Человечность

             Утро очередного дня Иасо встретила раздражённым вздохом, сметая с хитона соломинки, впившиеся в льняную ткань за ночь. Шея затекла, плечо ныло глухой болью: чердак брал своё сполна. Умыться, на ощупь отыскать кувшин, привести в порядок спутанные волосы — времени на это не хватало, нервов тоже. В конце концов, она просто стянула волосы в тугой узел у шеи. Небрежный, жёсткий, как затянутая рана, которую некогда лечить. Контроль. Хотя бы иллюзия.       Спускаясь, Иасо на мгновение замерла. Её взгляд упал на дверь в конце коридора — ту самую. Вчера Посейдон спросил про солому, и она объяснила про чердак, про комнату. А теперь шла мимо, и память всё равно пришла. За этой дверью когда-то они с сестрой делили шёпот и тишину. Пока та не ушла, забрав с собой голос, наполнявший эти стены. Иасо сжала челюсть, заставила себя выдохнуть. Не сейчас. Не сегодня. В комнату Иасо на не заходила около месяца. Вместо этого она спала на чердаке, там, где цепи позволяли быть достаточно близко к нему. Чужой бог в её доме, а её собственная комната стоит немая. Она отвела взгляд и шагнула вниз.       Посейдон уже не спал. Сидел за столом, перед ним стояла широкая плоская миска для просеивания муки, теперь доверху наполненная водой. Левая рука с раскрытой ладонью застыла над поверхностью — и вода под ней жила. От центра к краям, без единой ошибки, расходились идеальные концентрические круги, словно сама тишина обрела форму.       Это была не тренировка. Это была калибровка. Он не гнул стихию, как вчера у реки, не пытался вырвать у воды то, что она ещё не готова была дать. Сегодня он проверял себя на точность. Рука? Нет. Вчера он заплатил за неё слишком много, а результат оказался жалок — дырявая, беспалая пародия, которая рассыпалась от одного взгляда. Сегодня — только то, что получается безупречно. Каждое движение воды отражало состояние тела: малейший сбой — и круги пойдут рябью, выдадут дрожь в пальцах, неровное дыхание, скрытый спазм там, под рёбрами. Сегодня круги были чисты.       «Море близко. Сегодня — оценка. Если скажет "готов" — завтра выход. Если нет…» — Он не позволял себе закончить. Вода под ладонью дрогнула, и он поймал её, выровнял усилием воли. Контроль. Над водой. Над телом. Над тем немногим, что ещё ему подвластно.       Снаружи, ещё далеко, но быстро приближаясь, возник топот копыт. Он нарастал, и почти сразу к нему присоединился лай — сначала отрывистый, затем всё более яростный, перекрываемый грубыми окриками.       Иасо замерла. Сердце ухнуло вниз, в пустоту, руки похолодели.              «Я же предупреждала. Я отправила письмо. Сказала — чума, карантин, ни шагу к обители. Что они здесь забыли?» — Мысль метнулась к Посейдону и застыла ледяным комом под рёбрами. — «Если увидят. Если узнают. Он уничтожит остров. Всех. До последнего камня. А сделка? Сделка будет стоить ровно столько, сколько он захочет её помнить.»       Их взгляды встретились через комнату. В его глазах — мгновенная, холодная оценка угрозы. В её — отражение того же страха, но она уже брала его под контроль. Вместе со страхом пришла ясность — острая, как лезвие скальпеля. Остров — её забота. Его тайна — её ответственность. Она отправила письмо. Объявила карантин. У неё есть право — и долг — не пускать их.       — Оставайся здесь. — Голос прозвучал ровно, без дрожи, отлитый из того же металла, что застыл в груди. — Я выйду. Это моя земля. Мой долг.       Иасо не ждала ответа. Метнулась к выходу из кабинета, бросив взгляд через плечо: Посейдон медленно разжал кулак. Вода в миске замерла, став плоским, мёртвым зеркалом. Кивнул — один раз, коротко, резко. Не приказ, не согласие. Признание её права на первый ход. Она выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь       Иасо уже шла к входной двери, когда калитка хлопнула и у самого порога зазвучало злобное рычание псов. Иасо вдохнула глубоко, на ходу снимая с полки длинную полосу грубого льна. Уксус из кувшина — щедро, чтобы едкий запах заполнил ноздри, отрезая её от мира за порогом. Повязка легла на лицо туго, привычно.       Она приоткрыла тяжелую дверь не до конца, лишь на ширину ладони, и встала в щели, блокируя вход своим телом. Холодный утренний воздух ударил в лицо поверх едкого запаха уксуса.       Перед крыльцом, топча грядки, уже спешились трое. Двое молодых стражников в потёртых доспехах привязывали взмыленных коней. Прямо перед ступеньками, спустившись с крепкого гнедого жеребца, стоял капитан — лицо высечено из дерева, каждая морщина как трещина.       У обочины тощий стражник, тот, что был помоложе, едва удерживал двух гончих на сыромятных сворах. Собаки рвались вперёд, к дому, вытягивая морды и глухо рыча. Завидя Иасо в проёме, они не залаяли, только замерли на мгновение, а затем с новой силой потянули к двери, раздувая ноздри.       — Придержи псов, — бросил Никандр, даже не обернувшись.       Стражник дёрнул свору, заставив собак присесть. Капитан перевёл взгляд на Иасо, и его усталые глаза скользнули с её повязанного лица на дверную щель за ней.       — Целительница Иасо, — произнёс Никандр. В его голосе не было привычной для островитян почтительности к главе Асклепиона. Только плоское, негнущееся давление. — Приказ архонта. Ищем беглого. Раб, раненый. Украл кое-что… ценное для хозяина. — Он сделал паузу, взгляд его, как щуп, пытался заглянуть в полумрак за её спиной. — Мог потянуться сюда. К твоему милосердию.       Иасо не сдвинулась с места.       — Капитан. — Голос, приглушённый тканью, прозвучал ровно, с беспощадной ясностью, которую она берегла для безнадёжных диагнозов. — Вы пришли ко входу в лазарет для прокажённых. Я, главная целительница Филаксиса, объявила карантин. В этих стенах — лёгочная чума, что пришла с финикийским кораблём. Я не пускаю сюда даже ворон, чтобы не разнести заразу по острову. — Короткая пауза, чтобы слово "чума" осело в воздухе. — Если бы этот несчастный дополз до моего порога, я исполнила бы свой долг. Перевязала раны, остановила кровь. А затем привела бы его к вам. Я — целительница, а не укрывательница воров. Но он не пришёл. Потому что если он хоть на гран умнее вас, то ищет жизнь, а не смерть. Развернитесь. И забудьте дорогу сюда, если дорожите здоровьем тех, кого оставили в посёлке.       Молодые стражники переглянулись. Коренастый, с лицом обозлённого бычка, сплюнул в сторону, но шаг назад всё же сделал. Второй, тощий и юркий, покосился на собак — те замерли, настороженно поводя ноздрями, и тоже притихли на секунду.       — Целительница, я знаю тебя. Знаю, что ты не стала бы поднимать карантин без причины. Но приказ есть приказ. Беглый раб украл вещь, которая нужна архонту. Если мы не найдём её, то на острове будут большие проблемы. Не ставь нас перед выбором.       Иасо молчала, ведь за её спиной был вовсе не беглый раб.       — Я не пущу тебя. — Сказала она тихо.       Никандр оглянулся на молодых — те стояли, набычившись, ждали. Коренастый нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Капитан шагнул ближе, почти вплотную к щели, и сказал тихо, так, чтобы слышала только она:       — Иасо… Я помню, как ты вытащила моего мальчика с того света. Я этого не забыл. Но приказ… приказ от самого архонта. Печать украдена. Личная печать архонта. С ней можно отдать любой приказ от его имени. Если она попадёт не в те руки, остров сгорит. Прости. Я не могу рисковать.       Пол под Иасо качнулся. Печать. Не просто беглый раб — ключ к власти над островом. Она посмотрела ему в глаза — усталому человеку, который делал то, что считал своим долгом, даже если это вело их обоих к пропасти.       — Никандр, — голос её стал тише, в нём впервые прозвучало не ледяное высокомерие, а усталая, почти умоляющая нотка. — Ты же знаешь, я не стала бы поднимать карантин ради шутки. Если ты войдёшь, то не выйдешь прежним. И твой мальчик останется без отца.       На секунду в его глазах что-то дрогнуло. Он колебался. Но за его спиной коренастый стражник, потерявший терпение, шагнул вперёд.       — Капитан! — рявкнул он, не сводя глаз с Иасо. — Псы чуют! На дверь рвутся! А эта баба нам про чуму толкует! Не было никакой чумы на финикийском корабле, мы проверяли!       Никандр резко развернулся, схватил коренастого за ворот доспеха.       — Молчать! — голос его прозвучал как удар. — Я приказал ждать.       Коренастый дёрнулся, но не посмел вырваться.       — Верно! — подхватил тощий, пряча дрожь в голосе за бравадой. — Если чума, чего она тут стоит? Сама-то здорова! Не кашляет, не харкает кровью! Голос чист! Обманывает нас, капитан!       — А хозяин с нас шкуру спустит, если без печати вернёмся! — добавил коренастый, выдёргиваясь из рук Никандра.       Никандр отпустил его. Медленно перевёл взгляд на Иасо. На её лицо, закрытое повязкой. На глаза, горящие отчаянным огнём. И присмотрелся.       Иасо не кашляла. Не хрипела. Стояла прямо. Голос её был чист.       Он на мгновение замер.       — Она не стала бы… — начал он, но голос его сорвался. Он не знал, что сказать. Между долгом и правдой, между приказом и тем, что она сделала для его сына.       — А ты посмотри на неё! — перебил коренастый, тыча пальцем в Иасо. — Она не больна! Если не чума, значит, там тот, кого она прячет! Беглый! С печатью!       — Верно! — подхватил тощий. — Она его укрывает! А ты её слушаешь, капитан! Ты!       Никандр вздрогнул. В голосе тощего была не дерзость — обида. Разочарование. Молодые смотрели на него и ждали.       Он снова посмотрел на Иасо. Она что-то скрывала. Он не знал, что именно. Но печать — печать была настоящей. И если она попадёт не в те руки, острову конец.       Иасо видела его борьбу. Видела, как молодые готовы ринуться вперёд, и понимала — словами их уже не остановить. Только страх. Только тот первобытный, животный ужас, который сильнее приказа, сильнее угроз хозяина, сильнее всего. Она смотрела им в глаза поверх повязки, и её взгляд горел тем холодным, отчаянным огнём.       — Вы хотите войти? — Голос её, приглушённый тканью, сорвался на хрип, но она говорила, вкладывая в слова всё, что видела своими глазами. — Хотите увидеть? Там человек, у которого лёгкие гниют заживо! Он кашляет чёрной мокротой, она пузырится у него на губах, когда он пытается вздохнуть! В груди у него булькает, как в дырявом мехе, кровь сочится изо рта! Кожа у него серая, как у мертвеца, по ней пятна идут — тёмные, багровые, будто гниль изнутри проступает!       Она перевела дыхание. Молодые стражники замерли, их лица побелели. Но собаки снова рванулись вперёд, вытягивая морды к закрытой двери в глубине коридора. К двери кабинета. Туда, где он был.       — Он уже не человек, — голос Иасо дрогнул, но она продолжала, потому что должна была сказать правду. — Но я клялась лечить всех, кто переступит мой порог. И я буду биться за него, пока его сердце бьётся. А вы принесёте смерть в свои дома — и я ничем не смогу вам помочь. — Пальцы Иасо вцепились в древесину по бокам.       «Они не должны войти. Если войдут. Они всё увидят. Филаксис…» — в голове пронеслись картины разрушенных домов, криков, моря, смывающего всё живое. Катастрофа из-за этой дубовой двери.       Никандр медленно повернулся к ней. В его глазах была мука. Он посмотрел на собак, на их морды, вытянутые к той самой двери, на лица своих людей — и не сказал ничего.       Этого молодым хватило.       Коренастый шагнул вперёд, оттесняя капитана плечом.       — Врёшь! — заорал он, бросаясь к Иасо. — Всё врёшь! Нет там никакой чумы! Ты кого-то прячешь! Мы сейчас сами посмотрим!       — Стоять! — крикнул Никандр, хватая тощего за плечо.       Тощий рванулся, выдирая руку. Лицо его перекосилось — не от злобы, от страха, который требовал выхода.       — Пусти, капитан! Там кто-то есть! Мы должны проверить!       Он отшвырнул руку Никандра и бросился к двери.              Коренастый уже был там. Он толкнул створку плечом, и дверь с треском распахнулась, ударив Иасо в плечо. Она вскрикнула от боли, но не отступила — удержалась на месте, вцепившись в косяк. Она не могла их остановить, но могла задержать. Ещё миг. Ещё один. Каждый давал ему время.       — Не смейте! — крикнула Иасо, бросаясь наперерез. — Не смейте!       Тощий схватил её за руку, стиснул запястье железными пальцами. Она рванулась, но он держал крепко.       — Не мешай, женщина! — бросил он ей в лицо и, размахнувшись тыльной стороной ладони, ударил по щеке, наотмашь, грубо, чтобы привести в чувство, чтобы заткнуть.       Голова Иасо мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры. Она устояла — чудом, одним только упрямством, — и не отступила ни на шаг.       — Убирайтесь! — крикнула она, задыхаясь. — Убирайтесь отсюда!       Коренастый, разъярённый её упрямством, шагнул к ней.       — Прочь с дороги, говорю!       Иасо, пятясь, расставила руки, закрывая дверь кабинета собой. Шаг назад. Ещё шаг. Она не оборачивалась — только смотрела на них, на их перекошенные лица, на собак, рвущихся с поводков, на Никандра, который всё ещё пытался перекричать шум, вернуть контроль.       Ещё шаг.       Её спина коснулась… чего-то. Тёплого. Живого. Его груди.       Дверь кабинета была открыта. Он стоял в проёме. Иасо не успела испугаться: время сжалось в точку. А потом она почувствовала его дыхание над ухом, и мир перестал существовать.       Сильная рука — тёплая, живая — легла ей на правое плечо. Правая. Та самая, которой у него не было.       «Этого не могло быть.» — Пронеслось в голове. — «Я же видела — там пустота, там нечему расти.»       Пальцы не впились, не схватили — они просто легли, тяжёлые, уверенные, как клеймо. Не поддержка. Заявление. Я здесь. Я взял это на себя.       «Зачем?» — Пришла следующая мысль. — «Мог остаться. Мог спрятаться. Зачем он вышел?»       Иасо замерла. Он пах не морем, не травами — чем-то древним, тяжёлым, как подземный огонь. Чужим. Она знала, что это Посейдон, но в то же время это был не тот бог, который три недели хрипел на её кровати. Другой. Тот, кто не просит пощады.       А потом над её головой прозвучал голос. Низкий. Ровный. И от этого леденящий душу.       — Слепые щенки.       Свет из прихожей упал на его фигуру, и те, кто стоял по ту сторону порога, увидели то, от чего кровь стынет в жилах.       Мужчина. Высокий, держащийся с той тяжёлой, экономичной собранностью раненого зверя. Кожа его лица и открытой груди под хитоном была не просто бледной — она имела неприятный, серо-восковой оттенок, как у трупа, пролежавшего в сырости. По ней, от висков вниз по шее и на груди, тянулись тёмно-багровые, почти чёрные пятна — не синяки, а что-то иное, зловещее, будто гниль пробивалась изнутри. Глубокие впадины под скулами и вокруг глаз казались прогнившими, и в этих провалах горели тёмные, почти чёрные глаза, лихорадочно блестящие. Его дыхание было слышным — не ровным, а прерывистым, с лёгким булькающим подъёмом в груди, которое он явно пытался подавить. Длинные тёмные волосы, распущенные, слиплись на висках и лбу от испарины. Простой тёмный хитон сидел на нём как саван на ожившем покойнике.       Собаки, за секунду до того затихшие, взорвались лаем — яростным, истеричным, полным животного ужаса перед явной угрозой. Они рвались со свор, скалились, брызгали слюной. Посейдон медленно перевёл взгляд на них. Лай оборвался мгновенно. Собаки взвыли — коротко, жалобно, — прижались к полу, поджав хвосты.       Молодые стражи замерли. Коренастый, тот, что ещё секунду назад рвался в бой, попятился, наступив на ногу тощему. Тот даже не вскрикнул — только смотрел, раскрыв рот, не в силах отвести взгляд.       Никандр стоял за их спинами, как вкопанный. Его рука инстинктивно потянулась к мечу — и замерла. Он не вынул клинок. Потому что понял: против этого оружие бесполезно. Капитан видел чуму. Он знал, как она выглядит. Но то, что стояло перед ним, не было просто больным. Это была сама смерть, облечённая в человеческую плоть. И тогда он перевёл взгляд на Иасо. На её лицо, бледное, напряжённое. На её плечо, прижатое рукой того, кто стоял за ней. И понял.       «Она не врала. Она действительно держит смерть на цепи.»       А голос над головой Иасо продолжил — тихий, безжалостный, и в нём не было ни хрипоты недавних ран, ни знакомой сдавленной ярости. Только презрение, от которого кровь стыла в жилах:       — Вам действительно мало просто жизни? Вы полезли лизать сапог самой Смерти.       «Он изменил себя, — поняла Иасо. — Сделал тем, кого они испугаются.»       Иасо стояла, прижатая к его груди, не в силах пошевелиться, чувствуя под пальцами на своём плече тёплую, живую кожу там, где ещё вчера была лишь пустота и бинты.       Тишина после его слов повисла, густая и натянутая. Коренастый выпучил глаза, его лицо обмякло в первобытном ужасе. Он видел не воина — он видел заразу, воплощённую в человеке, который смотрел на них этими горящими, нечеловеческими глазами.       Тощий отпрянул назад, налетев спиной на Никандра. Капитан стиснул зубы, удержал его, не давая упасть. Все аргументы, весь приказ рассыпались в прах. Жёлтый флаг, её слова о чёрной мокроте, гниении заживо — всё это вдруг стало чудовищно осязаемым. Этот человек был ходячим мертвецом. И он смотрел на Никандра с холодной, нечеловеческой оценкой.       — Ты... — голос капитана сорвался. Он сделал шаг назад, увлекая за собой тощего. — Правда... про карантин...       Некто в дверном проёме медленно перевёл на него взгляд. Его чёрные глаза скользнули по Никандру, будто видя уже не людей, а источники шума, угрозы для чего-то хрупкого. Пальцы на плече Иасо лишь слегка придавили, и этот жест теперь выглядел не как команда, а как последняя попытка удержаться, опереться.       — Она... — его голос был низким, хриплым, каждый звук давался с усилием, будто проталкивался через мокроту. — ...велела не входить. Тишина. Покой. — Он сделал короткую, мучительную паузу, втягивая воздух со свистом. — Вы пришли... с топотом. Лай... крик...       Он замолк, его веки дрогнули. Казалось, он вот-вот рухнет. Но он устоял. И когда он снова заговорил, его слова были тихими, выстраданными, обращёнными не к ним, а куда-то в пространство между ним и Иасо:       — Она... три недели... бьётся. Чтоб я... не развалился. Держит. Моя целительница.       После этих слов Иасо на секунду перестала дышать, чувствуя, как что-то сжимается в груди — не от страха, не от боли. От чего-то, чему она не знала названия. И этот тон, эта сырая, незащищённая признательность в голосе умирающего прозвучали не как владение, а как констатация последней истины. Как имя единственного маяка в кромешной тьме боли. Посейдон не просто поддерживал её легенду. Он жил ею. И в этой жизни он назначал её своим единственным якорем.       Горло сжалось. Она не знала, сколько это стоило ему сил, но видела: он держится на последнем дыхании.       И тут его пронзило. Как будто кто-то вогнал ему в живот раскалённый прут и провернул. У Посейдона перехватило дыхание. Мир качнулся. Левая рука, до этого сжимавшая косяк, соскользнула вниз и впилась в левый бок, пальцы судорожно сжали ткань хитона. Он завалился на Иасо, теряя опору. И в тот же миг она почувствовала, как дрожь пробежала по его правой руке, той самой, чужой, что лежала на её плече. Пальцы сжались — не больно, а отчаянно, как утопающий хватается за соломинку.       Он резко, судорожно кашлянул. Негромко, но с тем самым, описанным ею, булькающим звуком глубоко в груди. По его лицу, искажённому гримасой, пробежала судорога. Капля тёмной, почти чёрной жидкости выступила у уголка его рта.       Иасо краем глаза заметила, как багровые пятна на его лице побледнели, стали серыми. Как кожа, ещё секунду назад похожая на трупную, начала сползать, обнажая под собой бледную, живую плоть. Перевоплощение трещало по швам, и под ним проступал настоящий Посейдон — израненный, обессиленный, держащийся на последнем издыхании.       «Это не игра.» — Поняла она. — «Ему действительно больно.»       Трансформация держалась на остатках воли. Она видела, как его плечо под её рукой начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Как зрачки, ещё секунду назад полные лихорадочного огня, начали терять фокус. Он не просто играл. Он таял на глазах, и цена этого спектакля была его последними силами.       — Вы видите?! — её голос прозвучал не как её собственный, он был тоньше, пронзительней, полным отчаянного, театрального ужаса, который она намеренно вывела на первый план. Внутри же всё было тихо и сосредоточено на нём, на трепете мышц под её рукой. — Вы довольны?! Он умирает! Из-за вашего шума ему хуже! ВЫ УБИВАЕТЕ МОЕГО ПАЦИЕНТА! УЙДИТЕ! РАДИ ВСЕХ БОГОВ, ПРОСТО УЙДИТЕ!       Иасо не кричала от злости. Она выстраивала последнюю, самую убедительную часть спектакля, била в их чувство вины и суеверный страх, но всё её существо было приковано к тому, как он медленно, неумолимо сползает в пропасть истощения.       Это сработало. Никандр, бледный как смерть, отшатнулся от её крика, от этого зрелища стремительного угасания, которое они вызвали. Он больше не был капитаном, выполняющим приказ. Он был человеком, сбегающим от чумы и собственной вины.       — Наружу! — его приказ был уже хриплым воплем. — Немедленно!       Молодые стражи, уже готовые броситься наутек, рванулись к двери, спотыкаясь и толкаясь. Никандр выскочил последним, на пороге задержался на секунду, обернулся, посмотрел на Иасо — и на того, кто стоял за её спиной. Их взгляды встретились. Он ничего не сказал. Только кивнул, как будто прощаясь с чем-то, что никогда не вернётся. Или давая обещание, которое не мог произнести вслух.       Дверь захлопнулась. Топот копыт, дикие крики, лай собак — всё смешалось и быстро стало удаляться, растворяясь в утренней тишине.       «Теперь они расскажут, — подумал Посейдон сквозь пелену боли и усталости. — Всем. О чуме. О смерти. И никто больше не сунется в эту обитель.»       Мысль принесла короткое, горькое удовлетворение.       В прихожей воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, сбивчивым дыханием Посейдона. И тогда он перестал играть.       Его правая рука на её плече дрогнула. Багровые пятна на ней поплыли, потеряли чёткость, стали прозрачными, как акварель на мокром пергаменте. Тепло сменилось леденящим холодом, а затем и сама плоть стала туманом, который растаял в воздухе без следа, оставив лишь пустой, влажный от пота рукав.       Весь его облик, вся эта чудовищная личина "чумного", ослабла и спала, как грязная маска. Перед ней был Посейдон. Лицо его стало землисто-бледным, черты заострились, под глазами залегли тёмные, провальные тени. Багровые пятна исчезли, но то, что открылось, было не лучше — серая, мертвенная бледность, испарина на лбу и висках, дрожащие губы. Его плечи ссутулились, спина согнулась под невидимой тяжестью. Он стоял, но это уже была не стойка воина — это была поза человека, который вот-вот рухнет под весом собственного тела. Его левая рука, единственная настоящая, всё так же прижималась к левому боку, ниже рёбер. Пальцы впивались в ткань хитона с такой силой, что побелели костяшки.              Он поднял на неё взгляд. Теперь его глаза были голубыми — тусклыми, остекленевшими от изнеможения. В них не было ни триумфа, ни ярости. Только пустая, всепоглощающая усталость и осознание цены.       — Перевоплощение, — прошептал он, и его голос был теперь просто хриплым, лишённым силы, — оказалось… тяжелее, чем думал.       Он не упал в обморок. Посейдон начал медленно, неудержимо оседать, как башня, чей фундамент внезапно поплыл. Сначала согнулись колени, потом спина потеряла последнюю опору.       «Держись». — Сказал Посейдон себе. — «Она здесь. Она не даст упасть.»       И провалился в боль.       Иасо не раздумывала. Она рванулась вперёд в тот миг, когда его равновесие окончательно нарушилось. Её плечо подставилось под его левую подмышку, рука обхватила его за талию, принимая на себя часть чудовищной тяжести. Она едва устояла, чувствуя, как он дрожит в её объятиях, его дыхание стало частым и поверхностным, а лицо, прижатое к её шее, было холодным и мокрым от пота.       — Я вижу, — выдохнула она ему в ухо. — Я здесь.       Он не рухнул. Он опустился на неё, и они вместе, спотыкаясь, сделали несколько шагов к стене прихожей, прежде чем она смогла развернуть его и прислонить спиной к холодным камням. Он съехал по стене вниз, почти до пола, но она удержала его, не давая упасть на бок.       Теперь он сидел, полулёжа, прислонённый к стене, его единственная рука всё так же прижималась к животу в немом, красноречивом жесте боли. Его дыхание было частым и поверхностным, глаза закрыты, лицо искажено гримасой, которую он больше не пытался скрывать.       Иасо опустилась на колени перед ним, её пальцы уже потянулись к его хитону, чтобы отогнуть ткань и увидеть то, что скрывалось под ладонью — настоящую причину его страданий, куда более страшную, чем любая сыгранная чума.