Наедине с твоим молчанием

Восьмой год в Хогвартсе был другим. Стены замка отстроили заново, но тишина в них была особенной — густой, как сироп, и звонкой, как хрусталь. В этой тишине каждый шаг отзывался эхом, каждый взгляд весил больше, чем прежде. Гарри Поттер шёл по коридору, заложив руки в карманы мантии. Он научился ценить эту новую, хрупкую жизнь. Жизнь без Вольдеморта, без ежедневной угрозы смерти, без необходимости быть «мальчиком-который-выжил» для каждого встречного. Но иногда ему казалось, что он сам стал призраком, застрявшим между прошлым, которое не отпускает, и будущим, которое не наступает. Именно с этой мыслью он почти столкнулся с Драко Малфоем на повороте у библиотеки. Малфой отшатнулся так резко, будто Гарри был раскалённым железом. Его глаза, серые и прозрачные, расширились на мгновение, прежде чем в них вспыхнула знакомая стена отстранённости. — Поттер, — произнёс он ровно, без привычной издёвки. Просто констатация факта. — Малфой, — кивнул Гарри. Это было частью их нового, странного перемирия. Предложение мира, которое Гарри выбросил в пространство между ними несколько месяцев назад, всё ещё висело в воздухе, неловкое и хрупкое. Они не были друзьями. Они были двумя кораблями, которые научились проплывать мимо, не сталкиваясь. Гарри пропустил его вперёд. Драко кивнул — коротко, почти невидимо — и прошёл, не касаясь его плечом. Он стал тише. Осторожнее. Будто постоянно носил невидимый панцирь. И Гарри... Гарри не мог не видеть этого. Сначала он думал, что это просто очередная маска. Но потом он начал замечать детали. Как Малфой съёживался, когда мимо проходила группа громко смеющихся гриффиндорцев. Как он всегда садился спиной к стене, чтобы контролировать пространство. Как его пальцы нервно барабанили по столу, когда кто-то повышал голос на другом конце Большого Зала. Это не была спесь. Это была гипербдительность загнанного зверя. И против своей воли Гарри начал чувствовать... что-то острое и колкое, что было очень далеко от ненависти. Неловкую жалость, которая неприятно щемила в груди. Однажды на занятии по зельеваринию Забини что-то громко и язвительно сказал Малфою, явно пытаясь его задеть. Драко не огрызнулся. Он просто отвёл взгляд и продолжил помешивать свой котёл, но Гарри увидел, как побелели его костяшки, сжимающие ложку. И в этот момент Гарри поймал себя на мысли, что ему яростно, до тошноты, захотелось подойти и заткнуть Забини. Не потому что Малфой был хорошим. А потому что пинать того, кто и так уже сломлен, — это было подло. А Гарри ненавидел подлость. Он начал ловить себя на том, что ищет взгляд Малфоя в толпе. Сначала из любопытства. Потом — без всякой причины. И всё чаще он заставал себя на том, что разглядывал его профиль, когда тот сидел в библиотеке: сосредоточенный, с легкой морщинкой между бровей. И Гарри с раздражением признавал про себя, что Малфой... чертовски красив. Не по-мальчишески мил, как в школе, а по-взрослому, остро и незаурядно. Эта мысль раздражала его ещё сильнее. В тот вечер Гарри задержался в библиотеке, разбирая заклинания для ЗОТИ. Воздух был наполнен запахом старой бумаги и воска. Когда он потянулся за книгой на верхней полке, с соседнего стеллажа что-то упало, глухо шлёпнувшись о ковёр. Гарри наклонился. На полу лежал небольшой кожаный блокнот без каких-либо опознавательных знаков, потрёпанный по углам. Он поднял его. Страницы перелистнулись сами, будто по волшебству, и его взгляд упал на размашистый, стремительный почерк. Он узнал его мгновенно. Сколько раз он видел эти же буквы на дразнящих записках, которые приземлялись на его парту? Сколько оскорблений, выведенных этим почерком, он читал за годы вражды? Но здесь не было оскорблений. «…Он прошёл мимо сегодня и не посмотрел. Я думал, уже привык. Но каждый раз это как нож под рёбра. Глупо. Так глупо — ждать взгляда, ждать слова, когда между нами лежат руины и трупы. Иногда мне кажется, я тоже стал призраком в этих стенах. Все смотрят на меня как на монстра. А он… он смотрит сквозь меня. И это в тысячу раз больнее». Гарри замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Он медленно опустился на ближайшую скамью, не в силах оторвать глаз от страницы. Это был Драко. Драко, который писал о любви. «Сегодня он улыбнулся. Всего лишь раз, через стол в Большом Зале , кому-то из своих гриффиндорских щенков. Но этой улыбки хватило, чтобы я снова не спал до утра. Я представлял, что она направлена мне. Жалко. Невыносимо. Я сжигаю себя изнутри этим чувством, и мне некому рассказать». Гарри читал, и по его телу разливалось странное, тяжёлое тепло. Сочувствие? Нет, что-то более острое, более примитивное. Глубокая, животная неприязнь к незнакомцу, вызвавшему такую боль. Ревность. Горячая, колкая и совершенно неожиданная. Она впилась в него когтями, сжимая горло. Кто? — пронеслось в его голове, и этот вопрос стал навязчивой идеей, жгучей и неотступной. Кто этот человек, который заставил Драко так страдать? Кто осмелился пройти мимо, не заметив, какое хрупкое, искреннее чувство он оставил у своих ног? Он представлял себе некоего абстрактного мужчину — красивого, надменного, равнодушного. И ненавидел его всей душой. Гнев закипел в его крови. Гнев на этого невидимого соперника, на его слепоту, на его жестокость. И тут же, следом, в его сознании всплыло другое, более шокирующее чувство. Острое, почти болезненное желание... быть на месте этого незнакомца. Чтобы эти печальные, прекрасные слова были о нём. Чтобы эта безнадёжная любовь была направлена на него. Это осознание ошеломило его. Почему? С чего бы? Они были врагами. Они едва терпели друг друга. Но мысль о том, что Драко Малфой, этот язвительный, сломленный, невероятно живой человек, мог испытывать такие чувства к кому-то другому, была невыносима. Это было посягательство на что-то, что Гарри уже, сам того не осознавая, начал считать... своим. И тогда, читая строки за строкой, Гарри понял. Понял, почему ему стало так важно, как сегодня выглядел Драко — не выспавшимся, с синевой под глазами. Почему он искал его взгляд в толпе на завтраке. Почему его собственная кровь начинала петь, когда Малфой парировал его редкие шутки с прежней колкостью, но без злобы. Он не просто хотел ему помочь. Он хотел быть тем, на кого направлена эта любовь. А раз уж это невозможно, он найдёт того, кому она предназначена, и... он ещё не решил, что сделает. Заставит его одуматься? Или просто убедится, что этот человек недостоин, и выбьет эту дурь из головы Драко сам? Он захлопнул дневник, пальцы сжали кожаную обложку так, что костяшки побелели. План, отчаянный и безрассудный, уже складывался в его голове. Он найдёт Драко. Сейчас же. И он узнает, кто этот человек. А потом... Потом он сделает всё, чтобы эти печальные записи прекратились. Любой ценой. Он встал, чувствуя странную, новую решимость. Тишина библиотеки больше не казалась ему мирной. Она была полна невысказанных слов и спрятанного сердца, которое он теперь, против всякой воли, решил завоевать. Или отвоевать у того, кто оказался его счастливым соперником.