Поезд идёт на юг

Train runs South!

A story that has an idea...

Metaphorical, allegorical and

plilosophical story-parable

that will make you think...

"M&R", MMXXV

             Всё гудело и шумело, и в воздухе чувствовалось вечернее напряжение. Подобно рою пчёл жужжала толпа пассажиров, размеренно ползущая через подземные коридоры пересадок от станции к станции. Над укутанными в куртки москвичами свистели хаотичные сквозняки – они трепали волосы на непокрытых головах посетителей гостеприимного и величественного подземелья. Волевым взглядом смотрел металлический солдат на толпу, выходящую из вагона на «Площади революции», и штык его винтовки блестел в лучах ламп, освещавших станцию. «Слава Советский Армии» - сообщало каждому пассажиру огромное мозаичное панно над эскалаторами «Бауманской», провожая горожан под землю. Мчались по тоннелям сотни поездов, везущие тысячи и десятки тысяч пассажиров из пункта А в пункт Б: люди ехали с работы домой, из аэропорта в гостиницу, с конференции на вокзал, из центра – к границам города, и наоборот – от пригорода в центр. Каждый был занят своим делом, каждый жил своей маленькой, обособленной жизнью, вливающейся в огромный поток человеческого круговорота, несущийся в толще земли под московскими улицами. А сверху, где зашли за горизонт последние солнечные лучи, ярким огнём у входов в метро пылали буквы «М», которые привлекали пассажиров, словно электрическая лампочка мотыльков. И люди послушно спускались под землю, манимые этим сиянием и желанием как можно скорее оказаться дома. На тонкую полосу догорающих на горизонте сумерек тем временем наползли чёрные дождевые облака, стремительно движущиеся на город с севера, несущие мрак и бурю. Именно в этот холодный осенний вечер на станцию «Библиотека имени Ленина» через переход на «Арбатскую» суматошно и поспешно спускался молодой человек лет двадцати. В руках он держал потрёпанную схему метрополитена, которую, впрочем, уже через пять минут потеряет, а вслед за ним развевался конец красного шарфа. Этим пассажиром, выпучившим глаза, раскрасневшимся от бега и одетым в длинное чёрное пальто, был Нортон Картер. Он рвался вперёд, к станции, сквозь плотную людскую массу, чрезмерно густую даже для часа пик. Горожане толкались и пихались, а эскалатор выплёвывал наверх всё больше и больше народу, лишь усугубляя давку. Из тёмной пещеры тоннеля, зиявшего своей чернотой так, что мало кто рисковал заглядывать туда, дунул резкий порыв ветра – скоро прибудет поезд, и поезд будет следовать от центра до конечной. Бесцеремонно расталкивая толпу, ловя на себе возмущённые и удивлённые взгляды пассажиров, оторванных от их обычного дела, Нортон пробирался к лестнице, ведущей на платформу, куда вот-вот должен прибыть поезд. Яркие жёлтые огни пронзили мрак тоннеля, и поток тёплого воздуха ещё раз хлынул на платформу. Рельсы блестели в свете шести фар приближающегося состава. Некоторые любопытные пассажиры высматривали поезд в тоннеле, и когда тот подошёл к границе станции совсем близко, их лица словно исказились, освещённые фарами, и москвичи непроизвольно отвернулись, так и не увидев машиниста, поспешно отойдя прочь от края платформы. С нестерпимым грохотом, подобным раскатам грома или взрыву, поезд влетел на станцию, постепенно сбавляя скорость, заставляя своей исполинской силой качаться подвешенные за потолок шарообразные светильники. Нортон Картер всё ещё пробивался к лестнице, просачиваясь сквозь плотно спрессованную толпу, и он услышал, как состав со скрипом остановился. «Номерной» шумно открыл для пассажиров двери всех восьми своих вагонов, и толпа хлынула подобно прибойной волне – сначала из поезда, а потом в него. Нортон Картер бежал, вытянув руку вперёд и ловя на себя окрики прохожих, чуть не сбитых им с ног, словно пытаясь отсрочить отправление поезда. Казалось, что сама судьба этого маленького человечка зависела сейчас от того, успеет ли он сесть в последний вагон. «Номерной» дал звучный гудок, и громкая связь на станции объявила призывно и торжественно: «В добрый путь!». И ей вторили голоса пассажиров состава, воодушевлённо кричавших: «В добрый путь!» Динамики внутри вагонов включились, и прозвучала фраза «Осторожно, двери закрываются! В добрый путь!». И вновь ей вторили голоса пассажиров и гудок головного вагона. Парень наконец достиг лестницы и стремглав бросился вниз по ней, перепрыгивая по три ступеньки, выронив схему метрополитена и забыв обо всё на свете: для него сейчас существовала только открытая дверь поезда, на который он обязан сесть. Когда в третий раз все горожане, собравшиеся на станции, громко повторили, словно мантру, слова «В добрый путь!», в тот самый момент, когда сработала пневмосистема и двери стали закрываться, Нортон Картер достиг конца лестницы, оттолкнулся ногой от гранитного пола станции и под финальный третий гудок влетел в закрывающиеся двери последнего вагона. Он упал прямо на пол, а сразу же за ним с лязгом закрылись двери. «Поезд отправляется!» - торжественно заявил машинист через громкую связь, и состав с толчком тронулся. С характерным свистом набирая скорость, он мчался из прошлого в будущее, подгоняемый воодушевлёнными криками пассажиров, оставшихся на станции. И вот настал момент, когда последний вагон влетел в тоннель, поезд исчез со станции, словно его на ней никогда и не было, а растерянные горожане довольно быстро принялись суетливо двигаться теми неисповедимыми маршрутами, которые прервало появление этого состава.       Нортон Картер поднял свой взгляд с грязного пола вверх и наконец осознал, что он всё-таки успел заскочить в закрывающиеся двери. Где-то под полом колёса мчали вперёд всех присутствующих пассажиров и считали шпалы, уходящие в темноту тоннеля. Картер перевалился на бок и сел, готовясь подняться на ноги, но краем глаза увидел в конце вагона фигуру человека, с интересом наблюдавшего за ним. Незнакомец был примерно того же возраста, что и сам Нортон, однако одежда выдавала в нём чудака. Вот он стоит, заложив ногу за ногу, прислонившись к торцевой двери вагона и недобро улыбаясь. На нём рубашка в яркую чёрно-красную клетку, чёрные брюки, чёрные же туфли и красные носки. Через плечо незнакомец носит офицерскую сумку, а на поясе у него не то монеты, не то жетоны. Рукой он упёр в пол длинную блестящую чёрную трость с белым шаром на рукояти, на котором начертана большая красная буква «М». Даже издалека чувствовалось, что в глазах этого человека пляшут чёртики, просто отсюда их не разглядеть, вот подойти бы поближе… Нортон удивлённо моргнул и обнаружил, что таинственная фигура исчезла так же неожиданно, как и появилась, не оставив ни тени, ни следа - лишь пустое место. Поезд продолжал лететь через темноту как ни в чём не бывало, и парень наконец встал и отряхнулся. Перед ним предстал совершенно обыкновенный вагон совершенно обыкновенного поезда самого обычного метрополитена. Женщина листает книгу, кавказец слушает музыку, толстый круглолицый бизнесмен промакивает капли пота со лба салфеткой. Какой-то гражданин спит, прислонившись к стенке в самом конце вагона, бабушка читает Псалтирь, а пара стоит с коляской, баюкая малыша. Мужчина средних лет смотрит новости в телефоне, а его сосед проходит какую-то яркую и цветастую игру. Седой дед увлечённо играет в «Три в ряд», а его супруга читает вечернюю газету. И всё было спокойно, и всё было хорошо. В вагоне царил мягкий жёлтый свет, достаточно яркий, чтобы всё видеть, но не слепящий глаза. Нортон Картер неуверенно пошёл вдоль сидений, держась за поручни, чтобы не потерять равновесие, когда поезд преодолевал очередной поворот. Окна закрыты, но дышится легко. Парень мягко ступал по полу и чувствовал, как работает механическое сердце состава. Все вагоны серии 81-717/714 моторизированы – он это знает. Спокойствие и расслабление накрыли Нортона Картера, когда он преодолел половину пути. Это место было притягательно своей обыденностью и предсказуемостью. Казалось, ситуация находится под полным контролем идущего сквозь коридор сидящих людей. Будто бы он не рисковал своей жизнью, откладывая до последнего свою поездку на этом поезде, будто бы состав ничем не угрожал ему и совсем не отличался от сотен таких же, раскиданных по всему метро. Неужели всё то, что Нортон видел в своём сне, было вздором? Здесь так спокойно, так приятно, и парень чувствовал, что стоит на своих ногах твёрдо, не шатаясь. Волна облегчения прошла по его телу – все те ужасы, которые подкинуло ему воображение, его не коснуться, потому что вот же он: стоит и не колышется, и ничто не может выбить почву из-под его ног. Постепенно уверенность наполнила Нортона, и тот пошёл, уже не опираясь на поручень. Молодой человек чувствовал движение поезда, а поезд, в свою очередь, чутко отзывался на каждый шаг своего гостя, не сопротивляясь и словно не тая в себе скрытого зла. Внимательно рассматривая пассажиров, Картер видел в них самых разных людей огромного числа профессий и жизненных путей, объединённых только сегодня и только сейчас – в этом вагоне. Он видел студента, ковыряющегося в своих замысловатых записях, и пенсионера, едущего к дочери на день рождения, и задремавшего мужчину, полулежащего с раскрытой книгой в руках. Спиной к проходу сидит мальчишка, который катает по окну машинку, собранную из конструктора, а напротив, склонив головы друг другу на плечи, мирно спит молодая пара. Рядом сидит подросток и увлечённо читает какую-то фантастическую книгу, а слева от него расположилась девочка лет четырёх, которая смотрит мультики на маленьком экране телефона. Никто из этих людей не излучал ни капли тревоги, ни в ком из них не было ни крупицы хоть чего-нибудь иррационального или ненормального. Если забыть странную процедуру отправления со станции, эта поездка претендовала на звание «самая обычная поездка Нортона Картера в метро». Дойдя до трёх четвертей вагона, парень услышал, как его окликнул кто-то из пассажиров. Обернувшись, он встретился взглядом с пожилой женщиной в очках, вертевшей в руках какой-то клочок бумаги. Её седые волосы были перепутаны, а кожа истончилась к старости, обнажив прожилки синих вен. Обратившись к Нортону, она сказала:       -Молодой человек, не могли бы вы немного помочь мне, пожалуйста?       -Что вам угодно? – ответил Нортон, остановившись в пяти шагах от первой двери вагона.       -Ой, право, мне так неловко, но я уже два часа сижу с этой бумажкой и никак не могу посчитать правильно… Да вы присаживайтесь, не стойте! – засуетилась дама, сняв свою тяжёлую сумку с сидения и приглашая Нортона сесть на образовавшееся место.       -Ну…, - Нортон задумался, но всё-таки сел, увидев просящий взгляд женщины, - Что вы не можете подсчитать?       -Спасибо вам, я так счастлива, что вы согласились мне помочь! Глядите, - она развернула свою бумагу до размера листа А4, - вот здесь, тут и вот здесь. Это налоговые послабления, а вот здесь страховка… И да, ещё налоги…, - количество чисел множилось, пока она разворачивала свой лист.       -Но почему вы не пересчитали всё на компьютере? – недоумённо спросил Нортон.       -Вы же понимаете… Я не молодею, да и эта техника… Не понимаю, как ею пользоваться. Тридцать лет я считала всё на бумаге, и каждый раз сходилось. Но на этот раз всё разошлось на тысячу сто восемьдесят восемь рублей. Кажется, я перепутала что-то в налогах…       -Гм…, - Нортон не показывал того ощущения безысходности, который у него вызвал этот лист. Вся станица была покрыта мелким аккуратным почерком, и всё это были числа. Не было ни единой подписи, где что подсчитано.       -Думаю, здесь ошибка… Я уплатила двести тридцать рублей на прошлой неделе, но никак не могу вспомнить, вписаны ли они сюда. Я точно их записывала, но сейчас никак не могу найти. Поглядите вы, может быть найдёте? Понимаю, это страшная рутина, но кто живёт без неё?       Нортон молча просматривал цифры, и чем больше он на них смотрел, тем больше их будто бы становилось. Всё глубже и глубже затягивала эта бумажка Картера своими бесконечными последовательностями, а соседка уже доставала второй и третий листы – ошибка могла быть и в них. А может быть, никакой ошибки и не было. Казалось, прошло полчаса или даже час, или два. Кто-нибудь бы сказал, что прошла целая жизнь. Постепенно Нортон оторвался от реальности, и в памяти стали всплывать мутные картины, которые уже давно не тревожили его сознание: тёплый родительский дом, коробки с пластинами металлических конструкторов, он сидит на полу и собирает машинку. За окном идёт дождь. Всё так тихо и спокойно. Машинка катится по полу. Он толкает её к двери, поднимается и бежит вслед за ней, чтобы предотвратить столкновение: не вышло. Игрушка врезалась в дверь, но осталась целой. Нортон вспоминает другой случай: он связал нитками два пластиковых стакана, получился примитивный телефон. Желая испытать своё изобретение, Нортон ходит по дому в поисках второго абонента. Наконец, тот найден: второй стакан зацеплен за спинку стула, а перед ним стоит маленький радиоприёмник, из которого льётся музыка. На другом конце Картер слушает искажённую его «телефоном» песню. За окном идёт дождь.       -И я полагаю, что пятьсот рублей, сэкономленные мной на скидке полгода назад могли потеряться при расчёте, когда я писала семнадцатую…       Парень продолжал витать в своей памяти, которой этот вагон был буквально насквозь пропитан. Ему в руки поступали всё новые и новые листы, причём на каждом следующем почерк был мельче, чем на предыдущем. Вот он в первом классе. Школа, учителя, одноклассники. Сначала несмело, аккуратно и с опаской Нортон знакомится, разговаривает, и ему весело. Он проводит самые обычные дни, посещает школу, бегает по коридорам на переменах, играет в салки. Ничто не омрачает спокойной жизни мальчишки, который постепенно обрастает связями и товарищами по учёбе. Вот шестой класс – всю параллель перемешали, и Нортон вновь медленно и несмело вливается в разномастный коллектив, скроенный из того, что было. Время течёт – мелкие конфликты, и школьные радости, смех в коридоре, несколько фотоснимков, сделанных на чёрно-белую фотоплёнку и уцелевших с тех времён. Картера не тяготит учёба – она даётся ему без особых усилий, поэтому часто он проводит вечера, смотря на огромный, яркий и прекрасный мир, в котором он родился и живёт, через маленькое цветное окошко телевизионного экрана. Родители возвращаются с работы, за окном уже темно, по крыше барабанит дождь, а Нортон смотрит на заснеженные вершины Альпийских гор или на тропические леса Амазонки, на ужасные кадры давно минувшей войны или на последствия землетрясения в Японии. Наступает лето, которое школьник проводит за конструированием и прогулками с родителями по городу – других занятий у него нет, кроме, разве что, чтения. Он читает остросюжетные книги, приключения, и много фантазирует, придумывая самые разнообразные сценарии, которым, разумеется, не суждено воплотиться в жизнь. Мальчишка научился беседовать сам с собой в своём воображении, как и со своими школьными друзьями, на лето пропадавшими из поля зрения Нортона.       -Вот ещё посмотрите здесь, я переписала все скидки по чекам из магазинов, в которые для меня ходила сестра моей подруги, когда я лежала в больнице с переломом лодыжки. Ой! Ведь я совсем забыла о двадцати пяти рублях, потраченных в больничном торговом автомате!       Восьмой класс. Новые знакомства, новая учёба, новые эмоции. Коллектив уже не такой разношёрстный, как всего два года назад – в нём сформировались ячейки, течения, направленности, интересы. И в одной из этих ячеек нашлось место Нортону: вместе со своими товарищами он смеётся, потому что смеяться – весело, и учится, потому что учиться – интересно, так он считает. Разные люди окружают Картера: один – тихий, о котором и не скажешь, что у него на уме, другой – глупый и несдержанный эгоист, третий – большой любитель пошутить. В этой компании Нортон проводит время, отведённое на его обучение. Но вот опять приходит в Честермер длинное дождливое лето, которое школьник тратит, ожидая новой встречи с одноклассниками в сентябре. Он не знает, куда на лето деваются те, с кем он знаком, да и не особенно стремится узнать: у мальчишки есть множество стальных плашек с дырками, из них можно построить машину, поезд, здание, целое царство, огромный блестящий стальной мир. Единственный минус в том, что мир этот будет пустовать. Пришла осень, и погода в городе совсем не изменилась: здесь всегда идёт дождь, а на мерцающем манящем экране телевизора яркими цветами нарисован совсем иной, широкий и огромный мир, полный неизведанного. Медленно вертится наш единственный, первый и последний дом – бело-голубой шарик по имени Земля, и с каждым его оборотом время уносит нас всё дальше и дальше. Спокойно и умиротворённо выглядит из космоса планета, словно не кипят на её поверхности войны, не лютуют болезни и не гибнут люди. Так же размеренно движется жизнь Нортона Картера: всё повторяется заново, годы медленно текут – осень, зима, весна, лето, осень. Мало что меняется, существование идёт давно установившимся чередом: учёба, отдых, смех, огорчения, радость и вновь учёба. Семнадцать оборотов вокруг солнца сделал с рождения парня наш общий дом, что соответствует шести тысячам двум сотням пяти оборотам вокруг оси, к тому моменту, когда Нортон пошёл в последний, выпускной класс своей школы, чтобы наконец выйти в открытый космос взрослой жизни. Молодой человек помнит, что вернувшись в школу после десятого класса, он будто бы и не изменился со средней школы ничем кроме роста. Всё льётся и льётся с неба вода, напитывая траву и деревья, и это – то единственное, что было, есть и будет в Честермере с начала и до конца времён, пока жив этот мир. Последний год обучения… Кажется, вагон ощутимо тряхнуло при прохождении стрелки, за окном на долю секунды мелькнул красный светофор, несколько листов свалилось на пол, а мальчик уронил свою машинку – та соскользнула вниз по сидению. Впрочем, Нортон пребывал слишком глубоко в воспоминаниях, чтобы это заметить. Тот учебный год, начинавшийся совершенно обычно, стал переломным, ибо в размеренную жизнь повзрослевшего обитателя долины Фрейзер ворвалось нечто новое, ранее неведомое, ломавшее все представления о том, что он собой представляет. Это нечто словно протащило его через сотни тысяч миль, из космоса на землю, превратив из спокойного наблюдателя огромного мира в маленького человечка, который не видит даже того, что скрыто за соседним домом.       - Вот я и говорю ему: здесь ошибка, по пенсионному мне положена скидка три с половиной процента на все товары из мясного отдела, а этот хам, представьте себе, не хочет пробивать мне её! Возмутительно!       На одиннадцатом году учёбы впервые в жизни с Нортоном Картером случилось то, во что он никогда не верил, на что никогда не смотрел серьёзно, к чему он уж точно не был готов. Среди ясного дня грянул гром: парень влюбился, и до сих пор он помнил многое из тех давних, уже подёрнутых туманом прошлого времён. Он помнил, как осознал, что с ним произошло – это осознание было подобно молнии, пронзившей его сознание и заставившей обескуражено усесться на стул, обхватить руками голову и попытаться осмыслить только что сделанное открытие. Желаемого удалось достичь далеко не сразу, ибо не было никакого способа проверить предположение, каким-либо образом измерить своё состояние и сформулировать вывод. Поэтому Нортон много думал о нагрянувших на него чувствах, сидя в кресле. Пылились оставленные на полу механические агрегаты и спрятанные в шкаф электрические конструкции, которые больше не удостаивались его внимания. Экран телевизора потух, и парня теперь не занимали леса Сибири и сопки Маньчжурии, которые телекоммуникационная компания любезно транслировала по проводам в дома жителей города. Жизнь стала другой, ветер изменился, вертелся флюгер на крыше дома, не зная, в каком направлении ему стоит остановиться. В итоге, он неуверенно замер, устремлённый куда-то на восток. Главная загвоздка всей ситуации была в том, что не обделённый элементарным логическим мышлением и способностью видеть, Нортон Картер сознавал: его чувства останутся без ответа, потому что он не может влезть в уже образовавшуюся хорошо скроенную пару. Поэтому Нортон подолгу сидел в кресле и предавался глубоким размышлениям о том, что ждало бы его при альтернативном развитии событий. Его умение строить в голове целый мир работало на полную катушку: в мыслях возникал сценарий за сценарием, а на землю тем временем капал извечный Честермерский дождь. Ситуация была действительно безнадёжна: если бы кто-то знал о её существовании, то непременно сказал бы: «Здесь без шансов». Не желая слышать насмешек и шуток со стороны товарищей и одноклассников, от которых можно было ожидать чего угодно, парень хранил свои чувства в секрете, и нигде во всём мире не было ни одного печатного, равно как и рукописного слова, выражавшего эти чувства и изобличавшего его. Ещё больше мнения одноклассников пугала вероятная реакция объекта его воздыханий – над Картером вероятнее всего посмеются, поэтому допустить проникновения в массы слов о том, что происходит в душе Нортона, было нельзя. А бело-голубой шарик вертелся в своём ритме, совершенно не подозревая о том, что творится в жизни у одного человека из семи миллиардов, его населяющих. Время шло, год неумолимо летел, сезоны сменялись как кадры в кино или как вагоны уходящего со станции поезда. Нортон исправно учился, ходил счастливый и спокойный, каким казался всем вокруг, но внутри у парня клокотала темнота, проникавшая в бесконечные пустые коридоры бесконечного пустого здания в огромном сером пространстве, заполненном ничем. Ночью, в своих снах он ходил по этим этажам в полной тишине. В ушах звенело, гудели флуоресцентные лампы на потолке, а кругом расстилались сотни тысяч километров одинаковых пустых комнат и коридоров. И не было ни одного человека, который мог бы сказать парню, что следует делать, ибо никто не знал о происходящем внутри Нортона Картера.       Поезд резко швырнуло влево, дрогнули стёкла окон, упала на бок сумка женщины, считавшей расходы – состав преодолевал поворот на высокой скорости, и Нортон слегка отошёл от своих раздумий. Он вновь ехал в вагоне, следующем по Сокольнической линии Московского метрополитена в направлении «Юго-Западной», и вновь остались в прошлом всплывшие на поверхность омута памяти события. Серой пеленой затянуло то, что Нортон не успел вспомнить, и грохот колёс развеял остатки тумана минувшего, в котором всего минуту назад парень чуть не утонул. С удивлением тот обнаружил на своих коленях внушительную стопку листов, испещрённых микроскопическими числами. Картер собрался было начать сопротивляться продолжению этих безумных денежных подсчётов, но неожиданно поверх бумаг с числами лёг обрывок газеты, намертво приковавший его взгляд. На этом клочке приводилась страшная картина: человек, разрезанный на три части составом метрополитена и лежащий на рельсах. Лица не видно – голова повёрнута затылком к фотокамере, но по одежде Нортон узнал того таинственного незнакомца, которого видел лишь мгновение, ввалившись в вагон. Статья называлась «Несчастный случай в метро». Имени пострадавшего не приводилось, указывалось только, что полиция работает над установлением личности погибшего и что падение на рельсы произошло, по словам очевидцев, настолько неожиданно, что никто так и не понял, в чём была его причина. Тем не менее, результат налицо: разрезанный на три части труп и лужи крови между рельсами. Приводилась версия о самоубийстве, заказном убийстве, неосторожности и о прочем. Разумеется, никто не выяснит ни личность погибшего, ни причину его смерти, дело закроют за неимением материалов, а труп кремируют, развеяв прах по ветру. И уж тем более никому в голову не придёт, что подхваченная ветром пыль, оставшаяся от этого неизвестного, будет затянута в вентиляционную шахту метрополитена и вновь вернётся на то самое место, где пролилась кровь, чтобы сделать то, что при жизни не вышло. Нортона бросило в пот. Несомненно, это был он, это был тот дьявол, демон, сатана, ради которого парень сунулся в этот состав. Словно в подтверждение этому, голова на чёрно-белом снимке вдруг ожила, перевернулась и одарила молодого человека кровавой улыбкой. Руки Картера задрожали, тошнота подступила к горлу, а картинка поплыла перед глазами – страх затмил сознание. Его собственное лицо, залитое кровью и ухмыляющееся, смотрело на него с газетной вырезки. Дьявол словно намекал – скоро придут и новые воспоминания – они будут намного мрачнее, а вслед движется настоящее, в котором Нортон повторит судьбу, только что ему показанную. Воспоминания о будущем! Воспоминания о предначертанном, которому суждено произойти! Демон существовал, он жил и властвовал здесь, и сон не обманул Нортона – тот действительно был выбран глупыми богами на сражение с владыкой этого места, с машинистом поезда, с самой судьбой. О боги! За что обрушили вы это испытание на Нортона Картера!        Спасительный свистящий звук торможения состава вывел парня из состояния транса, и пассажир сбросил с себя жуткое оцепенение. Газета померкла, вдруг став ещё одним листом с числами, утратив свой устрашающий облик. Вновь горел приятный свет, вновь всё шло тихо и размеренно, однако что-то неуловимое изменилось. Нельзя было оставаться здесь долго, потому что игра уже началась, и это пугало. Прошлое, настоящее и будущее сошлось в этом поезде, и грозно блестит меч, занесённый машинистом над головой Нортона Картера.       -Что с вами? Куда вы? – воскликнула удивлённо соседка, вынимавшая из сумки целую тетрадь со своими подсчётами.       -Пересчитайте, пожалуйста, сами, – он отдал листы обратно ей и попятился.       -Как же так? Я старый человек, у меня плохое зрение. Как вам не стыдно! - она начала взывать пассажиров к своему преклонному возрасту и плохому зрению.       -Гражданка, вы меня не совсем поняли, - тем временем поезд с грохотом влетел на станцию, сменив мрак за окном светлым станционным залом, - не превращайте мою жизнь в вашу рутину. Здесь было довольно хорошо, но я не могу больше тут оставаться.       -Вы ещё об этом пожалеете, молодой человек. В нашем вагоне всё тихо, спокойно, стабильно. К нам редко заглядывает то, что царствует в остальных вагонах, и мы счастливы. Забудьте, что видели и к чему шли, оставайтесь с нами и обретите покой. Мне сейчас как никогда нужна помощь…Тем не менее, у вас есть свобода выбора. У всех людей она есть… Просто не сожалейте, когда выйдете из нашего вагона.       -Я вас, кажется, понимаю. Впрочем, мне пора. Прощайте, - он отвернулся и пошёл к двери, однако на полпути обернулся и добавил, - а насчёт ошибки… Считайте лучше с калькулятором, так будет вернее. Поезд замедлял ход и готовился остановиться, когда Нортон достиг первой двери последнего вагона. Перед лицом путника мелькали колонны Кропоткинской, незамысловатой, но красивой в своём убранстве. Наконец, поезд заскрипел тормозами напоследок и остановился. Голос из динамика объявил: «Князя Кропоткина Станция!». С шумом открылись двери, и Нортон ступил на платформу. Кругом бурлила шумная весёлая толпа, гудящая праздничным настроением. Это выглядело довольно странно, потому что в ближайшие дни не должно быть никаких праздников. Он вышел на станцию, но своими мыслями оставался далеко от метрополитена и, особенно, от этой платформы. Ему всё мерещилась отрезанная голова. Она нелепо подпрыгивает, катается по полу, ухмыляется, как бы говоря: «Вот твоя судьба, чудик. От неё никуда не денешься. Не веришь мне? Спроси у меня!». Идти было тяжело, идти не хотелось. Неужели Нортону правда настанет конец, если он сейчас сойдёт с поезда, бросив состав на произвол судьбы? Разве под силу ему управлять таким сложным средством передвижения, даже если он сумеет достичь цели, которая кажется абсурдной и нелепой? Да и вообще, ведь поезд здесь, под землёй, а парень поднимется наверх, доедет домой на автобусе и ляжет спать. Он спрячется от этого демона и больше никогда не спустится в его подземелье. Он смирится с тем, что его ждёт, он вновь попытается забыть прошлое и будет жить нормально, как все люди. Неужели ему правда так нужно продолжать свои несчастные попытки что-то изменить? Совсем недавно, на прошлой станции, это казалось необходимым условием выживания, однако сейчас Нортон искал оправдания собственной трусости и желанию скинуть ответственность. «А ты попробуй, проверь!» - подпрыгивала воображаемая голова, обещая Нортону полное повторение своей судьбы, ещё сильнее разжигая в нём страх – как перед сомнительной перспективой непродолжительной жизни побеждённого, так и перед незавидной судьбой того, кто бросит вызов машинисту. Парень хотел было застыть на месте и ещё сильнее перемешать всё то, что роилось в голове («Зачем, зачем мне это?»), но поток пассажиров упрямо двигал его к дверям второго вагона с хвоста и, в конце концов, запихнул внутрь. Нортон вздохнул: кажется, какая-то другая сила, безразличная машинисту поезда, затолкнула его в этот вагон, не дав стать молчаливым наблюдателем.