Волчица в змеиной шкуре

Первого ребёнка она… пропустила. Не в буквальном смысле, конечно, просто обратила внимание слишком поздно, как это бывает у людей, которые привыкли постоянно следить за внешними угрозами и полностью игнорировать собственное тело. Она была занята. Она участвовала в совете, где обсуждали северные поставки. Она писала письма, тщательно подбирая каждое слово, чтобы ни у одного Лорда и мысли не было об обмане или предательстве. Она следила за тем, как одна дорнийская семья слишком близко присматривается к Ланнистерам, и аккуратно отводила их в сторону от пропасти. А ещё… она училась жить счастливой жизнью, в которой не каждый день выживание. Поэтому, когда однажды утром её вывернуло прямо на ступенях террасы, первая мысль была не о ребёнке. – Это точно не вино, – озабоченно сказала Эллария, когда увидела, как бледная Санса сидит на ступенях, обняв глиняный кувшин, словно он её лучший друг. – Ты вчера почти не пила. – Спасибо, – сквозь зубы процедила северянка. – Приятно, что вы следите за моим потреблением вина. – Я слежу за тем, чтобы женщина в моём доме не падала в обморок от глупостей, – парировала та, присаживаясь рядом. – Когда началось? – С утра, – отозвалась Санса. – До этого пару дней… просто мутило. Эллария медленно выдохнула, и в её взгляде появилось то очень узнаваемое «ну ты и дурочка, конечно». – Ты… – она ткнула её пальцем в плечо, – считаешь себя умной женщиной, верно? – Время от времени, – осторожно ответила Санса. – И при этом не заметила, что у тебя задержка уже больше недели? Сансу как будто всё ещё мутило только теперь не от желудка, а от сознания. – Недели… – она пересчитала в голове дни. – Две, – выдохнула. – О, боги… – Да, – довольно кивнула Эллария. – Поздравляю. Похоже, Дорн всё-таки отложил в тебе своё зерно. Санса уставилась на свои руки. Они чуть дрожали. – Ты уверена? – спросила она почти шёпотом. – Я рожала детей, – фыркнула Эллария. – И видела, как их рожают другие. Это взгляд женщины, которая уже не одна. И это… – она чуть сузила глаза, – голос, который до сих пор не уверен, радоваться ли этому. Санса молчала. Радость. Страх. Шок. Всё смешалось. Ребёнок. Её ребёнок. В то время как где-то далеко, на севере, её братья и сёстры либо уже потеряны, либо живут в постоянной угрозе, здесь, в солнечном Дорне, в её теле зарождалась новая жизнь. Не как трагедия, не как залог чьих-то игр. Как… следствие любви и выбора. – Я… – начала она, но голос дрогнул. – Я не думала, что… – Что сможешь? – мягко подсказала Эллария. – Что захочу, – честно сказала Санса. – Всё было… слишком. Эллария кивнула. – Слишком больно, чтобы думать о детях, – согласилась она. – Но знаешь, что хорошего в Дорне? – Что? – Санса всё ещё смотрела на свои руки. – Здесь дети появляются не потому, что «так должно быть», – ответила она. – А потому, что люди не боятся жить. – Она наклонилась, чуть коснувшись её плеча лбом. – Ты можешь бояться. Но это уже другой страх. – Другой? – слабо усмехнулась Санса. – Ещё один? – Этот страх о том, чтобы защитить, – сказала Эллария. – А не о том, чтобы выжить самой. Поверь, разница огромна.

***

Оберину сказала не она. Точнее, пыталась сказать, но Дорн это место, где новости летят быстрее стрел. А женщины, которые хоть раз рожали, узнают друг друга с первого взгляда. Он вернулся днём, после тренировок, в запахе пота, пыли и побед, с копьём ещё в руках. Вошёл в её покои легко, почти по-тихому и застал картину. Санса сидела на кровати, уткнувшись в подушку, с выражением лица человека, который одновременно хочет смеяться и плакать. Вокруг неё три дорнийских женщины, включая Элларию, которые уже спорили о том, что нужно есть, а что категорически нельзя. – Нет, острое можно, – уверенно говорила одна. – Я все три раза ела острое, и мои дети родились здоровыми. – Твои дети родились с характером, как у драконов, – парировала другая. – Я не уверена, что Север выдержит ещё одного дракона в доме Старков. – Кто говорил про выдержит? – фыркнула Эллария. – Мы говорим про Дорн. Пусть север выдерживает молчаливых ледышек. Нашим детям нужно пламя. – Я не ледышка, – тихо, но твёрдо заметила Санса. – Ещё как ледышка, – усмехнулась Эллария, – просто теперь с огоньком. Оберин опёрся на дверной косяк, наблюдая всё это с едва заметной улыбкой. – Мне любопытно, – произнёс он, – когда в моём доме начали принимать государственные решения, не пригласив меня? И… – он направил вопрос прямо в центр этой суматохи, – о чём, собственно, идёт речь? Женщины переглянулись. – А вот и отец, – удовлетворённо заключила одна. – О да, – добавила другая. – Посмотрим, будет ли он таким же храбрым, как на поле боя. Санса закрыла лицо руками. – Уходите, – выдохнула она с тоской. – Пожалуйста. – Уже уходим, – хмыкнула Эллария, поднимаясь. – Пусть отец сам узнаёт, во что вляпался. Они вышли, оставив дверь приоткрытой. Внутри осталось двое. Тишина стала такой густой, что её почти можно было потрогать. Оберин неспешно подошёл ближе, сел рядом с ней на кровать. – Во что я вляпался, любимая северная змейка? – спросил он. Она опустила руки, посмотрела на него. Глаза блестели. – В… – она попыталась улыбнуться. – В очередной союз. – Политический? – мягко уточнил он. Она взяла его руку, медленно положила на свой живот. Там ещё ничего не выпирало. Ещё не было заметно. Но под его ладонью, в её теле, уже происходило то самое чудо, о котором так много писали в книгах, но о котором она никогда не думала, что почувствует так остро. – В самый опасный, – прошептала она. – В союз с человеком, которого ты ещё не видел. Он замер. Некоторое время он просто сидел, не двигаясь, глядя ей в глаза. Затем перевёл взгляд вниз, на свою руку. Его пальцы едва заметно сжались. – Ты уверена? – спросил тихо. – Женщины вокруг уверены, – попыталась пошутить она. – Я… – голос сорвался, – я тоже. Он не сказал «это чудо». Не стал сразу произносить громких красивых фраз. В его глазах мелькнула вспышка чего-то совсем детского: нескрываемая радость, перемешанная с неверием. – Север и Дорн, – медленно выдохнул он. – В одном маленьком теле. – Полудракон, полуволк, полузмея, – пробормотала она. – Ты хочешь, чтобы у ребёнка было лёгкое детство? – усмехнулся он. Он наклонился, коснулся губами её лба. Потом щеки. Потом той самой точки на груди, где в детстве ей казалось, живёт сердце. Теперь там жило сразу два. – Спасибо, – неожиданно серьёзно сказал он. Она моргнула. – За что? – За то, что… – он поискал слова и вдруг рассмеялся, – за то, что ты, со всем своим умом и опытом, всё же позволила себе… ещё одну слабость. – Это не слабость, – возразила она. – Это самая большая слабость, – мягко сказал он. – Потому что теперь, если кто-то захочет ударить по тебе, он будет бить не в твою спину. Он будет бить сюда. – Его ладонь снова легла на её живот. – И это делает тебя уязвимой. – Ты сейчас пытаешься меня напугать? – прищурилась она. – Нет, – ответил он. – Я просто… обещаю себе и тебе, что если кто-то решит ударить туда, – он кивнул, – ему придётся пройти через меня. А я, поверь, всё ещё умею держать копьё. Она усмехнулась. И, наконец, позволила себе разрыдаться. Не от страха. Не от боли. От переполненности. Он держал её, пока она плакала, не говоря больше ни слова. Просто слегка раскачивал, как качают ребёнка. Очень символично.

***

Беременность в Дорне, это почти праздник. Во всяком случае, так казалось окружающим. Каждая бабка считала своим долгом рассказать, как именно нужно спать, чтобы ребёнок родился сильным. Каждая молодая мама объяснить, какие масла втирать в кожу, чтобы «ты не превратилась в сухую змейку». Каждый мужчина предложить помочь с чем-нибудь тяжёлым, а заодно рассказать историю о своих попытках воспитывать детей. Сначала это раздражало. Особенно когда кто-то пытался потрогать её живот без спроса. – Ещё раз кто-нибудь протянет руку, – процедила Санса в сторону, когда особенно настырная тётушка едва не залезла к ней под платье, – и я укушу. – Добро пожаловать в клуб беременных, – сочувственно хмыкнула Эллария. – Все считают, что твоё тело теперь общее. – Моё тело, только моё, – твёрдо ответила Санса. Эллария посмотрела на неё с явно восхищённым одобрением. – Вот эта фраза, – сказала она, – стоила того, чтобы тебя забрать из столицы. Но чем больше срок рос, тем… мягче становилась Санса. Да, она всё ещё держала язык острым, а ум холодным. Но внутри неё росло нечто, чего не могли достать никакие политические игры. По ночам она ложилась на спину и слушала. Сначала, только своё дыхание. Потом, странные шевеления, лёгкие толчки. – Он двигается, – шептала она, хватая Оберина за руку и прижимая её к животу. – Она двигается, – поправлял тот. – Почему «она»? – возмущалась Санса. – Потому что, – ухмылялся он, – я хочу видеть маленькую Сансу, которая сначала научится стрелять глазами, а потом копьём. – Я ещё не решила, хочу ли я видеть маленького тебя, который будет лазать по стенам, – парировала она. Внутри, на самом деле, ей было всё равно. Мальчик, девочка, главное, чтобы живой. Но игра в «он или она» отвлекала от страхов. Чем ближе был срок, тем чаще по ночам её накрывали кошмары. Она видела детей, которых у неё отнимают, видела, как на их шеи надевают золотые цепи, как их имена переписывают на львиные. Каждый раз просыпалась в холодном поту. Каждый раз рядом он. – Смотри, – шептал, поднимая её руку, – здесь нет цепей. – Прижимал её ладонь к своей груди. – Здесь нет корон. Только мясо, кости и много глупости. Она смеялась сквозь слёзы. – Ты не боишься? – как-то спросила она, уже ближе к родам. – Чего? – удивился он. – Что… всё повторится, – выдохнула. – Что он, она… что ребёнок станет пешкой. Что кто-то захочет через него добраться до тебя, до меня, до Дорна. Он задумчиво посмотрел на неё. – Бояться, это нормально, – сказал он. – Я боюсь, конечно. Я видел, как убивали детей. Я видел, как убивали женщин. Я знаю, на что способен этот мир. – Он улыбнулся чуть печально. – Но знаешь, что я понял? – Что? – она сжала пальцы на его руке. – Что если мы позволим этому страху решить за нас, заводить ли детей, – ответил он, – мы подарим Ланнистерам и всем им победу. Они хотят, чтобы наш мир умер вместе с нами. А я хочу, чтобы после меня остались те, кто посмотрит на их руины и скажет: «мы выжили». Она молчала. – К тому же, – добавил он чуть мягче, – я всегда хотел увидеть, как ты будешь ругать кого-то, кто ниже тебя на две головы. – Я и тебя могу ругать, – буркнула она. – Но ты меня иногда ещё и целуешь, – заметил он. – Никому не говори, – хмыкнула она.

***

Роды… были адом. Но адом честным. В Винтерфелле, когда Леди Кейтилин рожала, Сансу отсылали подальше, чтобы она «не видела лишнего». В столице, когда кто-то из леди «исполнял свой долг», всё происходило за закрытыми тяжёлыми дверями, с тишиной и шёпотом, будто речь шла не о жизни, а о какой-то неприличной процедуре. В Дорне было иначе. Комната была залита светом. Окна открыты. Женщины вокруг говорили не шёпотом, а громко, по-доброму ругаясь. Кто-то шутил, кто-то спорил, кто-то держал её за руку, позволяя ругаться в ответ. – Ты можешь кричать, – сказала повитуха, крепкая, широкобёдрая, с руками, которые уже вытаскивали не одного ребёнка из ниоткуда. – Здесь никому не надо притворяться, что рожать это красиво. – Ничего красивого, – прохрипела Санса, когда очередная волна боли прошла по всему телу. – О, поверь, – рассмеялась повитуха, – потом тебе будет не до красоты. Ты будешь смотреть, дышит ли ребёнок. Всё остальное мусор. Оберин… был выгнан. – Нечего вам, мужчинам, тут мешаться, – заявила повитуха, когда он попытался войти. – Ваше дело было раньше. Сейчас женское. – Но… – попытался возразить он, совершенно не в своём стиле растерянный. – Если хочешь помочь – молись своим богам, – отрезала она. – И чтобы я тебя тут не видела, пока не услышу крик ребёнка. Он стоял за дверью. Слушал. Каждый её крик резал его изнутри. Он, который видел столько боли, столько крови на аренах, в битвах, в засадах, но сейчас не мог сделать ничего. И от этого было хуже всего. – Она справится, – сказал тихо Доран, появившись рядом. – Она северянка. У них в крови упрямство. – Я знаю, – ответил он. – Но… – он замолчал. – Ты боишься, как мальчик, – усмехнулся брат. – Да, – признался он. Это, кстати, было впервые, когда он произнёс это слово настолько честно. Часы тянулись, как вечность. Солнце успело подняться высоко. Потом чуть сползти. Пот с его висков лился так же, как и у женщин внутри. И вдруг он услышал. Крик. Сначала её. Потом другой. Тонкий. Пронзительный. Живой. Мир на секунду перестал существовать. Дверь открылась, повитуха выглянула, вытерев руки о полотенце. – Живы оба, – объявила она. – Можешь заходить, отец. Он бросился внутрь, почти забыв про свою обычную ленивую походку. Санса лежала бледная, взмокшая, но живая. В глазах усталость, такая, что ей можно было бы накрыть целый мир. И гордость. На груди у неё, завернутое в тонкую ткань, лежало маленькое существо. Красное, смятое, с чёрными, как ночь, волосами и неожиданно чётко очерченными губами. – Она, – чуть хрипло сказала Санса, – очень громко выражает своё мнение. – Она? – переспросил он. – Девочка, – кивнула повитуха. – Крепкая. Всем своим видом уже сейчас возмущена тем, куда её притащили. Санса слабо усмехнулась. – Как и её мать, – пробормотала. Оберин подошёл ближе. Осторожно, почти боязливо, коснулся кончиками пальцев этого маленького лба. Ребёнок недовольно дернулся. – Привет, маленькое солнце севера, – прошептал он. – Добро пожаловать в наш сумасшедший мир. – Имя, – вмешался Доран, присев у кровати на низкий пуф, опираясь на трость. – Надо назвать ребёнка, пока боги ещё прислушиваются. Санса задумалась. Её детские мечты о том, как она назовёт своих детей, всплыли, а потом исчезли. Тогда она думала о «Лианне» или «Кейт». Сейчас… было иначе. – Я хочу имя, которое будет и северным, и дорнийским, – сказала она. – Не только для меня. Для неё. Оберин посмотрел на неё. – Можем назвать её Элла, – осторожно предложил он. – В память… Он редко говорил о ней. О Эллии. Его сестре. О её детях. О той резне, которая превратила его жизнь в охоту на справедливость. Санса понимала, что это рана. Она почувствовала, как мальчишеский страх и взрослое благородство смешались у него внутри. Назвать дочь именем мёртвой это и честь, и боль. – Элла… – повторила она. – Это… тяжело. – И неправильно, – мягко согласился Доран. – Ты не должна жить в тени мёртвых, девочка севера. У тебя свои мёртвые, свои имена. Санса кивнула. – Тогда… – она перевела взгляд на окно. Солнце было высоко, свет бил в глаза. – Севера в ней видно не меньше, чем Дорна. И она родилась под самым горячим солнцем… – Она вдруг улыбнулась. – Лиара. – Лиара? – повторил Оберин. – Немного похоже на Лианну… – тихо сказала она. – Но своё. И звучит… мягко. И остро. Доран покрутил имя на языке. – Лиара Мартел, – произнес он. – Звучит. Как проклятие для врагов и благословение для друзей. – Лиара Санса Мартел, – добавил Оберин так, будто завершал заклинание. – Да будет так. Ребёнок в этот момент громко чихнул, словно подтверждая.

***

Лиара росла как… буря, у которой при этом был холодный стержень. От отца она взяла темные глаза и улыбку, слегка насмешливую, словно она всегда знала больше, чем говорит. От матери рыжеватый отлив в волосах, который становился особенно заметен на солнце, и умение смотреть так, что любой взрослый начинал чувствовать себя разоблаченным. В год она уже уверенно бегала по дворцу, игнорируя все попытки нянь догнать её. В два пыталась таскать деревянное копьё, которое было ей почти по подбородок. – Ты уверена, что она твоя дочь? – устало спрашивала Санса сама у себя, когда очередная выходка Лиары превращала спокойный день в цирк. – Мне кажется, у меня бы ребёнок хотя бы пару минут сидел на месте. – Она точно твоя, – смеялся Оберин. – Потому что, когда она смотрит на совет, спрятавшись за колонной, у неё точно такой же взгляд, как был у тебя, когда ты училась выживать при дворе. Санса в такие моменты испытывала одновременно гордость и панический страх. Она знала, что мир опасен для детей. Особенно для тех, в чьих жилах смешалась кровь домов, которые слишком многое значили. Поэтому она учила Лиару с самого раннего детства. Не только приличиям. Не только умению красиво кланяться и говорить «милорд». Она рассказывала ей сказки… другие, чем те, что слышала сама. – Принцесса не ждёт, пока её спасут, – спокойно объясняла она, укладывая дочь спать. – Если дракон приходит в её замок, она либо договаривается с ним, либо убивает. Либо… – она улыбалась, – становится с ним союзницей. – А рыцарь? – спрашивала Лиара, зевая. – Рыцарь может быть хорошим другом, – отвечала Санса. – Но если он глупый, то его можно отправить в дальний поход. – А если умный? – Тогда… с ним можно пойти в поход вместе. Ведь в этом и был её урок: не надеяться на спасителя. Быть себе спасительницей. Оберин, со своей стороны, учил дочь тому, чему учился сам. Кидать ножи. Держать копьё так, чтобы оно было продолжением руки. Не бояться крови, но не искать её ради удовольствия. – Защитник, а не убийца, – повторяла Санса, когда тренировок становилось слишком много. – Защита без умения убивать просто красивая песня, – отшучивался он. – Но не волнуйся, я не дам ей стать такой же, как многие кто взял оружие в руки. Время шло. Лиара стала не просто ребёнком, она стала частью их политического уравнения. Север знал, что где-то далеко, под солнцем, растёт девочка с кровью Старков и Мартелов. Дорн знал, что его будущая принцесса не «чистокровная» дорнийка, а смесь снега и песка. Кто-то шептал, кто-то строил планы. Санса же смотрела на свою дочь и думала. Я не дам им сделать с тобой то, что сделали со мной.