Песни злых цветов

***

Полями корней

Вечерним измором,

Тенями ветвей,

Мертвенным хором

Летаргических слов

Омовений испить…

Мрака белый покров -

Хрустальная нить

Беспокойная,

Ветхих секунд

Моих снов.

Глава вторая.

«Шаг в темноту»

Шадэ́ сидел в пучках влажной от росы травы, устремляясь взглядом куда-то за горизонт, пока его пальцы беспокойно перебирали холодную землю. Во рве, принявшем усталого путника, гулял шаловливый закатный ветер, разнося по окрестностям повисшую в воздухе тоску. Тревога дарила бессонные ночи, полные ласковых шепотов листвы и песен цикад. Красные, слепые, полные звуков мгновения свиданий с растущим серпом луны на отшибе, в могильниках бесконечных мыслей, подобных объятиям болот, чьи вязкие воды утягивали к себе, обещая забвение и смерть, а после, умирая в отчаянии тишины, рождались вновь серебрящимся изумрудами её глаз. Из раза в раз. Обнимая бесконечностью тоски. Шадэ́ очнулся. Стремительно, но слишком мягко, чтобы разрушить границу сна, ставшую совершенно неосязаемой. Прищуренные красные глаза встретили высокий свод храмовых стен, приглушенный свет свечей и мерцание в такт красочных витражных историй. В обители шло служение. Голос одной из мирян, лившийся словно ручей, отражался от высоких потолков, целовал его макушку, и слезы последовали за тем, как вырывалась боль из истерзанной души. Обращенная в сон мгновения назад, но ставшая ощущением реальным и тягучим, словно ленты замерзающего пчелиного меда. Он судорожно вдохнул, хватаясь за воздух как за последний осязаемый оплот. Который, как ему мерещилось, находился в бесконечных полях из неподвижного кошмара. Он видел их в каждом сне, отягощенном усталостью или мраком угасающих чувств, но каждый день той осени, проведенный в парализованной дрёме, каждый вечер бреда в горячке цикады пели ему песни её голосом. Что сводило Шадэ́ с ума. Первые холода встретил он в рыцарском покое, что наступил гораздо раньше положенного: обеспокоенные сослуживцы лишь наблюдали за тем, как бездыханное тело, возвращенное в родную обитель, не совершало ни единого глубокого вдоха. Первое время лечебные покои, где царили их собственные проклятые сны и духи, встречали множество голосов. Потом опустели, когда надежда на то, что алые глаза вновь увидят свет, стала угасать. Медленно, одиноко смотрели листья в узкие окна, наблюдая летаргическое забвение, которому, казалось, не было конца. Так прошла его двадцать девятая Тёмная Жатва. Забвенная, тихая и оттого такая мертвая. Утопающие в дождях деревья смиренно наблюдали за сменой дней, луна рождалась и угасала квартой служебных рапсодий, что неизменно звучали женскими голосами в храмовых помещениях, где больные и изувеченные ждали чуда. Или неминуемого конца. Встреченное ранними заморозками Месяца Холодного Солнца, пробуждение Шадэ́ произошло медленно. В момент, когда рыцарь стал ощущать аромат горьких припарок, он провел в наваждении, с мутным болезненным взглядом скачущим по камням стен, где стрекотали яркие танцы свечей. Не чудилось уже ничего, и пелена белого кружева в глазах устилала образы собственного тела и всего, что свалилось на поврежденное сознание огромным комом очертаний. И лишь острый слух улавливал то, что происходило в настоящем мире. Когда одна из лекарок заметила это, последовал сдавленный радостный вдох, зашелестели юбки, загремели двери, колокольным перезвоном стучась в голову рыцарю. Потом он видел Крейдó, видел старшину гарнизона, и встречи эти были молчаливыми по сути, но слишком громкими в эмоциях и улыбках. — Мы думали, что Хаос заберет тебя, – как-то обронил Крейдó в один из темных вечеров, — но, видимо, ещё не настало время. Шадэ́ лишь блаженно разглядывал черты своего товарища, размышляя о том, стоит ли поддаваться чувству и спросить то, что мучило всё это время. Мгновения тянулись так медленно, и снег будто зависал в пространстве холодной паузы за окном. — Думаю, что… – Шадэ́ не договорил, теряя нить собственных мыслей. — Что? Крейдó пытался рассмотреть его мысли в приглушенных думой глазах. Шадэ́ еще с мгновение помолчал, собираясь с духом, и спросил: — А ведьма? Когда кот в тяжелых наплечниках откинулся на спинку, стул жалобно скрипнул. Эхо прокатилось по всей длинной зале. — Ждёт своей участи. И после того, что сотворила с тобой, ей суждена будет прилюдная казнь. Такова воля нашего пресветлого повелителя.

***

Шел снег. Его большие пушистые хлопья медленно кружились в танце безветрия, опускались на землю неспешно, размеренно, укрывая мертвые травы одеялом белых сугробов. Ветвистые кроны, покорно обнаженные, одевались в шапки тонких отголосков ночной пурги. Шадэ́ стоял, преклонив колени, у скромного каменного гроба, что стоял в отдаленном углу. Несмотря на свою мрачность, длинный зал храма был обычно светел, когда первые лучи солнца стучались в его цветные узорчатые окна. Узкие, они пропускали всю волю теплых небесных волн, не доставая своим величием до пола у западного угла, где бесчисленные тонкие свечи таили всеобъемлющую печаль и сожаление с наступлением сумерек. Серые каменные стены встречали рыцаря каждый вечер с момента, когда он начал вставать. Они видели его шаткую походку, неуклюжие попытки подниматься с колен, новые кожаные подвязки, натертые до блеска доспехи без цели на уже окрепшем теле и скромные одежды в мгновение принятия своей временной немощности. И все рядом с резной плитой, на которой было выгравировано имя из пяти букв. И каждый раз момент единения свечного воска и мысли он разделял с ней. Незнакомка приходила в одно и то же время, одаривая тишину у мощей причисленных к лику святых золотоволосой деве пением. Скромно одетая, прячущая свои закрученные в кольца рога под исхудалым платком, она пела, будто никогда не замечая фигуры рыцаря рядом. Как и в те сумерки. Шадэ́ сидел на ступенях гроба, когда явилась агница. Он безучастно оглядывал её, пытаясь понять, выглядела ли она как одна из беглых горных крестьян. Очевидно, ибо одета она была слишком худо для той суровой зимы. Свалявшаяся шерсть и истощенные конечности, но такой пронзительный голос. Он будто окружал её ореолом света, затмевая все, что могли видеть глаза. В священной прохладе уютно себя ощущали разве что грациозные зеркальные полы, по которым в тот вечер ступали лишь двое. Тепло, что рождалось под шерстью зимнего плаща, не грело Шадэ́. С каждым оборотом солнца он все сильнее погружался в думы глубокие и темные, и лишь холод усыпального камня возвращал его к осознанию и давал смелость, которой, к сожалению, все никак не было достаточно. В этот вечер он страстно хотел посмотреть в глаза девы, что обрекла его на долгий болезненный сон, от которого он все не мог оправиться. Страх, что зародился в его сердце, стал отравлять разум. Пение затихло, уступая пространство давящей тишине сводов. Фигура, что стояла позади него, издала звук, похожий на скрываемый плач. — Знавали ль её, пан рыцаж? – проронила агница. Небо, иссиня-серое, что подглядывало сквозь витражные окна, замерло в ожидании. — Я знал её. Треск свечных фитилей мрачно наблюдал за тем, как агница, через мгновения смущенная собственной дерзостью, задрожала от подкравшегося к поджилкам страха. Шадэ́ молчал, отпуская тихие слезы на холодный пол. Агница видела это, и сама, делая несколько неловких шагов назад, отпустила себя, позволяя соленым каплям политься из глаз. — Не взыщите, милостисдарь, - её дрожащий голос рассыпался на стеклянные бусины, и ёж обратил свой взор, уже ясный, на её лицо, — я сюдой хожу молиться. А вы тута всегда, с нею… Храмовый огонь танцевал тенями на её сложенных ладонях. — Одна я осталась, ажно никому не нужоная. А тут меня с моими песнями не гонют. Шадэ́ смотрел на нее завороженно, стеснением в груди ощущая то, с каким трудом она подбирала слова, разговаривая с ним. — Бабенька моя почила, – тихо просипела рогатая дева, — одна она у меня была. И я пою… Авось слышит меня, и ей тамо не так одиноко и не так страшно. Молилась в песне она каждый день. Сколько Шадэ́ помнил с момента своего возвращения. Её голос становился ему колыбельной или вечерней птицей, и, несмотря на то, что слов никогда не звучало в её мелодиях, они были всепрощающими и вопрошающими, укутывая холод обители в беспечную тоску и уютную печаль. — А как тамо? Что тамо? Уразуметь хочу, но выдюжить всего не могу. Она сильно дрожала. То ли от охватившего чувства, то ли от холода, хотя голос был ясным и таким чистым, словно музыка хрустальных чаш. То ли от страха порыва души в неуместный миг перед его милостью рыцарем ордена. А рыцарь понимающе наблюдал за тем, как горе её выплескивается океаном слов, речью странной, но искренней. — Не взыщите, милостисдарь рыцаж… Что балакаю не взыщите, – тяжелые соленые капли тонкой трелью рушились на под под её ногами. Шадэ́ поднялся с колен от каменного гроба, вставая напротив крестьянки. Её грязноватая роба и платок смиренно притихли, как и заплаканные глаза, опущенные в стыду. — Будет тебе, пани, будет, – ёж потянул за край своего верхнего зимнего плаща, в одно медленное и размеренное движение накидывая его на исхудалые плечи. Она замерла в неверии, испуге и треморе, — возвращайся домой во тепле, и отпусти от себя страх. В садах Хаоса всем есть место, и там нет тревоги и боли. Верь в это. И спой однажды об этом. Он оставил агницу в оцепенении от своего щедрого дара и направился к тяжелым входным дверям. Спустя несколько шагов, испепеляя собственную надежду, он добавил: — Смерти нет. Тяжелая поступь высокой деревянной двери пропустила в помещение порыв снежного ветра, и рыцарь скрылся в темноте уходящих суток. Он сильнее укутался в холодный пыльник, растворяясь в том, как пухлые снежинки касаются меха на ушах и лба, и направился в казармы, чтобы в очередной раз спуститься во тьму подземелья, в котором не мог сделать ни шага. Чтобы наконец побороть сомнения и предстать перед своим тягучим, томным кошмаром.