Человечность

      Он не обернулся. Услышал хриплый шепот — и всё. Дыхание за спиной стало глубже, ровнее.       «Уснула. Хорошо.»       Пламя плясало, бросало тени на стены, лизало почерневшие камни очага. Можно было смотреть вечно — и не видеть. Он и не видел. Перед глазами стояло другое: её пальцы у него на шее. Тонкие, дрожащие, прохладные. Искали пульс, нащупывали ритм. Она не убрала руку, когда он сказал "хватит". Замерла на секунду, и только потом прервала касание.       «Почему я не убрал сам?» — Вопрос висел в тишине, пульсировал в такт огню. Он не знал ответа. И это бесило больше, чем если бы знал. — «Хватит. Не о том.»       Посейдон провёл ладонью по лицу. Огонь трещал. Где-то за стеной скреблась мышь.       «Одиссей.» — Имя пришло как удар под дых. — «Все еще жив. Все еще улыбается, наверное, там, на своем острове, в своем дворце, с женой, с сыном, с жизнью, которую у него не отняли. А Полифем...» — Он не дал себе закончить.       Встал, подбросил дрова — слишком резко, искры полетели на камни. Сел обратно.       «Сын.» — Мысль пришла липкая, тягучая, возвращающаяся, как вода, которую не остановить. — «Царство. Моё царство. Море, волны, бури — и все эти твари, что кишат в глубинах и ждут только повода показать зубы. Теперь они слушаются Тритона. Потому что меня нет.»       Он сжал кулак, разжал.       «Справляется ли без меня?»       Он обрывал себя. Снова и снова. Пламя было ровным, успокаивающим, но оно не помогало. Цепь. Она всё ещё на нём. Невидимая, холодная, лежала на запястье — напоминала о себе даже сейчас, когда он сидел неподвижно. Гефестова работа. Семейная забота.       «А если что-то случится, пока я здесь? Чтобы узнать — надо вернуться. Чтобы вернуться — надо снять цепь. Чтобы снять цепь — нужна она.»       Он перевёл взгляд на спящую. Дыхание ровное, глубокое. Волосы разметались по подушке, рука свесилась вниз, пальцы расслаблены.       «Инструмент. Средство. Ключ... Инструмент ли?» — Мысль тихая. Он не прогнал её. Просто оставил висеть где-то на краю сознания. — «Мне нужно, чтобы она восстановилась как можно скорее. Она говорила — покой, теплое питье, ромашка и мята. Покой у нее есть. Теплое питье — будет. Остались ромашка и мята.»       Он сделал движение, чтобы встать — и замер. На бедре не было привычного натяжения. Нити, которые стягивали разорванную мышцу, исчезли. Он провёл пальцами по шраму через ткань — гладко. Ни узлов, ни стяжек.       «Когда она успела?»       Она не касалась его там после того, как он пришёл в себя. Значит, пока он был в отключке. Сняла швы. Молча. Не сказала ни слова. Мысль кольнула — не благодарность, нет. Что-то другое. Досада? Он не мог проконтролировать даже собственное лечение.       Посейдон встал и подошел к шкафу. Рабочее место Иасо было отдельным миром. Закрытым. Чужим. Таким же непонятным для него, как его море — для нее. Он открыл дверцу, изнутри потянуло сухой травой, корой, чем-то горьким, как полынь, и чем-то сладким, почти приторным, как мед, смешанный с вином. Запах ударил в лицо — густой, сложный, невозможный для понимания.       Свет от очага падал внутрь неровно, выхватывая то одно, то другое, заставлял тени плясать на стенах шкафа. Под потолком висели пучки: мята, чабрец, еще что-то, чего он не знал, длинные, сухие, шуршащие при каждом движении воздуха. На полках громоздились горшки — глиняные, с крышками и без, льняные мешочки, перевязанные бечевкой, плетеные корзины с корнями, похожими на сморщенных мертвых змей. На верхней полке, в темноте, поблескивали склянки с темной жидкостью — масла, настойки, яды?       Все имело свое место — но только она знала, какое. Для него это был хаос. Враждебный, чужой, молчаливый. Он смотрел, и первое, что нашел, была мята. Она пахла сильно, знакомо, она сама бросилась в нос, перебивая остальные запахи. Он потянулся к пучку, отщипнул лист, растер пальцами. Тот самый запах — резкий, холодный. Он сорвал весь пучок, отложил в сторону.       А дальше — ступор.       «Ромашка.»       Посейдон понятия не имел, как она выглядит в сушеном виде. И что нужно для отвара: цветки, листья, корни? Она сказала просто "ромашка", будто это должно быть очевидно. Он перебирал мешочки, заглядывал в горшки. В одном — мелкие сухие листья, похожие на чай. В другом — кора, темная, грубая, пахнущая дымом. В третьем — что-то похожее на цветки, но сморщенные, темные, непохожие на те, что он видел в полях за окном.       «Не то. Не то. Не то.»       Несколько мешочков были пустыми — мятые, сложенные стопкой, ждали новой травы. В других на дне что-то шуршало, но мало, на донышке. Он заглядывал в каждый и везде было что-то свое. Листья, кора, корни, цветки. Для него они были почти одинаковыми — сухие, сморщенные, пахнущие каждая по-своему, но он не знал, какой запах должна давать ромашка. Никогда не нюхал ее отдельно.       «Откуда их столько? И все на одно лицо.»       Раздражение поднималось глухое, тяжёлое. Взгляд упал на вмятину на дверце, ту самую. Тогда он ударил и не добился ничего. Она стояла и смотрела. Не боялась. Сейчас он стоял здесь, рылся в её травах, не мог найти ромашку и тоже ничего не добивался. Он стиснул зубы до хруста. Провёл ладонью по лицу, сдирая беспомощность, которая липла к коже.       На нижней полке, в углу, почти на полу, стоял горшок с крышкой. Он выделялся — не такой, как остальные, темнее, плотнее. Он открыл — внутри лежали крупные, темные, сморщенные листья. Непохожие на мяту. Непохожие на то, что он уже смотрел. Они пахли... странно. Тяжело. Но пахли.       «Ничего похожего на белые цветки нет. Может, если у мяты нужны листья, то у ромашки тоже?»       Он взял этот горшок, поставил рядом с мятой. Потом еще раз оглядел полки: на верхней только склянки, внизу еще несколько мешочков, но в них было что-то другое, непохожее на листья. Цветки? Кора? Он уже не различал.       «Хватит. Она разберется.»       Посейдон вернулся к очагу с мятой и горшком темных листьев. Посмотрел на темный силуэт на ложе. Будто она могла бы сказать, правильно ли.       «Спит. И пусть.»       Посейдон положил руки на колени. Стал ждать. Иасо спала долго. Он потерял счет времени — может, час, может, два, может больше. Огонь прогорал до углей, он подбрасывал дрова, и пламя снова взвивалось, выхватывало из темноты ее лицо, ее руки, ее спокойное дыхание.       Мысли возвращались, он их гнал. Снова и снова. Одиссей, Тритон, цепь, море — все это было где-то там, за стенами хижины. Здесь была только тишина, только огонь, только она. Потом Иасо шевельнулась. Посейдон повернул голову. Она открыла глаза — медленно, будто сквозь сон, будто веки были налиты свинцом. Смотрела в потолок, не сразу понимая, где находится, чей это потолок, чей это дом.       Он молчал. Дал ей время. Она села. С трудом, опираясь на локоть, потом на руку. Зажмурилась, пережидая дурноту — он видел, как дрогнули ресницы, как сжались губы. Когда открыла глаза, посмотрела на него. Он сидел напротив. Рядом с ним на полу лежали пучок мяты и горшок с темными листьями.       — Ты просила ромашку и мяту, — сказал он. — Я нашел мяту.       Он протянул ей пучок. Она взяла, посмотрела, кивнула.       — А это... — он подвинул горшок. — Я думал, это ромашка.       Она заглянула внутрь и замерла. Он видел, как изменилось ее лицо. Как кровь отлила от щек, как пальцы, сжимавшие край горшка, побелели. Как она перестала дышать на секунду и только потом выдохнула, коротко, испуганно.       — Это белладонна, — сказала она тихо.       Он нахмурился. Слово было незнакомым, но тон — да. Таким говорят об опасности.       — Ты трогал другие травы? — спросила она. Голос сел, пришлось откашляться. — В шкафу?       — Нет. — Он покачал головой. — Только смотрел. И этот взял.       Она выдохнула. Откинулась на подушку, прикрыла глаза. На секунду — просто чтобы собраться с мыслями, чтобы прогнать остатки сна, чтобы понять, что он жив, что не надышался, что не натер глаза, что все обошлось.       — В шкафу много всего, — сказала она устало. Не открывая глаз. — То, что безвредно в моих руках, в чужих может убить... Ты бог, но яд не разбирает, кто ты.       Он молчал. Смотрел на нее.       — Без меня туда не лезь, — добавила она. И открыла глаза. Посмотрела на травы. Потом на него.       — Зачем тебе это?       — Ты просила утром. Ромашка, мята, покой. Чтобы восстановиться быстрее.       Она смотрела на него. Устало. Тяжело. Будто он говорил на языке, которого она не понимала.       — Это утром. — Она поморщилась, попыталась сесть ровнее и замерла, дожидаясь, пока мир перестанет качаться. — Сейчас мне ничего не нужно. Только сон.       — Ты сказала, это поможет телу.       — Поможет. — Она кивнула. — Но необязательно.       Он смотрел на нее. Пальцы левой руки сжались на колене. Медленно, очень медленно.       «Она не понимает? Я делаю то, что она сама сказала. А она отказывается.»       — Ты же сама сказала. — Голос оставался ровным, но в нем проступила металлическая нота. — Покой, минимум стресса, теплое питье. Я даю тебе это.       — Я не просила.       — Ты. Сказала.       — Сказала. — Она прикрыла глаза. Говорить было трудно, каждое слово приходилось выталкивать из себя. — Но не просила.       Он смотрел на нее. Долго. Очень долго. Взгляд стал тяжелее, прицельнее.       — Я ответила на твой вопрос. — Голос сел совсем, пришлось откашляться, прокашлять горло. — Ты спросил — я ответила. Я не думала, что ты...       Она не договорила. Повисла пауза. Тяжелая, вязкая. Он сидел неподвижно, только пальцы на колене сжимались и разжимались — раз, другой, третий.       — Утром я плохо соображала, — сказала она тише.       Посейдон наклонил голову. Чуть-чуть.       — Сейчас ты соображаешь лучше?       Она промолчала. Отвела взгляд. Он подался вперед — самую малость, но этого хватило, чтобы между ними возникло напряжение, почти осязаемое.       — Тогда ответь. — Он кивнул на пучок мяты, что лежал рядом на полу. — Эта штука поможет тебе встать быстрее или нет?       «Скажи, что не знаешь. Скажи, что всё равно. Скажи, что не нужно.»       Она молчала. Но он ждал. И она не могла соврать. Не в этом. Горло сжалось. Внутри что-то переворачивалось — сопротивление, которое она не умела отпускать. Которое спасало её там, где никто не помогал. Которое было её стеной. А он сидел напротив — бог, который не должен был здесь быть, который не должен был заботиться, который не должен был спрашивать. И ждал. Она сдалась.       — Поможет.       Слово упало в тишину. Маленькое, честное, беспощадное.       Он выдохнул. Коротко, чуть слышно. Будто ждал именно этого. Будто проверял — солжет или нет.       — Значит, я сделаю.       Он встал, взял горшок с белладонной — двумя пальцами за край, будто дохлую медузу. Отнес к шкафу, поставил на нижнюю полку, в самый угол. Вернулся, взял мяту и пошел к очагу. Иасо смотрела ему в спину.       Но сил на злость не было. Только усталость. Только странное, теплое, чужое чувство, от которого хотелось закрыться — но нечем. Она дернулась, пытаясь сесть. Тело не послушалось, мышцы спины отказали, оставив ее лежать.       — Лежи.       Голос резкий, как удар хлыста. Иасо дернулась снова — упрямо, назло ему, назло себе. Уперлась локтем в матрас, попыталась приподняться.       — Я сама, — выдохнула она.       — Я сказал — лежи.       Она не слушала. Локоть подломился, она упала обратно и снова попыталась встать. Воздух стал тяжелым, как перед цунами. Вода в котле вскипела разом, выплеснулась через край, зашипела на камнях. Он ударил левой рукой по столу — глухо, так, что ложка подпрыгнула. Давление ударило по ушам, и в его глазах плескалось нечто древнее, от чего смертные седеют за секунду.       Она не отвела взгляд. Просто смотрела. Внутри всё сжалось — привычный, животный страх, который она не могла контролировать. Но Иасо не позволила ему добраться до лица. Не дёрнулась. Не отвела глаз.       «Не показывай. Не корми его гнев.»       Спокойно. Устало.       Он отвел глаза первым. Давление вернулось в норму. Вода успокоилась.       Он провел ладонью по лицу, сдавил переносицу пальцами, потер глаза — резко, будто хотел стереть то, что только что вырвалось наружу. Выдохнул. Повторил тише:       — Лежи.       Но она уже не слушала его голос. Иасо смотрела на его руку, которая дрожала. На желваки, которые ходили под кожей.       «Он сейчас сорвется. А если вернется воспаление?»       Она не знала, почему это испугало больше, чем его древний гнев. Но испугало.       — Ты не понимаешь, — сказала она тихо.       Он повернул голову. Резко. Взгляд тяжелый, злой.       — Чего я не понимаю? — рявкнул он.       И сам дернулся от собственного голоса. Зажмурился, будто его ударили. Провел ладонью по лицу — медленнее, чем в первый раз, будто собирая себя по кускам. Выдохнул.       — Чего я не понимаю? — повторил тише.       Она смотрела на него. На бога, который пытается взять себя в руки. У которого была катастрофа в животе, который не спал, который варил ей еду, искал травы, терпел ее молчание, ее упрямство, ее нелепое "я сама".       — Ты управляешь морем, — сказала она. Голос срывался, приходилось останавливаться, чтобы набрать воздуха. — Смотришь на косяк рыбы и видишь каждую... Знаешь, какая больная, какая поведёт за собой.       Он ждал. Не перебивал.       — А я смотрю на тот же косяк и вижу... рыбу. — Она усмехнулась, без веселья. — Много рыбы. Одинаковой.       Посейдон молчал.       — Здесь наоборот. Для меня каждая трава — разная. Я вижу их — девясил, солодку, алтей. — Она перевела взгляд на шкаф. — А для тебя они все — просто сухие корни... Ты утонешь в этом шкафу, как смертный в шторм.       Иасо замолчала. Хватило сил только на это. Посейдон молчал долго. Так долго, что она уже решила — не понял, не принял, зря пыталась. Огонь трещал. Она смотрела на его руку — та лежала на колене неподвижно, пальцы больше не сжимались в кулак. Потом он повернул голову. Посмотрел на нее. В глазах что-то странное, тяжелое, но уже не злое. Не то, что было секунду назад.       — Тогда покажи.       Она моргнула.       — Что?       — Как найти в твоем косяке одну ромашку. — Он помолчал. — Покажи.       Она смотрела на него, не понимая.       — Буду делать, как скажешь, — добавил он.       У нее внутри что-то оборвалось. Не от страха. От неожиданности.       «Он сам предлагает.»       — Идет, — выдохнула она.       Он ждал.       — В шкафу нет, — сказала она устало. — Там ромашка закончилась. В кладовой есть, на нижней полке, слева от входа. Мешок льняной, с вышитой веточкой... Внутри будут цветки. Сухие. Они мелкие, с желтой серединой, лепестки белые, но свернувшиеся и коричневатые по краям. Не листья. Именно цветки.       — Я понял, — сказал он.       Встал. Пошел к кладовой. Она слышала его шаги — тяжелые, уверенные. Дверь скрипнула. Потом тишина. Она осталась одна. Слушала, как он там возится — шорох мешочков, звон горшков. Потом снова тишина.       «Нашел? Перепутал?»       Она уже открыла рот, чтобы спросить. Дверь скрипнула. Он вышел. В руках — льняной мешочек, перевязанный бечевкой, с вышитой веточкой на боку. Бечевка была развязана — он проверял сам. Он протянул ей его.       — Это?       Иасо взяла. Мешочек был легким, сухим, пахнущим летом. Заглянула внутрь. Цветки. Мелкие, сморщенные, коричневатые по краям, но желтые серединки все еще горели. Ромашка.       — Да, — выдохнула она.       Он кивнул. Сел на стул. Ждал. Она откинулась на ложе, подтянула под себя край плаща — того самого, которым он укрыл ее ночью. Ткань была грубой, пахла дымом.       — Теперь я скажу, что делать, — сказала она. Голос ровный, профессиональный. — Ты будешь делать.       Посейдон ждал.       — Воды налей, — она кивнула на котел, стоящий на краю очага. — В тот. До половины.       Иасо села, подтянула ноги, оперлась спиной на стену. С этой точки он был виден весь — от напряжённых плеч до сжатого кулака на колене. От скул, облитых пламенем, до побелевших костяшек. Посейдон подошел к кувшину, и вода откликнулась раньше, чем он поднял руку. Струя взметнулась, перелилась в котел ровным потоком и замерла точно на середине. Ни капли мимо.       Иасо моргнула.       «Движение пальцем. А я месяц мучилась с шестом.»       Он стоял, ждал следующего слова. Тишину нарушал только треск дров.       — На огонь ставь, — сказала она тише. — Как первые пузыри пойдут — снимай.              Он поставил котел на очаг. Сел на корточки, глядя на огонь. Пламя плясало на его лице, выхватывало скулы, подбородок, глубокие тени под глазами.       — Ромашку и мяту вместе? — спросил он, не оборачиваясь.       — Вместе. Когда снимешь.       Он кивнул.       — Сколько?       — Ромашки — три щепотки. Мяты — две.       Он обернулся. Посмотрел на свою руку, потом на ее — ту, что лежала на колене, сжатую в кулак, чтобы не дрожала.       — У меня пальцы крупнее.       — Тремя пальцами бери. — Она чуть приподняла руку, сложила щепотку. Пальцы дрожали, но форма была верная. — Не горсть. Сколько удержится.       Он смотрел на ее руку. Кивнул. Отвернулся к огню. Вода забулькала громче.       — Снимай, — сказала она.       Он обернул ручку котла тряпицей — заранее, чтобы не хвататься за горячее. Поднял котел, снял с огня, перенес на плоский камень у очага. Поставил аккуратно, без стука. Потом замер. Пальцы сложил в щепотку — медленно, будто припоминая, как она показывала. Посмотрел на нее через плечо.       — Так?       Она кивнула.       — Считай вслух, — сказала она.       Потом запнулась, осознав, что просит бога морей считать щепотки. Абсурд. Но тело помнило провал. Она не помнила, как оказалась на его ложе. Если она не помнит этого — что ещё она пропустила?       — Пожалуйста, — добавила тихо. — Я не доверяю себе... Прошу.       Он обернулся. В глазах — недоумение. Переспрашивать не стал, но вопрос висел в воздухе: «Три щепотки. Даже если переложу — ничего не случится. Это не яд». Посейдон выдохнул — не стал спорить. Потом отвернулся к котлу.       — Раз, два, три. — Коротко, как под обстрелом.       Отложил ромашку. Взял мяту.       — Раз, два. Готово.       Ложка уже лежала рядом, Посейдон потянулся к ней.       — Не мешай! — вырвалось у нее быстрее, чем она успела подумать.       Он замер. Ложка застыла в воздухе. Он посмотрел на ложку, потом на нее. Без злости. Устало.       — Не надо мешать? — переспросил.       — Да. — Она выдохнула, откинулась на стену. — Пусть настоится. Если мешать... эфирные масла уйдут. Пользы не будет.       Он кивнул. Положил ложку. Отошел от очага, сел на стул. Смотрел в огонь. Она видела его в профиль. И вдруг, он потер глаза, сжал переносицу. Коротко, резко. Будто отгонял сон.       «Устал. Совсем.»       — Сколько ждать? — спросил он, не оборачиваясь. Голос сел, стал низким, почти хриплым.       — Пока не потемнеет, — ответила она. — И запах пойдет. Минут пять.       Он кивнул. Потом, не поднимаясь, протянул руку к очагу, снял котелок с остатками утренней похлебки, поставил греться рядом с отваром. Движение спокойное, привычное. Опустил голову и затих.       Тишина. Треск дров. Ее пальцы теребили край плаща. Иасо смотрела на него. На линию челюсти, которая больше не ходила желваками. На руку, расслабленно лежащую на колене.       «Делает всё, как я сказала. Даже не спорит. Что с ним? Сломался? Или просто устал настолько, что сил не осталось?»       Он сидел неподвижно, смотрел в огонь, но не видел его. Просто ждал. А она не знала — почему. Пар поднимался над отваром — густой, травяной, теплый. Комната наполнялась запахом мяты.       Солнце клонилось к закату. Косые золотые лучи ложились на пол, на край ложа, на его руку, лежащую на колене. За окном небо желтело — мягко, тепло, без тревоги. Огонь в очаге уже не плясал, а лениво лизал угли, бросал на стены длинные тени, смешанные с солнечным светом. Пахло мятой, дымом, разогретой похлебкой.       Он сидел на стуле, откинувшись на спинку. Голова чуть повернута к окну — смотрел на желтеющее небо. Рука лежала на колене расслабленно, пальцы не сжимались.       «Дышит ровно. Плечи опущены. Даже челюсть расслабилась.» — Она не заметила, как перешла в режим врача. Это было привычкой: смотреть и оценивать. — «Живот не напрягает. Левую половину не щадит. Хорошо.»       — В том Асклепионе, где ты работала, — сказал он тихо, не глядя на нее, — как думаешь, справляются без тебя?       Она замерла. Посейдон повернул голову. В золотистом свете его глаза казались светлее — не темная вода, а что-то ближе к морю в штиль.       — Ты говорила — хранительница. Долго была. Они без тебя справляются?       Иасо смотрела на него.       «Он помнит. Он слушал.»       — Не знаю, — прошептала она. — У меня не было времени думать об этом.       Он ждал. Не давил.       — Ты был... — Она запнулась. Сцепила пальцы. — Ты был не в том состоянии, чтобы я могла думать о другом.       Он отвел взгляд. Снова посмотрел в окно.       — Но переживаешь, — сказал он.       — Конечно. — Она помолчала. — Особенно за учеников. Они еще неопытные. А без меня...— Она не договорила. Не было сил объяснять, как она волновалась за них. Как отгоняла эти мысли, потому что они мешали работать.       Он кивнул.       Тишина. Треск углей. Побулькивание отвара. Где-то далеко крикнула птица.       — Но волнение не поможет мне скорее вернуться к ним, — добавила она тихо. — Бесполезно.       Повисла тишина. Слышно было даже как зола оседает в очаге.       — А ты?       Он будто превратился в камень, только плечо дрогнуло.       — Что — я?       — Ты переживаешь? — Она смотрела на его профиль, освещенный закатом. — За свое царство? За тех, кто там остался?       Он молчал долго. Так долго, что за окном успела пролететь птица. Тень скользнула по его лицу. Потом Посейдон откинул голову назад, закрыл глаза на секунду. Кадык дёрнулся — сглотнул.       — Мое царство не рухнет за месяц.       — Это не ответ, — сказала она.       Он повернул голову. Посмотрел на нее. В глазах — не темнота, а что-то другое. Усталость? Тоска? Она не могла прочесть.       — Это весь ответ, который у меня есть, — сказал он.       И отвернулся к окну. Плечи снова стали жёстче. Шея напряглась — он будто удерживал себя от того, чтобы не обернуться.       «Волнуется. Очень. Просто не говорит.»       Иасо хотела сказать что-то еще. Но не знала — что.       Солнце село еще ниже. Тени стали длиннее. Иасо вдохнула. Запах мяты и ромашки стал гуще, плотнее — не просто висел в воздухе, а заполнил комнату, осел на губах, в горле. Она узнала этот момент — тот самый.       — Готово, — сказала она.       Он встал. Подошел к очагу. Котел с отваром стоял на плоском камне — там, куда он его поставил. Рядом стояла чистая чашка.       — Процеди, — сказала она. — Ткань в шкафу, на нижней полке.       Он взял льняную ткань, сложил вдвое. На секунду замер, глядя на котел. Она уже открыла рот, чтобы подсказать, как лучше наклонить, как придержать, чтобы не обжечься, — но не успела. Он положил ткань на горлышко котла. Прижал пальцем левой руки. И замер. Иасо не сразу поняла, что происходит. Потом увидела: из-под края ткани, медленно, аккуратно, потекла тонкая струя. Золотисто-желтая, цвета старого меда. Она текла ровно, без рывков — и опускалась в чашку.       Посейдон даже не касался котла. Он просто стоял, а вода текла, послушная, легкая, как будто всегда так и должно быть. Как будто он не приказывал ей, а она сама знала, куда нужно.       Она смотрела на его лицо. Спокойное. Сосредоточенное. Без тени усилия. Без напряжения, которое еще вчера выжигало его изнутри.       «Раньше он тогда мучился с водой, а сейчас справляется легко».       Она перевела взгляд на свои руки. На пальцы, которые все еще дрожали.       «Неужели я?» — Мысль пришла и тут же рассыпалась, не успев оформиться. Слишком странная. Слишком тяжелая. Но тепло осталось где-то в груди, под ребрами. Тихое, уютное, чужое.       Струя остановилась. Чашка наполнилась ровно до краев — ни капли лишней. Он убрал ткань. Взял чашку. Поставил перед ней на табурет так, чтобы ей было удобно взять, не наклоняясь.       — Пей, — сказал коротко.       Она взяла чашку, подула на пар, сделала глоток. Мята, ромашка, тепло. Правильно. Тот самый вкус, который она знала с детства, который заваривала себе сотни раз, когда болела сама. Но никогда — чужими руками.       Она сделала еще глоток. Посейдон отвернулся к очагу, снял котелок с похлебкой, разлил по мискам. Одну поставил рядом с ней, вторую взял себе. Сел на стул. Иасо смотрела на него поверх чашки. На то, как он держит ложку. На то, как ждет, пока она начнет есть. На то, как его пальцы сжимают глиняную миску.       — Выпей тоже, — сказала она.       Он поднял взгляд.       — Чего?       — Отвара. — Она кивнула на котел. — Там еще есть.       — Мне не нужно.       — Нужно. — Она говорила тихо, но твердо. — Ты не спал. И устал. И потом... — Она помолчала. — Ты сам сделал. Стоит попробовать.       Он смотрел на нее долго. Потом дернул плечом. Встал, подошёл к очагу, налил себе. Сел, сделал глоток — и замер, чуть прищурившись, будто вслушивался во вкус. Иасо ждала. Посейдон посмотрел в чашку, будто видел ее впервые. Поднес еще раз.       — Странно, — сказал он.       — Что?       — Трава. — Он повертел чашку в руке. — Успокаивает.       — Для того и нужна.       Посейдон хмыкнул. Коротко, без веселья. Но сделал еще глоток. Она смотрела на него — на то, как он пьёт отвар, который сам заварил, который она научила его заваривать. Бога морей, у её очага, с глиняной чашкой в руке. Странно. Нелепо. И почему-то тепло. Она отвела взгляд.       — Пей, — сказал он, кивнув на ее чашку. — И ешь. Похлебка стынет.       Она посмотрела на миску. Пар еще шел, легкий, приглашающий.       — Ты не следи за мной, — сказала она, беря ложку.       — Не слежу. — Он тоже взял ложку. — Я просто смотрю, чтобы ты не упала лицом в миску.       Она фыркнула. Коротко, неожиданно для себя самой. Он поднял бровь.       — Что?       — Ничего. — Она зачерпнула похлебку, сделала глоток. — Просто... не ожидала, что повелитель морей будет смотреть, как я ем.       — Повелитель морей, — повторил он задумчиво. Посмотрел на свою ложку. Потом на котел с отваром. — Сейчас — скорее повелитель супа.       Она замерла. Ложка застыла на полпути ко рту.       «Он... пошутил? Серьезно?»       Она посмотрела на него. Он сидел с совершенно серьезным лицом. Только уголки губ чуть дрожали — или это плясал свет от очага?       — Ты... — начала она.       — Ешь, — перебил он. Сунул ложку в рот.       Иасо улыбнулась. Тихо, уголками губ. Сама не заметила как. Посейдон увидел. Замер на секунду, ложка застыла в воздухе. Потом отвернулся к миске. Они ели молча. Но молчание было другим — не тяжелым, не враждебным. Просто тишина. Он ел и краем глаза следил, чтобы она ела. Она видела это, но молчала.       Она доела. Отставила пустую посуду. Посмотрела на него. Он уже сидел с пустой миской, глядя в огонь. Ждал, пока она закончит. Не смотрел на нее, но она знала, что он чувствует каждое ее движение.       — Посейдон, — сказала она тихо.       Он повернул голову. Медленно, будто не хотел, но не мог не ответить.       — Ты не спал толком.       Он дернул плечом. Жест был резким, но в нем не было злости — скорее усталость.       — Высплюсь потом.       — Потом может не быть. — Она говорила устало, но твердо. Каждое слово давалось с трудом, но она заставляла себя. — Мы не можем позволить себе падать по очереди. Если ты сорвешься — я тебя не вытащу. У меня сил нет.       Он смотрел на нее. Молчал. Пальцы его левой руки лежали на колене, расслабленные, но она видела, как они чуть дрогнули при ее словах.       — Я лягу, когда ты ляжешь, — добавила она. — Иначе нет.       Он нахмурился. В глазах мелькнуло знакомое раздражение, но оно не разгорелось, угасло, не найдя топлива.       — Я тебе предлагаю. — Она не отвела взгляд. — Поспать. По-человечески.       — На чердак я не полезу. — Он кивнул на лестницу, уходящую в темноту под потолок. Ступени крутые, узкие. — С одной руки — ещё можно. Но мышцы живота не готовы. Сорву всё, что ты там лечила.       Она промолчала. Он был прав.       — А здесь спать негде, — сказал он. — На полу камень. Я спал и на нем, а тебе нельзя.       — И тебе нельзя. — Она покачала головой. — На камне сон поверхностный. Организм не отдыхает. Заживление тормозится. Ты будешь восстанавливаться в два раза дольше.       — Мое тело — мое дело.       — А мое дело — чтобы оно восстановилось. — Она смотрела прямо. — Потому что если ты не восстановишься — я буду нервничать. А нервничать мне нельзя. Ты сам утром спросил, что мне нужно. Я сказала: покой, минимум стресса.       Он посмотрел ей в глаза, потом усмехнулся — не зло, скорее удивлённо.       — Понял. — Он покачал головой. — Ловко.       — Да. — Уголки ее губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — Ты запомнил мои слова и теперь я тебе их напоминаю.       Он молчал. Пламя трещало, тени плясали по стенам. Потом откинул голову назад, прикрыл глаза на секунду.       — И что ты предлагаешь?       — У меня в комнате есть ложе. И печка. — Она говорила медленно, собираясь с силами, подбирая слова, чтобы он понял. — Не каменный пол — земляной, утрамбованный. Шкуры есть, постелим. Больше места, чем здесь.       Он ждал.       — Там пыльно, — добавила она. — Я месяц там не была. Но если взять плащи...       — Ты хочешь, чтобы я тащил тебя туда? — перебил он. Голос резкий, но без огня. Просто усталость.       — Я хочу, чтобы мы оба легли. — Она посмотрела на него. — А для этого надо либо тебе на чердак, либо нам в мою комнату. Выбирай.       Он смотрел на нее. Долго. Потом усмехнулся краем губ, без звука.       — Ты еле сидишь, — сказал он. — И хочешь идти?       — Я дойду.       — А если упадешь?       — Не упаду.       Она сказала это так спокойно, будто речь шла о чем-то простом, вроде заварить травы или налить воды. Он усмехнулся снова. Покачал головой.       — Упадешь — поднимайся сама.       — Договорились.       Она оперлась рукой о край ложа. Поднялась. Комната качнулась — резко, будто пол ушел из-под ног. Она зажмурилась, сжала зубы, вдохнула глубоко, прогоняя темноту, что плескалась на краях сознания. Сосчитала про себя до трех. Открыла глаза.       Он не подошел. Не поддержал. Даже не посмотрел. Отошел к стене, где на бронзовом крюке висел его плащ. Снял, перекинул через плечо. Потом вернулся к ложу, сгреб ее плащ и тот, что лежал в изголовье. Все в одну руку, умело, без лишних движений. Серебристая ткань одного соскользнула, он поймал ее на лету, не глядя. И вышел в коридор. Не оглянулся.       Иасо осталась одна. Смотрела на пустой дверной проем. На темноту, что тянулась оттуда, обволакивала порог, гасила свет очага, делала тени длиннее. Она перевела взгляд на трость у стены — оливковое дерево, натёртая до блеска рукоять. Сделала шаг. Ноги не слушались, она ухватилась за край ложа, переждала, пока мир перестанет вращаться. Второй — рука скользнула по стене, нащупала шкаф, повисла на нём, переводя дыхание. Третий — пальцы сомкнулись на трости. Оперлась. Рукоятка была тёплой от очага.       Вдохнула.       Сделала шаг — за порог.