Вкус. Дух. Сердце.

Глава 7: "Дисциплина плоти" Первый удар колокола пробил тишину ночи, словно раскалённым гвоздём вонзившись в его сон. Четыре часа утра. Темнота за окном была абсолютной, кромешной. Сюань с трудом оторвал голову от твёрдой подушки, всё его тело ныло от непривычной жёсткости футона и пронизывающего холода. Воздух в комнате был ледяным, он пробирался под тонкую одежду, заставляя зубы стучать друг о друга. Он попытался встать, но его мышцы, привыкшие к роскоши и расслабленности, кричали от протеста. Голова была тяжёлой, мысли — мутными. В полумраке, пытаясь найти туалет, он заблудился в лабиринте одинаковых коридеров. Паника, тупая и беспомощная, начала подступать к горлу. Он был совершенно один в этом молчаливом, спящем мире. Внезапно из тени возникла высокая, прямая фигура. Кэнсукэ. Он стоял, держа в руках традиционный бумажный фонарь, слабый свет которого выхватывал из мрака его невозмутимое лицо и край одеяния. — Ты заблудился, — констатировал он. В его голосе не было ни упрёка, ни сочувствия. Просто факт. Сюань мог только кивнуть, слишком смущённый, чтобы говорить. — Следуй за мной, — Кэнсукэ развернулся и пошёл, не оборачиваясь, его силуэт был твёрдым и ясным в колеблющемся свете фонаря. Но они опоздали. Когда они вошли в зал для медитации, несколько десятков сидящих в позе лотоса фигур уже погрузились в безмолвие. Молчаливый упрёк витал в стерильном воздухе. Кэнсукэ, не меняя выражения лица, указал Сюаню на свободное место в углу. Медитация стала пыткой. Его спина болела, ноги затекали, а ум отказывался утихать. Вместо пустоты его разум атаковали яркие, постыдные образы: вспышка неона в бангкокском переулке, вкус соли на коже Касика, ощущение песка, впивающегося в ладони. Он сидел с закрытыми глазами, а по его телу разливался жар, совершенно неуместный в этой ледяной атмосфере. Завтрак был подан в общей столовой — простая миска рисовой каши, маринованные овощи и чашка зелёного чая. Никаких излишеств. Еда была топливом, а не наслаждением. Другие обитатели монастыря — в основном мужчины разного возраста — ели молча, их взгляды были опущены. Они казались Сюаню не людьми, а частью этого места, такими же отполированными и безмолвными, как камни в саду. Дни потекли по одному и тому же суровому расписанию. Подъём, медитация, скудная еда, физический труд. Работа в саду оказалась самой тяжёлой. Ему приходилось часами полоть сорняки, переносить тяжелые камни, подрезать деревья. Ладони стёрлись в кровь, спина горела огнём. Касик научил его слушать своё тело через удовольствие; здесь его учили слушать его через боль и усталость. И на фоне этой физической изможённости, этого принудительного очищения, его плоть начала бунтовать с удвоенной силой. Воздержание стало физической болью, постоянным, ноющим голодом, который сводил с ума. По ночам его тело, измождённое трудом, жаждало не сна, а прикосновений. И однажды ночью сон пришёл. Яркий, пошлый, невероятно реальный. Он снова в комнате для массажа в Таиланде. Воздух густой от запаха сандалового масла и пота. Но руки на его коже другие — не грубые и уверенные, как у Касика, а тонкие, сильные, с идеально выверенными движениями. Он переворачивается и видит над собой лицо. Это Кэнсукэ. Его чёрные глаза, всегда такие пустые, теперь горят концентрированным, нечеловеческим огнём желания. Его обычная сдержанность растаяла, обнажив что-то первобытное и хищное. «Дисциплина», — шепчет Кэнсукэ, но его голос густой, хриплый. Его пальцы, холодные и влажные, скользят по животу Сюаня, опускаются ниже. — «Контроль». Во сне Сюань извивается, его тело выгибается, отвечая на прикосновения, которые в реальности были бы ледяными, а здесь обжигают. Он стонет, умоляя, но Кэнсукэ остаётся невозмутим, его движения — это ритуал, каждое прикосновение рассчитано и безжалостно. Он не ласкает, а исследует, подчиняет, ставит на место. И когда волна накатывает на Сюаня, дикая и всепоглощающая, он видит, как губы Кэнсукэ изгибаются в едва заметной, торжествующей улыбке. Сюань проснулся с подавленным криком, его тело дрожало, сердце бешено колотилось. Простыня под ним была влажной и липкой. В кромешной тишине комнаты его собственное прерывистое дыхание казалось кощунственным грехом. Он с ужасом смотрел в темноту, чувствуя, как стыд заливает его с головой. Это было хуже, чем просто воспоминание о Касике. Это было извращение. Его разум, его самая тёмная плоть, взяли единственный символ чистоты и порядка, который он здесь знал, и осквернили его, превратили в объект невыразимой, грязной похоти. Он сжался в комок на своём жёстком ложе, понимая, что битва только началась, и враг был не снаружи, в лице строгого монаха, а внутри него самого.