Волчица в змеиной шкуре

Но быть принцессой Дорна это не только наслаждаться солнцем и вином. Это ещё и плести сети влияния. Здесь она уже не была безмолвной тенью. Здесь её слышали. И чем больше она понимала, тем больше желала… действовать. – Ты всё ещё хочешь отомстить Ланнистерам? – спросил её как-то Оберин, когда они сидели вдвоём у фонтана в одном из внутренних садов, отгородившись от мира только шумом воды. Она долго молчала. – Я… не знаю, – честно сказала она. – Раньше я хотела, чтобы они все умерли. Каждый. Чтобы их дома горели, как Винтерфелл. Но потом… – она задумалась, – я поняла, что многие из них просто… построены этим домом. Они не знают другой жизни. – Это не извиняет их, – заметил он. – Нет, – согласилась она. – Но… я не хочу быть такой, как они. Я не хочу, чтобы моя жизнь стала только местью. Я… – она подняла глаза, – хочу чтобы, когда они, наконец падут, мир продолжал жить. А не утонул в крови. Он кивнул медленно. – В этом ты мудрее многих тех, кто держал мечи до тебя. – Но… – она сжала пальцы, – я не забуду. Никогда. То, что они сделали с моей семьёй, со мной. Я не стану бросаться на них с кинжалом. Но если у меня будет возможность… – в голосе её стал твёрдый металл, – я сделаю так, чтобы их мир, их власть, их уверенность разрушились. – Вот она, моя северная змейка, – тихо улыбнулся он. – Ты не бросаешься. Ты выжидаешь. Ты готовишь яд. – Вы учили меня, что женщина может быть ядом, – напомнила она. – Я лишь показал тебе, что яды бывают разными, – ответил он. – Ты же сама выбрала, какой будешь.

***

Со временем её влияние стало заметно даже тем, кто сперва видел в ней лишь «жену чужестранку». Она предложила установить более тесные связи с северными торговцами. Сталь и меха в обмен на специи и вино. Она писала письма осторожные, с намёками, к тем немногим, кому ещё могла доверять, или кто хотя бы не был ей открыто враждебен. Она помогла наладить контакт с теми северными домами, что ещё не определились, кого ненавидят сильнее Ланнистеров или Баратеонов. – Ты работаешь из тени, – сказал ей как-то Варис, явившись в Дорн в одном из своих редких визитов. – Ты стала… кем-то больше, чем маленькая девочка, мечтающая о рыцаре. – Мне не нужны рыцари, – ответила она. – Тебе нужен Дорн, – мягко сказал он. – И Дорну нужна ты. Странно, как иногда судьба выпрямляет свои кривые. Она не доверяла ему. Но использовала. Слушала. Отвечала, где было выгодно. – Если ты когда-нибудь решишь вернуться в Вестерос как игрок, а не как жертва, – добавил он на прощание, – это будет… любопытный день. Она смотрела на него, не улыбаясь. – Я уже в Вестеросе, – сказала она. – И я уже играю.

***

Оберин наблюдал за тем, как она меняется. Та девочка, которая с робкой надеждой смотрела на него в саду Красного Замка, исчезала, но не полностью. Где-то внутри оставался тот свет мягкий, верящий, что всё может стать лучше. Она не стала циничной до конца. Она не превратилась в Серсею, не стала копией Тайвина. В ней осталось что-то… северное. Честь, которую она не выставляла напоказ, но хранила внутри. Но поверх этого выросли новые слои. Умение манипулировать, говорить так, чтобы собеседник думал, что мысль принадлежит ему. Способность ждать. Терпеть. Ударять редко, но точно. И, что было для него неожиданно приятно, она не смотрела на него как на бога или спасителя. Она могла спорить, спорила часто. – Нет, – говорила она за ужином, когда он предлагал слишком рискованный план. – Это приведёт к войне, к которой мы не готовы. Ты хочешь одного, Ланнистеры другого. Я хочу, чтобы, когда вы оба закончите свою игру, у наших детей осталась земля под ногами. – Ты мыслишь как мать, которой ты еще не стала, – усмехался он. – Я мыслю как человек, который слишком много видел, как дети умирают из-за чужих амбиций, – отвечала она. Иногда спор доходил до крика. Иногда заканчивался молчаливым взглядом. Иногда, примирением в постели, куда она теперь приходила уже не как испуганная девочка, а как женщина, которая точно знает чего она хочет. – Я думал, ты всегда будешь такой… – сказал он как-то, прерывая поцелуй, – мягкой. – Я мягкая, – усмехнулась она, проводя пальцами по его шраму. – Просто я больше не ломаюсь.