Вкус. Дух. Сердце.

Глава 3: "Пляжная исповедь" Недели превратились в россыпь жарких дней и ароматных ночей. Касик был неутомим в своём желании показать Сюаню всё многообразие тайской жизни. Они ели жареных кузнечиков с лотка у дороги, и Сюань смеялся, выплевывая хрустящие лапки, и тут же заедал это сладчайшим манго. Они плавали в бирюзовых водах залива, и загорелая кожа Касика отливала бронзой на фоне изумрудной воды. Они танцевали босиком в пляжном баре, и тела их едва касались друг друга, но электрическое напряжение между ними росло с каждым часом. Их диалоги были игрой. «Ты сегодня попробуешь жареного скорпиона», — заявлял Касик, и его глаза смеялись. «Только если ты его сначала попробуешь»,— парировал Сюань, чувствуя, как легкость стала его новым состоянием. «Я всё пробую первым.Это моё правило». И флирт был таким же пряным, как местная еда. Взгляды, затягивающиеся на секунду дольше положенного. Случайные, но намеренные прикосновения к руке, к спине. Шутки, полные двусмысленностей, от которых Сюань краснел, но уже не отворачивался. В тот вечер они сидели в открытом баре на Пхи-Пхи, их ноги утопали в прохладном песке. Между ними на столе стояли два коктейля в кокосовых скорлупках, украшенных цветами. Алкоголь разлился по венам Сюаня тёплой, расслабляющей волной. Тропическая ночь опустилась на остров, бархатная и звёздная. Шум прибоя был ритмом, под который билось сердце. Касик наблюдал за ним через пламя свечи. —Ты стал другим. Через две недели. Меньше призрак, больше человек. Сюань улыбнулся,глядя на океан. —Возможно. —Что случилось с тем парнем? Там, в твоей прошлой жизни? — спросил Касик мягко, но настойчиво. Вопрос висел в воздухе между ними все эти дни. И под аккомпанемент океана, в теплой ауре алкоголя и доверия, Сюань начал говорить. Сначала медленно, подбирая слова, потом всё быстрее, будто прорывало плотину. — Он… работа была для него всем. Его компания, его проекты. Сначала я гордился им. А потом… я стал просто частью интерьера. Дорогой интерьер, который нужно содержать в чистоте. Мы жили в идеальной квартире с идеальным видом. И совершенной тишиной. Он сделал глоток коктейля,чувствуя, как горечь поднимается к горлу. —Наша интимная жизнь… Она стала как расписание уборки. Раз в неделю, в одно и то же время, если он не слишком устал. Быстрая, эффективная, без поцелуев. Потом он поворачивался на бок и засыпал. А я лежал и смотрел в потолок, чувствуя себя… использованным. Невидимым. В последний раз, когда мы были вместе, он проверил телефон прямо посреди всего этого. Касик слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным. — Я просто перестал существовать для него. И в какой-то момент я перестал существовать и для себя. Я уволился, упаковал чемодан и улетел. Он даже не ответил на моё сообщение. Просто… оставил его на прочитанном. Он закончил, и тишину заполнил только рокот океана. Он чувствовал себя опустошённым, но странно лёгким, как будто сбросил тяжёлый груз. Касик медленно встал, протянул ему руку. —Пойдём. Они шли по пустынному пляжу, и луна серебрила песок. Алкоголь и откровенность пьянили сильнее любого коктейля. Сердце Сюаня стучало где-то в горле. В тени пальм, где свет луны едва достигал песка, Касик остановился и повернул его к себе. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. — Ты здесь. Ты видим. Ты чувствуешь? — его голос был низким, хриплым. И прежде чем Сюань успел ответить, Касик прижал его к себе и поцеловал. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был захват. Яростный, требовательный, полный голода, который Сюань забыл. В нём не было ни капли той холодной эффективности, к которой он привык. Это был поцелуй-ураган, сметающий всё на своём пути. Сюань ответил с той же дикостью, впиваясь пальцами в его плечи, позволяя волне долго сдерживаемого желания накрыть себя с головой. Они рухнули на песок. Руки Касика были повсюду — он срывал с Сюаня одежду, его прикосновения были грубыми, нетерпеливыми. Шершавые ладони скользили по его обнажённой спине, впивались в ягодицы, прижимая его пах к своей напряжённой плоти. Песок прилипал к их влажной коже, но им было не до этого. — Я покажу тебе… что такое быть живым, — прохрипел Касик ему в ухо, переворачивая его на живот. Сюань не сопротивлялся. Он упирался ладонями в песок, чувствуя, как Касик тяжело дышит у него за спиной. Он слышал звук молнии на ширинке, потом прохладу ночного воздуха на своей коже, и следом — жаркое, влажное прикосновение его рта. Сюань вскрикнул, запрокинув голову. Это было слишком интенсивно, слишком по-звериному откровенно. Никакой нежности, только чистая, животная страсть. Касик не давал ему опомниться. Он снова перевернул его, его тело покрывало его, тяжелое и сильное. Его колено раздвинуло его бёдра. В луче лунного света Сюань увидел его лицо — собранное, решительное, прекрасное в своей дикости. — Смотри на меня, — приказал Касик, и Сюань не мог оторвать от него глаз. Один резкий, уверенный толчок — и он вошёл в него. Боль, острая и обжигающая, пронзила Сюаня, заставив его ахнуть. Но за болью пришло нечто иное — чувство заполненности, растяжения, невероятной близости. Это не было любовью. Это было заявлением. Заявлением плоти. Касик двигался в нём с необузданной силой, его бёдра бились о его ягодицы с влажным хлопком, смешивающимся с рокотом волн. Каждое движение было грубым, лишённым условностей, но в этой грубости была освобождающая правда. Сюань обвил его ногами, впился пальцами в его мускулистые плечи, принимая каждый толчок, отвечая ему встречными движениями бёдер. Он видел над собой звёзды, чувствовал песок на своей коже, слышал его хриплое дыхание и свой собственный прерывистый стон. Это был секс как землетрясение, как извержение вулкана. В нём не было места прошлому, будущему, не было места мысли. Было только тело, дикое, жаждущее, наконец-то проснувшееся ото сна. Когда волна оргазма накатила на Сюаня, она вырвалась из него глухим криком, в котором смешались боль, стыд и пьянящее, всепоглощающее освобождение. Касик, с рычанием, достиг своего пика, и Сюань почувствовал внутри себя горячую пульсацию. Они лежали на песке, тяжело дыша, их тела покрыты песком и потом. Касик откатился от него, и ночной воздух охладил его кожу. Сюань лежал на спине, глядя в звёздное небо. Его тело ныло, гудело, было разбито и переполнено жизнью. Он чувствовал песчинки на своих веках. Это не было любовью. Это было разрушением. Разрушением той хрупкой, мёртвой скорлупы, в которой он жил. И в этом разрушении он, наконец, почувствовал, что может начать дышать. По-настоящему. Даже если это дыхание всё ещё обжигало грудь.