Песни злых цветов

Песни злых цветов.

***

— Постой! Солнце выглядывало пыльными лучами сквозь густую шапку крон, ласково садясь на слегка мутные, потемневшие от влаги полевых туманов доспехи. — Я начинаю забывать путь обратно. Рыцарь, чьи плечи были сокрыты изогнутыми пластинами, с ожиданием всматривался вглубь арки из ветвей, в которой скрывались блестящие шелесты голосов. — Разве ты не хочешь уйти со мной? – шёпот, за которым он шел, сердечно обволакивал лаской объятий. — Уйти? – нежно протянул рыцарь и обернулся, словно прощаясь с усеянной дикой земляникой тропой. Ее тонкая нить вела к светлому очагу поля, что горело словно факел в ночи, хоть полуденное солнце и смотрело на него через пестрые верхушки осенних деревьев, точно подглядывая за решениями, рождающимися в его сознании. И только лик звезды-отца освещал плеяды мрачных багряных цветков, склонивших свои тяжелые бутоны к заостренным сабатонам.

***

Вина прорастет.

Сквозь умирающий век.

Прорастет словно ясень,

И из его коры оберег

Не спасет мою душу:

Ее в камень сплетет

Безвременья лютый бег.

Осколками в пальцах,

Надломом на пяльцах

Молитвенной глади рек,

Где не успел я

Довышить

Слезы

И снег.

Глава первая.

«Горицвет»

***

Oli kaksi kaunokaista pienen piilovaaran päässä…

***

— Один медяк! Хриплый стон заставил его остановиться. Протянутая рука, грязная и влажная, молитвенно тянулась к темному пыльнику. — Всего медяк, сиятельный мастер! – истерзанные дождем красные глазные яблоки с черными точками зрачков смиренно смотрели в другие, все еще немного нагло, но с такой непростительной печалью и надеждой встретить в багряных бликах ответ. Рыцарь замялся на мгновение, после чего латная перчатка, скрипнув, скользнула в поясную сумку. Тусклая монета блеснула в приглушенном свете от капель дождя, приземляясь в протянутую ладонь. Лицо нищего озарила одна из последних улыбок: — Сиятельный мастер! — Шадэ́! Идем, – окликнули рыцаря. Сабатоны, утопавшие в слякоти развезенной от воды дороге, хлюпнули, подражая мерзким звукам тяжелых шагов и шуму колес телеги, неспешно проезжавшей мимо. Шадэ́ ещё раз заглянул в выщербленное оспой лицо и поспешил догнать своих товарищей, оставляя фигуру бездомного тихо всхлипывать, растворяясь в благостных бормотаниях под нос. О, сиятельный мастер! Словно архангелы с небес, трое, отряд рыцарей пересекал мертвенно тихий большак, проходивший через деревню на задворках княжества. Суматошные черты утоптанной дороги были разворованы летним ливнем. Пришел он, как бывает, с предрассветной грозы: раскатистые ее крики плыли в коричневых от злобы тучах с запада, наперегонки с порывистым ветром. Раскидав проклятия над зелеными землями, армада облаков разгорелась частыми молниями, что разбудили последних птиц и зверей своим исполинским хохотом. Грянул гром. Грянул, твердя вершить судьбы той ночью. — Мертвым не велено жить, Шадэ́, – ехидна с голубыми глазами глухо обратился к товарищу, когда тот догнал процессию. Ёж скомкано выдохнул, пытаясь успокоить в себе милосердное переживание, — не спасти их. За речью сослуживца мелькала тень плохо скрываемого отвращения. — Если бы мы были узнали раньше, мой друг, – сожаление дрогнуло в голосе ежа с алыми глазами. Он сдержался, чтобы не обернуться назад. — Если бы. Но нам не было велено знать. Небеса и Хаос указали иной путь. Шорох кольчужных лоскутов и латных доспехов сливался с дробью дождя по грязи и уставшему от влаги дереву. — И солнце спряталось, и все вокруг плачет, – продолжал ехидна, не сбавляя четкий шаг, — всё печалится о проклятьях ведьмы из чащоб. Из-за спин идущих вынырнула еще одна повозка, кучер нервно подгонял лошадь. Проезжая мимо, деревянные щели стенок телеги открыли чернеющие остатки того, что раньше могли назвать лицами: борозды гниющих струпьев и нарывов выглядывали словно множество обозленных глаз на изуродованных телах существ. Повозка удалилась также быстро, как возникла, оставив за собой смрад разложения. Рыцари задержали дыхание, Шадэ́ зажмурился в смеси отвращенного сожаления. — Вот, до чего она довела. Бесовское отродье, – глухой голос третьего война забился в бульканьи грязи, — любовница зла. Идущий в ногу Шадэ́ лишь молчал, прерывая зловещую паузу пути лишь редкими шумными выдохами. Внимание к монологу широкоплечего ехидны выдавали только кончики их ушей, торчавших из лунок на шлемах. Поселение, через которое пролегала их дорога, было поглощено оспой. Несколько месяцев назад местные стали трубить тревогу, когда появились первые зараженные, но вскоре, с появлением в городе травницы, паника постепенно отступила. Припарки и отвары, появившиеся на столах селян, оказались искрой надежды, и она разгоралась только ярче и ярче. Пожар победы над проказой зиял ярко, пока в один день не потух под потоками лопающихся гнойников и нарывов. Тонкие пальцы болезни, словно паучьи лапы, что смогли проникнуть в каждый дом и угол бессимптомным призраком, стали царапать своими острыми ногтями изнутри, не зная пощады ни старику, ни ребенку. Выгрызая себе свободу, оспа являлась тяжелым кашлем и зудом, заставляя расчесывать собственную кожу, выдирать шерсть и биться в попытках отыскать забвение. — Ты вообще чем думаешь, когда решаешь подойти к проклятым, а, сердобольный ты наш? – сероглазый кот в потертых доспехах обратился к ежу, вырывая его из объятий мысли. Шадэ́ прищурился, поворачивая голову в сторону собеседника: — Я бы хотел, чтобы в моменты мучений сияла надежда, – кротко ответил он, выискивая в глазах Крейдó, предводителя отряда, неясный для него самого ответ. Хотя, казалось, что благодатный лик веры покинул это место вместе с проклятой травницей, чьи смеси утопили последние ростки жизни. Черная длань смерти нависла над головами и хитро улыбалась в ожидании муки. Крейдó, самый старший и опытный в боях, ступал совсем не по-кошачьи тяжело, сотрясая звук лязганьем кирасы и наплечников. О́до, ярость боя и преданное сердце, коренастый ехидна, нес молчание шире, чем были его шаги. Шадэ́, свет надежды в своей глубине, встреченный ни юнцом, ни мужем, разделял их силуэты, обращаясь в бесконечные мысли. Заколоченные окна у покосившихся домов следили за рыцарской процессией своими пустыми глазницами, перешептываясь прогнившими досками и упитанными мшистыми подушками. Увесистые капли горели горем в отчаянных попытках смыть тревожные следы событий, вторя тяжелым шагам четырех, что были отправлены по душу идолопоклонницы, сотворившей весь этот кошмар наяву. И казалось, что только крошечные багряные лепестки ползучих цветов радовались напитанной кровью и водой почве, сияя солнечными бликами под куполом угрюмого небосвода.

***

Kara Kia Yekeh Yekeh Djono Mako Yerua…

Babu Bawu Kere Yekeh Babu Bawu Yerua…

***

Когда процессия достигла устья реки, тонкая нить которой виднелась в пролеске за частоколом, небо уже не урчало по-хищному порождениями грома. Раскаты, что раздавались откуда-то издалека, из утробы чернеющих туч, ведомых северными ветрами, звучали отголосками забытых молитв о влаге и урожае. Луга, что обнимали расплывшиеся края большака и нежно шелестели медовыми цветами и колосьями целительных трав. Шадэ́ поймал взглядом короткую волну воздуха, прихваченную дикими лентами осоки, что отвела его внимание от дорожной пыли под ногами. В историях гроз его сердце страдало по-особенному. В миг, когда воздух бывал свеж и солён, а напитанный предвкушением влаги лес стенал листьями и ветвями, алые глаза беспокойно провожали качающиеся стебли. Смиренно в своей скованной беспомощности. — Мы почти на месте, – прозвучало спереди. Он не обратил на слова внимания, зачарованный потемневшими красками вечернего луга. Словно кто-то звал его сквозь прозрачный след, но был настолько неуловим, что становился призраком размышлений и сомнений. А сердце Шадэ́ было полно сомнений. Всегда, с момента пробуждения от ран, которых не помнил. Со дня присоединения к рыцарскому кругу величественного Хаоса, дети которого вытащили Шадэ́ из безвременья, грязи во рту, крови и беспамятства. Со дня ухода наставницы, ее лика - святой Мари́и, - чье доброе имя и руки привели ежа к знаниям о чести, правде и добре, чей божественный лик сопровождал его на тернистом пути, волей богов определенным рыцарством, до тех пор, пока смерть не забрала ее к себе. Шадэ́ все еще думал о прокаженном босяке, ведь в каждом искалеченном чумой взоре видел ее собственный. Утопивший однажды в меду вереска, вселивший в душу, если оно не было выдумкой алхимиков прошлого, сострадание. О, сиятельный мастер! Вода была холодной, и обожгла ступни металлом сабатонов. Раздосадованное хлюпанье ила вытащило Шадэ́ из короткого забвения, и к нему вернулось осознание того, зачем он и его товарищи ступали по уставшей земле. По истерзанным тропам, чьими голосами повелевала она. Ворожея, страшная ведьма, что была приговорена к смерти через огонь. Пленение ее легло на плечи рыцарей круга Хаоса. Воины его бойко гремели латами в сражениях за честь и будущее земель, простирая влияние и молву о себе за горы и леса, вселяя веру, хоть и страшную, в сердца простого люда. И они вновь шли, раздражая летнее эхо своим звоном. Пройдя город, для которого рыцари, послы ангельские, явились всепрощением и защитой, кавалькада преодолевала финальную лигу, ведущую к спасению чужих душ и жизней. Отнятием чужой. Хотя, как говорил отец Жеральд, у дочерей дьявола нет душ. Шадэ́ изучал свои усталые мысли, вспоминая сияние незабудок глаз вознесенной Мари́и. Мандорла пшеничных волос, светлый ореол невинности и юности, объятия солнечные покинувших ее очей смотрели на него зыбкой памятью сквозь угрюмые мелодии треска ночных свечей. Каплями воска струились слезы, горьким ладаном благоухали ладони после бессонных ночей возле холодного камня, что стал приютом дикой ветви плюща. И, хоть руки его не были чисты, незапятнаны были его думы и стремления, потому что шел он за ее волей и проповедью о любви и принятии живого, хотя, кажется, никогда не понимал до конца, что значат слова, сорвавшиеся в последний миг, пока душа ее не устремилась в небесный храм на вечное счастье у трона Хаоса. «Прислушивайся ко всему: к дыханию ветра, к смеху ручьев, к молитвам цветов. Слушай всё на этой обетованной земле чуда и света, Шадэ́, во любви…» Застывшая соленой каплей слеза на носу камнем рухнула вниз, незамеченная, лопаясь в мутной грязи у ног. — Мы приближаемся. Приготовьте факела! – голос предводителя отряда шаркнул вороньим рокотом, срывая звуки голоса в зыбкое эхо. Трое рыцарей, проплывшая кавалькада светлейшего зова, иконы защиты и ее идеалов, ангелы в сияющих доспехах среди погибающего мрака безветренных лун над заколоченными окнами покинутых мрачных, поросших мхом срубов, пересекли незримый рубеж, отмеченный грибными следами и тайными шепотами ярко-красных цветов. Ласковые луга утонули в раскидистой полосе сосен, что устремили свои длинные лапы к уходящему за горизонт свету дня. Грязь большака переменилась влажной от дождя лесной тропой, мягко принимавшей своими мшистыми подушками тяжесть серебрившихся лат. Кольчужные кирасы звенели, вторя треску веток над головами, пока деревья двигались в статичном вальсе ветра и ритме беспокойных дятлов. Влажный, тяжелый пыльник слегка тянул за плечи вниз. Торжество леса провожало каждый шаг процессии, разглядывая янтарными глазами смолы морды и их намерения. Шадэ́ почувствовал, как по его телу скользнуло прикосновение холода от взора наблюдателей. Он медленно переводил взгляд то к левой стороне тропы, то к правой, ощущая стрекот подвешенных амулетов из челюстей диких зверей и шепоты между поваленными стволами елей. Воздух наполнился густым отголоском тумана с поля, заполняя пространство на удивление выборочно, рисуя в ветвях слова неизвестные и силуэты. Лес выл из глубины, рокотом ветвей высекая звуки, похожие на речь. «Koreassa koivikossa, heleassä heinikossa…» Стоило ему указать на одну из чернеющих костей, как тропа посветлела в изумлении товарищей. — Что творится с тобой, Шадэ́? – собачий смешок Крейдó прозвучал унизительно. — Белены объелся? Чумная проказа в тебя вселилась? Ехидна О́до снисходительно хмыкнул. Уничтожающая мысль прозвучала быстро, разрезая паутину полотна мыслей. — Неужели… – ёж прищурился, всматриваясь в пустоту, где с мгновение назад виднелся странный амулет. Он не договорил, не увидев ничего там, где ветер уже не играл с перьями большого амулета. «Неужели они не видят?» — Кажется мне, темнота начинает играть в свои любимые игры, – смущенный, Шадэ́ тряхнул головой, прогоняя видение. Ощущение того, что они были не одни, стало стремительно нарастать. Гул у крон набирался сил. Все трое, боевые товарищи, углублялись в пасть гущи леса. Спустя несколько бесконечных мгновений тропа вывела их в освещенный серпом восходящей луны пролесок, посреди которого яркими огнями загорелись брусья, отвечая оранжевыми подражаниями трём факелам в тени елей. Плотный, сладкий воздух окутывал кумаром, усыпляя нежными травяными отварами. Их сказки струились сладким маревом из приоткрытой ставни, рождаясь девичьим голосом. «Kotihinsa kumpainenki, kahen rakkahan välillä…» Завороженный, Шадэ́ поймал себя на том, что стоит, открыв рот, поглощая аромат всем своим нутром, хоть его боевые товарищи и не были подвластны чернеющей дымке, что опустилась ему на глаза. Он, скрывая смятение, обменялся взглядами с О́до. Однозначный кивок предводителя отряда последовал за скрипом кожи на ножнах, металлический щелчок погрузил воителей в тень и её немоту. Нежное пение ведьмы вторило их блестящему в своем шелесте бегу, словно шаманка следовала ходу большого дикого бубна. Голос чистый, кристальный, устилал маленькую поляну из мхов и диких трав, среди которых качали тяжелыми бутонами голов кровавые цветы. Секунды, мгновения, топот и лязг железа отворили деревянную, хлипкую дверь в лачугу, выпуская в пространство леса клубы горячего воздуха, что пах лекарственными травами. Обжигающие корни и терпкие слова полыни растворились с ветром из ниоткуда. Дева обернулась, оставляя ступку, и замерла, и ее ужас выдавали дрожащие плечи, сокрытые длинными рукавами льняного платья. Подол был испачкан землей и не скрывал босых ног с поджатыми пальцами. Кавалькада сделала единый шаг, продавливая хрустящее дерево пола. Клинки обнажили свои беспощадные зубы. — Именем лорда этих земель… Ведьма, услышав громогласный рык Крейдó, пролепетала что-то, отразившееся эхом от латных доспехов. — Jo meistä ero tulevi, poieslähto lohtullinen… — ...ты, ведунья из чужих пределов, привратница зла, отравительница доброго народа королевства Света, приговоренная к смерти через сожжение… О́до, свирепо сжимая рукоять меча, сделал шаг вслед за сероглазым котом, сокращая расстояние до подходящего, чтобы нанести сокрушающий пленительный ход. Шадэ́ увидел сложенные в знак пальцы ехидны, и, подчиняясь команде, стал двигаться в сторону, рисуя своей летящей походкой круг, приближающий его к отродью дьявольскому. — ...последуешь за нами именем Хаоса! - Крейдó был в паре шагов от стойко наблюдавшей за ними ежихи. Тепло жилища накалялось огненной яростью, и сущеные травы, покрывавшие потолок покосившейся хижины, казалось, готовы были загореться в любой момент. Дева стала медленно, вслепую протягивать руку к лежащему на столе серпу, прожигая остекленелым взглядом грозные фигуры. Шадэ́ увидел это и сделал длинный, молниеносный шаг вплотную, а она, словно предугадав тот выпад, выставила перед собой тонкие руки. Серп со звоном упал на пол. Неожиданно для всех остановился времени ход, сверкая изумрудами глаз. Перед взором рыцаря открылось бессчетное множество лиг, расширяясь за пределы сруба куда-то ввысь: ежиха изящно коснулась красной полосы на предплечье, что так некстати показалась из-под влажных от дождя наручей. Откуда ни возьмись, снова явился строптивый порыв ветра, срывая угрожающий свист с тонких уст наличников. Шадэ́ почувствовал, как сперло дыхание. Ощутил, что пол уходит из-под ступней, утягивая его вниз, но он не падал. Сквозь его грудь пролетел разряд, словно тяжелые ветви хлестнули в оголенные ребра. Колючие лопатки загудели, высвобождая зуд и что-то инородное, перешедшее в ладони вибрацией и горячим, кипящим воздухом. Он чувствовал тепло касания, но не видел его в тени опущенного забрала. Лишь клубы цветного дыма, что устилал скрипящие половицы лесной хижины. Изумрудные глаза оказались прямо перед его собственными, закружив восприятие визгами диких лесных флейт. — Jo meistä ero tulevi… – шепот одарил рыцаря ароматом тимьяна. Розовое золото ее кожи обожгло, оставляя на груди след извинительных поцелуев, и Шадэ́ растворился в нежности ее прикосновения, будто оно единственное оказалось верным ориентиром в измененной реальности. Он схватил ее за выставленную руку, сжимая тонкое предплечье грубой кожей перчатки. На её губах застыл испуг, смешанный с чем-то иным. — Heleassä heinikossa… – пролепетала она, кладя вторую руку на резьбу латных рукавиц. Прикасаясь так, будто увидела нечто прекрасное, излучающее свет, но её страх зиял через это первое короткое прикосновение. Шадэ́, закрученный в танец под ритмы её наговоров на незнакомом языке, отпустил рукоять меча, не дав ему войти обратно в ножны, и приподнял решетчатое забрало своего шлема. Маленькие розовые ушки девы дрогнули, когда перед ней предстали туманные печальные глаза с красными стрелками шерсти. Заглядывая в кровавые радужки, ведьма проронила что-то едва слышимо, отрывая ладонь от горячего металла пальцев, протягивая свои к лицу того, кто вошел в ее обитель. Без стука, без приглашения, хотя видел знаки мольбы в лесу. Разросшиеся вьюнками красные цветы. Она уколола его нежностью, дотронувшись щеки дикими травами и еловыми иглами. Пока гулкие бубны били за спинами, извиваясь паузами во времени, две фигуры смотрели друг другу в глаза, полные страха и рожденного влечения. Словно две живые статуи, разделяя миг до того, как дым рухнул вниз, а ведьму грубо схватили и оттащили в сторону две пары рук. Голова ежа закружилась. Рыцарь сжал зубы в попытках усмирить тело, над которым потерял контроль. Повернулся, надрывая тяжелые веки и ослабшие мышцы. Силуэты товарищей сплелись в один большой уродливый образ, залитый ярким зеленым свечением. Словно клубок змей, их голоса и конечности извивались, заламывая и связывая. Шадэ́ открыл рот, чтобы вдохнуть, но рухнул на древесный пол раньше, чем разомкнул губы, и только и смог, что хрипло втянуть пряный воздух сушеного разнотравья через нос. Перед его глазами вспыхнуло поле, где колосилась золотая рожь волос, и их знойные просторы встречал розовый закат, оставшийся отблеском изумрудного лапника с крыши лачуги. Хрустящее дерево сомкнулось над ним, принимая остолбеневшее тело в объятия обморочного, полного бреда сна. И только лишь крик ведьмы поставил точку в безумном этюде видений, обволакивая алые глаза туманом. Забирая в беспокойное забытье под дикие крики лесных флейт.