировка умирающего от жажды ворона с полупустым кубком. Они срезали своих птиц, только им подвернулась возможность уйти к другому. Они предали все свои идеологии, ушли, наставили оружие на своих, а потом назвали боссом его, только увидев в ватаге геттовцев.       «Как жаль, что я слишком нуждался в вас тогда», — безразлично хмыкнул Каз, вспомнив те дни и ночи, когда он сам был ещё семнадцатилетним юнцом, вынужденным прятаться от ищеек Яна Ван Эка.       Майло, Битл, Сигер, Вариан, Красный Феликс — они уже предали его один раз. Ещё в те дни, когда Каз носил звание лейтенанта: довольно они следовали за полупьяным Хаскелем, который безропотно маршировал за Пеккой Роллинсом. Они поверили словам блаженных гордецов и поспешили выломать ему кости, ещё не разобравшись в ситуации. Были ведь те, которые не вняли россказням политиков. Были те, что отреклись от услышанного, не посмели пойти против него.       Но Каз тогда слишком нуждался в людях, чтобы лелеять бессмысленные обиды.       И это стоило жизни остальной банды.       — Итак, — тихо проговорила Инеж, бесшумно подойдя к нему, встав рядом и безэмоционально посмотрев на пятёрку добитых предателей. — Что будем делать теперь?       Каз повернулся к ней. Инеж обернула к нему глаза, в это время суток окрасившиеся с черничного в землисто-коричневый.       Выждав, он осмотрел жителей Гетто, давно ожидавших, когда новый главарь поведёт их в Бочку. То, при имени чего они упёрто брыкались, спешили выставить рога и засмеять, а теперь жаждали вернуть своё, вернуть место, из которых их когда-то вышвырнули.       Сегодня они доказали ему свою верность.       Пришло время Каза выполнять свои обещания.       — Думаю, сейчас самый подходящий момент вернуться в Бочку, — усмехнулся он, и жители Гетто восторженно загалдели, разражаясь криками оваций.       Маршал, Торн, Брут и ещё несколько геттовцев понеслись к карете. Остальные поспешили пробраться по пути, что вёл их прочь из Гетто, прочь из земель, которые весомую часть времени ассоциировались у людей со скорой гибелью.       Ксаро побежал за ними. С ними и Джеспер.       Каз указал Инеж следовать за ним, и они умчались по знакомой тропе, возможно, уже в последний раз, чтобы в долгих километрах от Гетто вернуть то, что у него забрали.       В конце концов, дело осталось за малым: прикончить оставшихся Бродяг.

* * *

      Кройтбридж чуть было не разломился под тяжестью вереницы бандитов, державших путь в Бочку. Бочку, которую совсем скоро охватил гомон неровной схватки и взбудораженных возгласов тех, кто не понимал, что происходило, отчего гиблая территория вдруг разразилась таким невыносимым шумом.       Куда больше Каза интересовали крики ужаса.       Оставшихся Бродяг найти оказалось не сложно: всего-то довериться знаниям Инеж и Ксаро, которые проводили разведки и выяснили, какие здания Трэвис успел ещё присвоить. Разглядев вдали мчавшиеся к ним тени, группка подростков заверещала в оторопи, поспешила разбежаться и спасти шкуры, но геттовцы быстро нагнали их. То и давкой или дракой нельзя было назвать: их было совсем немного, и на фоне кончины Трэвиса в их смерти не было ничего эпичного. Они оказались обыкновенной кучкой беспризорных сопляков, косивших под бандитов, и жители Гетто на их фоне казались рослыми, всесильными преступниками.       Их разорвали быстро, и только утонул в немоте последний крик боли, как история, длившаяся полтора года, подошла к своему финалу.       Хромых Бродяг больше не было.       Последний представитель этой группировки испустил кульминационный вздох, и геттовцы, словно не веря в явь, принялись оглядываться по сторонам.       — Нифига! Я снова в Бочке!       — Никогда не думал, что скажу это, но я скучал по этому ублюдскому месту!       — Чувствую себя так, будто домой вернулся!       Каз и сам прошмыгнул взглядом по местности, жадно охватывая каждую деталь, подмечая новшества и охватывая оставшееся нетронутым. Большую часть времени он пробыл в коме, ничего не понимая, не чувствуя, но казалось, что прошли тысячелетия с той ночи, когда он был здесь в последний раз.       Геттовцы по большей части избегали Бочку, выходя на вылазки за деньгами, но среди них наверняка находились и смельчаки, что зашли на территорию, из которой их когда-то выгнали. И Каз понимал их неверие, понимал этот восторг, пускай он сам был на этой земле не так уж и давно, скрываясь от чужих глаз под мутной тряпицей. Ступить сюда, не прячась, не боясь больше, что у шеи вот-вот очутится чей-то нож — это совершенно иное сказание, другое чувство, для которого существовало непомерное множество и в то же время совсем никаких слов.       Он что-то пробормотал, ткнув кончиком трости по трупу одного из Бродяг. Каз не помнил его, да и выглядел тот меньше, каким-то нескладным и будто очутившимся в этой своре случайно.       Он тут же вспомнил, как Ксаро оповестил, что Лютгер набирал в банду людей из уничтоженных группировок.       «Жаль его, — но вопреки мысли этой в собственном голосе не прозвучало ни намёка на сочувствие. — Мог бы жить дольше. Или сбежать, когда была возможность».       Каз оторвал взгляд от размазни, оставленной из последних Бродяг, и посмотрел на целую ораву из бандитов, спустя столько лет вернувшихся в свой старый дом. Новые люди, новая банда. Лишь несколько из них — те, что остались верны воронам на своих предплечьях — напоминали ему, что когда-то он был Отбросом, и то они в это время сидели в особняке Ван Эка.       Каз представил, как они примутся ликовать, услышав, что враг повержен.       — Ксаро! — зычно позвал он, когда заминка затянулась, а в головах каждого, без сомнений, созрел резонный вопрос: что же теперь?       — Да? — поспешил откликнуться сулиец, изящно вынырнув из толчеи и оказавшись прямо перед ним.       — Спрашиваю тебя в первый и последний раз: хочешь уйти или остаться? — тоном, не требующим необдуманных решений, напрямую спросил Каз.       Ксаро не стал долго раздумывать.       — Мне идти особо некуда, — хмыкнул он, омрачившись, и было в его словах что-то само собой разумеющееся: куда мог податься сулийский подросток, надеявшийся не попасться на пути работорговцев? — Я останусь. Стану твоим вторым пауком. Думаю, в отличие от Трэвиса, ты не станешь гнаться за мной с ножом.       Каз одобрительно кивнул, получив его ответ.       — Тогда вот тебе первое задание: обойди все банды, чьи люди сейчас здесь. Портовые Лезвия, Псы Харли, Чёрные Пики — всех. Скажи их боссам, что Грязные Руки хочет встречи с ними сегодняшней ночью.       — Место встречи Биржа, — уверенно подчеркнул Ксаро, вспомнив, что боссы и лейтенанты привыкли проводить переговоры именно на Бирже.       — Нет, — покачав головой, отрезал Каз, тут же словив удивлённый взор паука. — Биржа будет слишком тесной для… нас всех. Да, всех, — заострил он внимание Ксаро на последнем слове. — Мы встретимся на Пятой гавани, когда пробьёт второй удар колокола. Жители Гетто пойдут со мной, чтобы их бывшие генералы увидели тех, кого они когда-то выгнали. Чтобы знали, кого им придётся бояться, потому что мои бандиты больше не будут ходить по Бочке так, будто их сейчас же прикончат.       — Да-а-а-а! — согласно завопили геттовцы.       — Да, встретимся с нашими бывшими генералами!       — Пусть знают, кого потеряли!       — Ещё поручения? — донёсся голос Ксаро сквозь сплетение сотен других голосов.       — Как закончишь, возвращайся в Клоккенштрат. Там есть пристанище, куда я могу пристроить тебя с частью жителей Гетто. Клёпки больше нет, — напомнил Каз, оглянув свою новую банду и отметив, что старая Клёпка всё равно была бы слишком мала для них всех, — поэтому будем жить кто-где. У Отбросов ещё остались убежища, которые не забрали Бродяги, и можно взять то, что успели отобрать они. Вы за такой вариант? Или хотите вернуться в Гетто, пока не построят новую Клёпку?       — Это будет долго, — вышел вперёд Маршал, задумавшись. — Для такой оравы строить будут не меньше полугода, да ещё и денег найти надо.       — О, за деньги вам беспокоиться не стоит, — беспечно подметил Каз.       — Я за то, чтобы остаться в Бочке! — высунулся из толпы Микко. — Хочу помаячить перед глазами своей бывшей банды. Надеюсь, генерал или лейтенант тоже увидят.       — И я останусь, — уверенно произнёс Бинг.       — В Гетто мы почти устроились, но в Бочке надо вернуть себе имя, которое забрали у нас наши боссы, — фыркнул кто-то, явственно предвкушая незабываемую реакцию генерала, который выгнал его из банды много лет назад.       Каз безмолвно кивнул.       — Тогда идёмте за мной, — преспокойно заявил он, двинувшись в противоположное направление и услышав, как толчея двинулась за ним. — Я найду дом вам всем. Думаю, трёх тайников будет достаточно.       Каз ещё раз оглянул их, высекая в мыслях, что отныне геттовцы — самая большая банда Бочки. Одни Грошовые Львы, о которых Пекка напрочь позабыл после своего побега, — лишь прихватил тех, которые оказались с ним в день аукциона — могли, собравшись, стать целой группировкой. Если добавить их к общему количеству жителей Гетто, то под протекцией Каза теперь семьдесят два человека. Прибавить к ним девятерых Отбросов, — и это ещё не ясно, дадут ли знать о себе Ротти или Билли Джин — то уже восемьдесят один.       Отбросов было втрое меньше. В бандитских группировках больше тридцати человек никогда не бывало.       «Я справлюсь», — даже не отметил про себя, а скорее велел Каз, не смея и думать, что он не справится с таким заданием.       Он справится. Конечно, справится.       И поселив геттовцев уже в третьем убежище, мысленно решив, что всем хватило места, Каз убедился в этом сильнее. Он справлялся с задачами куда более мудрёными и изощрёнными, — взять хотя бы бойню с пятью людьми, когда протез всё резал по коже — так почему он не сможет взять руководство над этой ватагой?       Каз сделал глубокий вдох, вдыхая запахи Бочки. Тут же, кашлянув, и пожалел: ароматы здесь не поменялись. Гнилые овощи, немытые тела и прочее-прочее-прочее — Бочка не менялась, как и не ушли в никуда её гнилостные ароматы.       И это так странно, — та-а-а-ак странно — потому что ему, вопреки всему, нравилась эта нетронутая ничьими руками омерзительность. Нравилось, что время не избороздило эти места изменениями и не позволило никому их внести. Нравилось возвращаться в края, в которых он вырос в совсем другую личность, где перекроил себя заново и строил из осколков разбитого человека что-то новое, что могло стать оружием, а после — кем-то, кто сможет просто жить.       «И любить», — дополнил Каз, глядя на лоскут окрашивающегося в цвета заката неба, видневшегося за окном.       Инеж исчезла из виду во время расправы над оставшимися Бродягами. Исчезла так, как всегда умела это делать — дымкой, истлевшей так филигранно, что никто при всём желании не смог бы того узреть. Каз просто уловил в один миг, что не чувствовал её присутствия. Она была рядом секундой ранее, но мгновение спустя её не стало. Ему и смотреть не приходилось, чтобы то понять: он понимал, когда Инеж терялась среди крыш, когда переставала смотреть на него среди трущобных околотков.       От мысли о ней плечи Каза упали. В тот же миг, когда к нему подошла долговязая фигура Джеспера.       — Поверить не могу… — протянул Каз кисло, стоя вдали от геттовцев.       — В то, что ты вернулся? — дружелюбно усмехнулся стрелок, секундно повернувшись, чтобы и самому рассмотреть осколки заката. — Поверь, нам всем тоже это кажется миражом.       — Я не про это, — невозмутимо возразил Каз. — Я знал, что Клёпка и игорные дома сожгли. Я думал на кого угодно, вплоть до младших Бродяг, которые устроили бы пожар по глупости, но не на Инеж.       Вся недавняя задорность враз отпустила Джеспера, разжала руку, которой так преданно удерживала его. Улыбка превратилась в тонкую сжатую полосу, и даже перламутровые глаза, лишившись присущей им юношеской весёлости, выдавали теперь тихую скорбь.       — Не злись на неё, — вздохнув, тихомолком попросил он.       — Я и не злюсь, — процедил Каз, давно решивший, что лучше пусть его старания изъест смертоносная стихия, чем она окажется в чужих руках.       — Она сделала это после того самого случая. О котором я тебе рассказывал, — продолжил он, будто не поверив до конца его заверениям. — Лютгер умел потрепать нервы.       Умел. Каз и не отрицал.       Но факт оставался фактом: Инеж куда-то пропала, и его всё не отпускало беспокойство, что она могла принять слишком близко к сердцу его обескураженность от этой новости. Куда ему податься, чтобы найти её? К «Призраку», покачивающемуся на мелких волнах у Тереньела? К особняку Уайлена? Или же она и вовсе в здании Торгового совета, сбежавшая из бойни на встречу с ожидавшими её политиками?       Каз найдёт её, как только всё устаканится.       Прошло полтора года с того дня, как их разделили, и глупо было бы решить, что за это время не произошло ничего, что от него попытались бы скрыть.       — Если бы это был ты, — наконец заговорил Каз, — я бы свернул тебе шею.       — Не сомневаюсь, — весело ответил Джеспер.       — Откуда этот энтузиазм? Радуешься, что за поджог всё-таки взялась Инеж? — фыркнул он, сложив ладони на сгибе навершии чуждой ему трости.       — Всё может быть, — на вздохе выдал Джеспер, тряхнув копной мелких тёмных кудрей. — Я просто рад, что всё закончилось, что Трэвис сдох со своими шавками, что предатели ответили за всё, что ты наконец-то заберёшь обратно детский сад из выживших Отбросов.       Каз усмехнулся, завидев раздражённый взгляд стрелка.       — А мне казалось, что у тебя с ними всё складывается, — шепнул он в шум ищущих себе место геттовцев, принявшихся спорить, кому какой угол достанется и кто будет спать этой ночью на диване.       — Всё равно детский сад. Они называли меня Джессикой последние пару недель.       — Красивое имя. Чем тебе не угодило? — с деланной укоризной спросил Каз.       — Издевайся-издевайся, — махнул рукой Джеспер, шутливо нахмурившись. — Я всё это время следил за твоими головастиками, придумывал планы нападений и оставил Бродяг без заказанных товаров и пристанищ, но ты давай, можешь вместо благодарностей шутить надо мной.       — Я благодарен тебе, — запротестовал Каз, посерьёзнев, и Джеспер даже вздрогнул, не ожидавший такого. — Я благодарен за то, что ты сделал для меня и моей банды. Вернее, того, что от неё осталось. Я благодарен за то, что ты морально вырос и смог стать ответственным человеком, который поведёт за собой группу желторотых бандитов. Большое спасибо тебе от Грязных Рук, Джессика.       Джеспер тут же принял прежнее усталое выражение лица и закатил глаза.       — И на что я надеялся? — обречённо спросил он.       — Ну, Джессика, не строй из себя страдальца. Я ещё не привык видеть тебя настолько серьёзным, — усмехнулся Каз, медленным шагом отойдя от фыркнувшего стрелка.       Нет, он ошибался, утверждая в уме, что Бочку никак не затронуло его отсутствие. Места не изменились, стены остались те же, но люди — они другие. Лишь имена были те, какими Каз их помнил, но сами их носители порой только отдалённо напоминали тех, кого он столько лет знал.       Закатный оранжевый луч вальяжно стелился по деревянным стенам, окрашивая их в тёплый-коричный. Вечерний покой, который этим окрестностям чужд, стал ощутим особенно отчётливо, впервые будучи чем-то настолько родным. Геттовцы всё перемещались из одного угла в угол, разыскивая себе место поудобнее и что-то обговаривая, отчего голоса их сливались в общий гул. Осматривающий их Каз только сейчас заметил, что чего-то не хватало. Или кого-то.       Как оказалось, исчезла из поля его зрения не одна Инеж, и за всю эту перебранку ему удалось упустить ещё одного члена сопротивления.       — Селби, — негромко позвал Каз бывшего бандита из Портовых Лезвий, и тот тут же посмотрел на него из-под копны чёрных волос. — Где Сурмут?       Логично было спрашивать об этом у Селби. Чаще всего их с Сурмутом видели вдвоём, и если кому-то и должно быть известно, куда он делся, то именно Селби.       Но бандит, подойдя к нему, издал тихое задумчивое «хм-м».       — Я не видел его с того момента, как мы убили оставшихся Бродяг, — безрадостно поделился Селби своими наблюдениями. — Он мелькнул пару раз, я его точно видел. Не мог спутать с кем-то другим из Грошовых Львов. А потом исчез куда-то. Странно…       Каз нахмурил брови и набрал в лёгкие воздуха, цепко вглядевшись в геттовцев.       Уж не стоило ли ему опасаться, что Сурмут увидит в произошедшем изощрённый шанс отомстить за участь Грошовых Львов? Не стоило ли ему думать, что через пару суток он получит ещё один нож в спину, и история, когда-то начавшаяся с Бродяг, начнётся заново теперь уже с Сурмутом?       — Сомневаюсь, что мы его ещё увидим, — ровным тоном произнёс Селби.       Мутно-чёрные глаза Каза возвысились на соратника.       — Думаешь? — ничего не выражающим скрежетом уточнил он.       Селби снова хмыкнул.       — Да, знаешь, Сурмут, он… он не мститель, — заговорил он, рыская в поисках подходящих слов, чтобы дать точную характеристику пропавшему другу. — Он может таить злость, обиду. Может проклинать тебя, ёрничать. Но не мстить.       Каз холодно усмехнулся.       — Благородно звучит для бандита, — едко заключил он.       — Да брось, — насмешливо фыркнул Селби. — Всего лишь разумно, не больше. Ты же должен был заметить, Бреккер: в Бочке половина дохнет из-за того, что слишком долго смотрит назад. Пока один точит нож за старую обиду, другой уже забирает его койку, деньги и людей. Пять лет назад ты свалил его генерала. Сечёшь? — продолжил он, точно подталкивая его к какой-то мысли. — Тогда всем казалось: конец, мир перевернулся, главный босс найден. Через четыре года завалили уже тебя, и снова все решили, что всё, революция, анархия и прочая херня. А теперь ты стоишь здесь. Видишь?       Селби взмахнул рукой в изящном жесте.       — В Бочке ничто не держится в руках вечно: ни власть, ни страх, ни победа, — усмехнулся бандит.       — Что за философский нападок у тебя сегодня? — нарочито безмятежно осведомился Каз.       — Это правда, а не философия, — буднично ответил пожавший плечами Селби. — Сурмут понимает всё то, что я тебе сказал, и потому он ушёл. Он знает, что сегодня твой день. Завтра, может, чей-то ещё. Вдруг через час тебя вышвырнет ещё какой-то мимокрокодил в какой-нибудь новый канал? А если начать мстить каждому новому хозяину улицы, то жизни не хватит.       Речи Селби пронеслись по тиши без вызова едва ли не лениво, но легли на воздух очередной неподъёмной, тяжкой правдой.       Каз — в сотый раз за этот день, кажется — перевёл взгляд на толпу. На людей, которые ещё утром звались никем, а теперь нарекали себя его бандой. На стены, пережившие десятки таких же клятв. На пол, который наверняка впитал больше крови, чем воды.       Это было само собой разумеющимся — подумать, что Сурмут не захочет пойти за ним, что он скорее исчезнет, чем признает его своим боссом.       И всё равно необычно видеть геттовцев без него.       — И куда он ушёл? — спросил Каз после недолгой паузы.       Селби вздохнул с толикой тоски.       — Куда угодно, — прозвучало от него. — Может, к морю. Может, к порту. Может, он по пути в другой город, бредёт к Белендту. Один. Сурмут всегда любил исчезать раньше, чем место начинало рушиться. Он мне всегда казался своеобразным, ещё когда я был у Портовых Лезвий и видел его рядом с Роллинсом.       Своеобразным. Иного слова и не придумать.       Никто из Грошовых Львов не стал бы спасать его, пусть и против воли. Никто из Грошовых Львов не стал бы говорить с ним в попытках понять, что Каз Бреккер представлял из себя. Никто из них не произнёс бы слов сожалений за то, что сделал Пекка Роллинс с его братом.       Сурмут оказался единственным, кто отважился на всё это, и единственным из своей банды, кто не последовал за ним.       Каз взглянул в окно, на раскосые лучи, что омывали рыжим шафраном сколотые стены старых домов, вздымающихся над землёй Бочки.       — Возможно, он был прав, — подметил он вслух, точно обращаясь в пустошь своих мыслей.       Возможно, Сурмут и впрямь был прав.       Выигрывал в их игре не тот, кто дольше усидит на троне.       Выигрывал тот, кого трон не успел раздавить.

Ксаро

      Поручение Каза выполнить оказалось не так уж и сложно. Стоило Ксаро наведаться в лежбище Псов Харли и заявить, что ему нужно донести сообщение их лейтенанту или главарю, как один из бандитов уведомил его, что оба сейчас проводили досуг в «Купероме». До конца не было ясно, зачем, но он добавил, что остальные боссы тоже там. «Отмечали победу в некоем общем соглашении», — так он описал это, не сказав больше ничего.       «Джекпот», — мысленно ликовал Ксаро, снуя по зазубринам крыш Кеттердама.       Гам в «Купероме» стоял истинно-бандитский: неприлично-громкий хохот, плеск пива в громоздких стаканах, говор, в котором через слово выскакивали жаргон и нецензурщина.       Настоящая суть Бочки. В ней даже больше от Бочки, чем в игорных домах, которые Трэвис Лютгер больше года пытался вести вместо Каза и которые канули в пепле от пожара, созданном Призраком. Удивительно: ещё недавно Ксаро претила мысль о том, что ему придётся вернуться сюда снова, вновь вступить на территорию, в которой его чуть было не убил человек, которому он служил годами.       — Кхм! — кашлянул Ксаро, подойдя к столу боссов Бочки и привлекая их внимание к себе.       Один из главарей, шикнув, лениво завалился на спинку стула.       — Это ещё что за шпендрик? — в издёвку спросил он, судя по татуировке, будучи предводителем Чёрных Пик.       — А, я его помню! — басовито засмеялся пузатый босс из Обломщиков. — Это же паук того самого, пришибленного. Помните? Парень, а мы думали, ты давно ласты склеил.       Ксаро посмотрел на амбала сквозь презрительный прищур.       — Грязные Руки хочет встречи со всеми вами, — намеренно серьёзным тоном заявил он.       Ухмылки слетели с собравшихся главарей, сменившись не то сморщенными минами, не то искажёнными недоверием и непониманием лицами.       — Ты что, тоже пришибленный? — упрекнул его доходяга, руководивший какой-то небольшой бандой.       — Бреккер давно уже не жилец. Твой генерал прикончил его больше года назад. Всё, не обращайте на него внимания, — цыкнул предводитель Портовых Лезвий, обратившись к собеседникам и параллельно потянувшись к вафле, лежавшей на общей тарелке. — У этого с головой не в порядке.       Но дотянуться до заветного десерта ему не удалось: Ксаро вытащил из пазухи кинжал, и не успели боссы моргнуть, как он остервенело вбил остриё в горсть вафель.       Главарь Портовых Лезвий отпрянул, недоуменно взирая на него, и Ксаро взглянул на него в упор, с той враждебностью, с какой ему ещё ни на кого не приходилось смотреть.       — Я сказал, что Грязные Руки хочет встречи со всеми вами, — по слогам повторил он тем голосом, который не терпел никаких возражений или едких комментариев. — На Пятой Гавани. Когда пробьёт второй удар колокола. Сегодня.

Каз

      Пройтись снова по Бочке, не скрываясь под плотной тряпицей — что-то, к чему придётся привыкать заново. Осязать, чувствовать, воспринимать по-новому. Империей, которую вышло отобрать, но которая ещё не полностью стала своей. Не все банды знали о возвращении Грязных Рук, не весь Кеттердам сотрясла новость, которую за полтора года никто больше не ожидал бы услышать, и потому Каз знал: на гибели Трэвиса дело не закончилось. Они выполнили, пожалуй, большую часть плана, состряпанного на колене, но история на том не закончена.       Бочка, как местность, и правда не изменилась. Людишки сновали кто-куда, простофили смешивались с ворюгами, подспудно ворующими из их карманов деньги, а зазывалы спешили заманить равкианских туристов в игорные дома.       По пути до пункта назначения Каз, уже расселивший геттовцев, прошёл мимо Клёпки.       Либо же того места, где была Клёпка.       Просто так, чтобы увидеть самому, чтобы убедиться, разглядеть пустоту между двумя домами и сморщиться. Вспомнить всё, что таилось в сводах отнятого пламенем сооружения, и попытаться отбросить. Всё равно те, кто создавали эти воспоминания, либо погибли с честью, либо погибли предателями. Клёпку можно отстроить, пусть и не через день, месяц или год, но новый дом, выстроенный на руинах былого, обязательно станет знаменем нового начала.       Каз сделал ещё пару шагов, прежде чем нырнуть во мрак подъезда.       Здесь тоже ничего не поменялось. Всё те же щербины на унылых серых стенах, всё те же лестницы, выглядевшие так, будто пережили не меньше трёх войн Керчии.       Ключи Каз нашёл там же, где и всегда: под маленькой плиткой, — под которой никому и в голову не пришло бы искать что-то — расположенной под пыльным кровом. Взявшись за неё, открыв скрипнувшую дверь, он вошёл в коридор так, как если бы входил в сакральное место. Гранатовое светило растеклось громоздкими пятнами по полу, и Казу на миг почудилось, что он шагнул в келья Ада. Чувство то, правда, вскоре померкло: на смену ему пришёл тот долгожданный, воистину гипнотичный покой.       Он дома. Он наконец-то дома.       — Я знала, что найду тебя тут, — раздался у подоконника жизнерадостный девичий голос. Раздался ровно через пять секунд после того, как Каз вычислил, что он больше не один в этой квартире, как вычислил, с кем он находился.       Он повернулся, чтобы встретить взглядом Инеж, ловко спускающуюся с подоконника на пол его комнаты. Дом враз сделался совсем другим, и в этом таилось что-то абсолютно понятное.       Уют в этой квартире существовал благодаря Инеж. Благодаря тому, что когда-то Каз, пригласив её к себе, попросил чувствовать себя как дома и позволил внести сюда свой вклад. Получив столь щедрое разрешение, Инеж сразу принялась приносить ему подарки, чтобы украсить квартиру, и куда бы Каз ни посмотрел, всё тут же напоминало о ней: расписные керамические чаши, куда она складывала сушёные лепестки герани, резная деревянная шкатулка с сулийским орнаментом, латунные подсвечники в форме раскрытых цветов.       Всё слишком красивое и прекрасное для него, привыкшего к красоте совсем другой, кричащей о том, что он вышел из ипостаси мальчика, вышедшего из Баржи Жнеца на сушу.       Может, потому Каз так и ценил все дары, что она приносила ему.       — Найдёшь? Я думал, искать тебя должен был я. Это же ты пропала, — деланно упрекнул её Каз, скомкав край рта в мягкой полуулыбке. Тогда же, не получив ответ, повернулся и провёл пятерней по полке. Удивился: ни пылинки, хотя первым делом, заходя в квартиру, он ожидал, что придётся провести генеральную уборку. — Надо же. Всё чисто, хотя должно было покрыться тройным слоем пыли.       Инеж сцепила руки спереди, подойдя к нему и глядя куда-то в пол.       — Я часто приходила сюда, — созналась она вполголоса, надтреснуто, будто в очередной раз сломанная ею же и произнесённой правдой. — Убиралась, сидела тут, приносила новые вещи, хотя на них больше некому было смотреть. Иногда, конечно, хотела собрать всё и забрать отсюда, — Инеж чуть сморщилась, сознанием вновь очутившись в тех днях, когда его считали покойником. — Я всё боялась, что Лютгер положит руку и на квартиру. Что всё, что мы тут создавали, он присвоит себе.       Каз сглотнул ком в горле.       Он снова и снова удивлялся тому, как она умело скалывала льды, которые он возносил в себе годами. Каз так корпел над образом бесчувственной глыбы, которой чуждо всё человечное, а сейчас ему так хотелось стать Инеж утешением, которое напомнит ей, что всё закончилось.       Нет, она сильна. Она в самом деле сильнее, чем Каз всегда думал. Сильнее, чем он, какой бы разбитой ни казалась ему в этот миг.       — Хорошо, что всё закончилось, — несвойственно себе — кроме тех случаев, когда он был наедине с ней — тепло заключил Каз, подойдя к кровати. На ней лежал плед с сулийской вышивкой, состоявшей из шакальих морд — один из тех новых подарков, которые Инеж принесла в те месяцы, когда его считали мертвецом.       Что-то дрогнуло в лице Инеж. Что-то светлое, ранимое, почти детское, прежде чем она успела спрятать это.       Она мягко улыбнулась, сметая всю минутную боль, что могла обнажить шипы и полоснуть по израненной душе. Стряхивая её, как пыль, осевшую на лацканах пальто.       — Добро пожаловать домой, Каз, — на выдохе, полушёпотом.       Добро пожаловать домой.       Три слова. Всего три слова.       А что-то в нём — внутри, за рёбрами — расцветало, обретало сил, воскресало из пепла заново. Что-то, что способна была возродить в нём только она.       Инеж сделала шаг вперёд, и расстояние между ними растворилось так естественно, словно его никогда и не было.       Каз медленно, на грани неуверенности протянул руку, чтобы следом коснуться её запястья. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него по телу прошла знакомая, давно забытая волна. Та, которую не единожды рушили в Гетто, которую удавалось ощутить лишь тогда, когда им удавалось остаться в полном одиночестве друг с другом.       Пальцы Инеж мягко скользнули по его ладони, сжались, будто сознание искало подтверждение, что, да, это по-настоящему, это всё по-настоящему.       И этого ощущения оказалось достаточно, чтобы всё остальное перестало иметь значение.       Каз резко выдохнул, а в следующий миг осторожно, с неким азартом потянул её на себя. Инеж насилу успела удивлённо вскинуть брови, как он с неожиданным лукавым озорством потянул её за собой. Скоро они уже лежали на кровати, матрас мягко прогнулся под двойным весом, плед с сулийскими шакалами сбился к изножью, а сама Инеж с тихим смешком оказалась рядом. Настолько близко, что между ними в какой-то момент не осталось ничего помимо дыхания.       Каз придержал её за талию, будто и в этот миг не мог до конца поверить в тот примитивный факт, что имел право касаться её. Вот так просто, без страха, без спешки, без оглядки на нежеланные шаги за дверью.       — Ловко, — прошептала Инеж, склонив голову, так, что он ощутил её выдох на своей щеке.       Каз усмехнулся, устраиваясь удобнее.       — Не тебе же одной ловкостью хвастаться, Призрак, — подметил он, пока Инеж переворачивалась на живот и чуть привставала, чтобы встретиться с ним взором.       — Возмо-о-ожно, — не бесхитростно протянула она, потянувшись и смахнув пару волосинок, упавших ему на мутно-чёрные глаза. — Выглядишь уставшим.       — Инеж, я только что захватил Бочку. Во второй раз за свою жизнь, прошу отметить. Конечно, я выгляжу уставшим, — коротко засмеялся Каз, размяв ответно хрустнувшие лопатки и жертвенно проглотив вертевшее на языке «я слишком стар для этого всего».       — Главное, чтобы третьего раза не случилось, — на выдохе взмолилась Инеж, чуть посерьёзнев. Недолго поглядев на него, точно обдумывая следующие слова, она наконец спросила то, что, вероятно, интересовало её с момента возвращения в Бочку: — Что будет теперь?       — Ну-у-у-у… — протянул уже и Каз, через секунду дёрнув деревяшкой, заменявшей ему ногу. — Я бы поменял протез.       — Мудрое решение, — благосклонно ответила Инеж.       — Позже я устроюсь в одном из убежищ, куда поселил геттовцев. Посмотрю, где кровать неплохая, — якобы задумчиво изрёк Каз, вглядываясь в омытый колоритами пёстрого неба потолок.       — В убежище? Но зачем? У тебя есть квартира, — спохватилась она, не ожидавшая услышать от него такого решения. — Ты мог бы остаться в особняке Уайлена. Уверена, он будет не против, да и Отбросы порадуются, что ты будешь с ними дольше. Или можешь ночевать на «Призраке». Да даже не ночевать, а жить там. Это же ещё лучше, чем в особняке.       Его тянуло улыбнуться. Тянуло ответить согласным «хорошо».       Переселиться на «Призрака» — идея более, чем заманчивая. Если не учитывать команду Инеж, то в этом огромное достоинство: они всегда будут рядом друг с другом.       Но всё же Казу пришлось отказаться от столь прельщающего предложения:       — Каким тогда я стану лидером, если буду спать в хоромах или в тёплой каюте, пока моя банда гнёт себе спины на неудобных диванах?       Инеж разомкнула губы, точно желая возразить, найти какой-то аргумент, убедить его в обратном… и так и не смогла ничего сказать, как если бы смирилась и приняла его правоту.       — Хорошо, — с полуулыбкой ответила она. — Это было ожидаемо от тебя, но я спрашивала про другое. Что будет теперь… дальше? С бандой, с бизнесом, с тобой? Ты не просто прибрал Бочку к своим рукам, тебе придётся строить всё, — Инеж прервалась, наверняка вспомнив кое-что из того, о чём Лютгер сегодня так услужливо проболтался ему, — заново.       Каз сосредоточенно смотрел на неё, блуждая в поисках ответов на её вопросы.       Хотя сосредоточенно — слово чересчур громкое: уже скоро он потянулся, чтобы коснуться её пряди, выбившейся из замотанной в пучок на затылке косу. Намотал её на палец, чувствуя мягкость и шелковистость волос, и смягчился, уловив, как она ткнулась в его ладонь щекой.       — Я думаю частично перенести схему с воровством денег в Бочку. Банде нужен новый дом. Потом уже и про игорные дома подумаем, — озвучил Каз свою идею, проведя палец по её щеке, бесконечно упиваясь фактом того, что его больше не страшило прикосновение к человеческой коже. — А за это время можно открыть какой-нибудь другой бизнес. Небольшой, но прибыльный. Кирпичик по кирпичику вернём себе всё.       — Я отдам свою часть премий за поимки работорговцев и договорюсь с Торговым советом, чтобы они наняли строителей на постройку дома.       — Инеж, нет, — в тотчас нахмурил брови Каз.       — Да, — возразила она в тон ему.       — Я не возьму у тебя денег, — покачав головой, принялся он протестовать.       — Возьмёшь, — уверенно отсекла Инеж. — Я сожгла всё. Клёпки, «Клуба Воронов» и «Серебряной Шестёрки» нет по моей вине, поэтому будет честно, если я компенсирую потери.       — Ты просто ищешь повод назвать меня инвестицией, — фыркнул Каз.       Инеж засмеялась, мигом вернув прежний радостный настрой.       — Не-а, я ищу повод сказать, что я защищаю свои инвестиции, — весело поправила она его, подвинувшись, чтобы прижаться ближе.       Каз деланно страдальчески возвысил глаза до неба, скрытого за потолком.       — Ради всех крюге, и как долго мне ещё будут напоминать об этих словах? — обратился он неведомо к кому, тогда как уже тысячу раз успел пожалеть о том, что сказал ей это на «Феролинде».       — Бедный мой мальчик. Как его мучают, — саркастично выдала Инеж, засмеявшись и едва ли не пискнув, когда Каз перевернулся и мстительно обхватил её за талию, чтобы прижать к себе.       — Именно, что мучают! — согласно сказал Каз, не обращая внимания на её шутливые попытки выпутаться из западни. — Кстати, — чуть посерьёзнев, заговорщически обратился он к Инеж, улегшись подбородком ей на локоть, — я думал над тем, как называть новую банду. Отбросы… я не думаю, что им подойдёт это название. Оно не их, понимаешь?       Инеж кивнула.       Конечно, она понимала. Она понимала такие вещи куда лучше него.       — И как назовём их? — полюбопытствовала Инеж, ласково сдув с его лба угольные волосинки.       Каз издал короткое, деловитое «хм».       — Как тебе Во́роны? — предложил он.       — Оригинально, — с беззлобной колкостью поделилась Инеж своей оценкой.       — Тогда Отбросы 2.0? — утеряв всякое подобие степенности, озвучил Каз новую мысль.       — Ещё оригинальнее.       — Тогда, может, Беспризорники? Инвестиции? Почитатели Санкты Инеж?       — Только попробуй, — прыснула Инеж, в шутку боднув его в плечо в неумелой попытке изобразить укор. — Богохульник… о, а хорошее ведь название! Подумай об этом на досуге.       — Обязательно, — пообещал Каз, поёрзав на одеяле и прижавшись к ней вплотную, улавливая, как её сердцебиение билось ему в висок. — Я подумаю об этом… на досуге. Завтра, возможно. А пока что я хочу просто полежать на этой кровати, прежде чем придётся вернуться обратно в убежище.       Сквозь сомкнутые веки Каз почувствовал, как она прижала его к себе, как между ними не осталось больше расстояния. Почувствовал, как пальцы её руки зарылись ему в волосы, принявшись перебирать их.       — Тогда отдохни пока, — просто изрекла Инеж.       Каз поелозил, уткнувшись лицом ей под линию челюсти.       Где-то там билась жилка. Где-то там билась её жизнь.       — Отдохну, — изнурённо выдал Каз, — если ты останешься со мной.       Он не поймёт, было ли то сказано от самого сердца или же усталость брала своё, расплетала ему язык, привыкший сдерживать такого рода изречения.       Выдох, тёплый и родной, коснулся его уха.       — Я люблю тебя, — донеслось до него в этой осоловелой ряби.       Каз спрятал дёрнувшиеся в намёке на улыбку губы в овражке, где шея сплеталась с её плечом.       Теперь мир был другим. Полным, настоящим, пускай ему придётся внести в него столько всего, что, казалось, в один день он его не узнает.       Но у него было то, что можно нарекать самым главным.       — И я тебя, — произнёс Каз, забываясь чуткой дрёмой в её руках.       В Кеттердаме багровел закат, совсем недавно возвысившийся над округой столицы.       Исполняли свой привычный пассаж птицы, совершая грациозные пируэты в небе, пока Бочка, самой того не зная, заново возрождалась в скошенных лучах-жалах.       Солнце садилось, знаменуя крах Хромых Бродяг.       Оно садилось, коронуя банду, воскресшую из костей Гетто.