Пауза между ударами сердца

      Темнота опустилась на тюрьму, густая и беспросветная. Дождь, начавшийся ещё днём, стих, смыв следы недавней бойни, оставив после себя сырой, пронизывающий холод, который пробирался сквозь толстые стены и въедался в кости.       В здании царило напряжённое, приглушённое спокойствие. Хершел, устроившись на скамье, методично чистил и смазывал пистолет. Его движения были медленными, точными, медитативными. Рядом, на разложенных одеялах, спали Джудит и Бен. Малыши прижимались друг к другу, мирно посапывая. Бет сидела рядом, не спуская с них глаз, её пальцы перебирали чётки — подарок покойной матери. Кэрол, сидя у дверного проёма, штопала разорванный рюкзак. Игла двигалась в её руках уверенно, ритмично, но взгляд её был прикован к темноте за окном, где ничего не было видно, но откуда могло прийти всё что угодно.       Мерл слонялся по периметру, как цепной пёс. Его шаги, тяжёлые и неслышные в поношенных ботинках, раздавались то тут, то там. Рик оставил его «при курятнике», и это решение жгло его изнутри, как спирт на свежей ссадине. Не из-за обиды. Из-за той самой проклятой непредсказуемости, о которой говорил Рик. Он был ненадёжным. Взрывчатым. Лишним в тонкой, как паутина, операции по добиванию змеи. Это знание было горше любой пули. — Тихо, — проворчал он себе под нос. — Слишком тихо.       Он не мог усидеть в общем коридоре с полными тревоги людьми. Ему нужен был воздух. Нужен был кто-то, на ком можно сорвать эту накипь бессильной ярости. И он знал, где её найти.       Гвен сидела на наблюдательном посту — том самом откуда она расстреливала атаку Губернатора. Она расположилась на разложенном брезенте, прислонившись спиной к парапету, винтовка лежала поперёк колен. Её лицо в свете звёзд казалось высеченным из бледного мрамора, синяки под глазом и на скуле превратились в тёмные, расплывчатые пятна. Она не спала. Её глаза, широко открытые, смотрели не на дорогу, не на лес, а куда-то внутрь себя, туда, где прокручивались кадры прошедшего боя, лица убитых, траектории пуль.       Шаги, тяжёлые и не таящие угрозы, донеслись снизу по скрипучей лестнице. Она не повернула головы. Узнала по звуку. Только пальцы чуть сдвинулись, легче касаясь холодного металла приклада. Мерл возник из люка, как злой дух ночи. Он постоял, осматривая пост, его взгляд скользнул по винтовке, по её фигуре, по пустым патронным ящикам.       — Дежурство несешь, Золушка? — его голос прозвучал хрипло, но без обычной ядовитой издевки. Скорее с оттенком скучающего любопытства. — Или просто звезды считаешь? Их, к слову, дохрена. Как и ходячих внизу, поди. — Считаю, — тихо ответила Гвен, не меняя позы.       Он подошёл ближе, уселся на край парапета в метре от неё, свесив ноги в темноту. Достал из кармана смятую пачку сигарет, вытащил одну, закурил. Кончик сигареты вспыхнул в темноте, осветив на секунду его обветренное, жесткое лицо. — Рик с братцем пошли добивать нашего дорогого Филипа. Настоящее мужское дело. А нас, калек и сиделок, оставили тут гнить. Ну, ты-то хоть морду успела всем подставить. А я что? Нянька при стариках и младенцах. — Он глубоко затянулся, выпустил струйку дыма в звёздное небо. — Совсем облажался, видать. Докатился. — Ты сражался не хуже других, — сказала Гвен, наконец повернув к нему голову. В её глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Сухой факт. — О, спасибо за лестную оценочку, — язвительно отозвался Мерл. — «Не хуже других». Прямо в сердце. Так и знал, что не зря тебя с крыши снимали. Могла бы карьеру критика сделать. — На той крыше в Вудбери я видела, как ты пошёл на группу с гранатой. Один. Чтобы отвлечь их от Рика у задних ворот. Глупо. Безрассудно. Но… не только за себя.       Мерл замер с сигаретой на полпути ко рту. Он смотрел на неё, пытаясь разглядеть в её бледном лице насмешку. Не нашёл.       — Не начинай, — прохрипел он, и в голосе впервые прозвучала не бутафорская угроза, а что-то настоящее, обнажённое. — Не надо тут меня в герои записывать. Я просто… ненавижу, когда лезут туда, куда не просили. Рик — свой. Ну, почти. Вот и всё. — Вот и всё, — повторила она, снова глядя в темноту. — Поэтому ты здесь. Потому что ты — «свой». Ненадёжный, буйный, неудобный. Но свой. И Рик это знает. Поэтому и оставил. Не на передовую, где можешь накосячить. А здесь. Где последняя линия. Где те, кого уже точно нельзя потерять.       Мерл молча курил, переваривая её слова. Они висели в холодном воздухе, непривычно прямые, лишённые его любимых увёрток и подковёрных игр. — Умная очень, да? — наконец выдавил он.       Он швырнул окурок вниз, в темноту. Маленькая искра на мгновение прочертила дугу и исчезла. — А теперь-то что? — спросил он, и в его вопросе вдруг прозвучала не циничная насмешка, а странная, почти исповедальная усталость. — Отстрелялась. Поняла, что жить-то, оказывается, ещё охота. И что теперь с этой охотой делать? Опять в свой угол, в тихушку, пока опять не приспичит геройствовать?       Гвен подняла глаза. Звёзды отражались в её тёмных зрачках, как осколки льда. — Не знаю, — честно призналась она. — Думала, знала. Думала, что хочу просто… перестать быть проблемой. Перестать чувствовать. А сейчас… сейчас я чувствую каждую свою сломанную кость. Каждый синяк. И эту тишину. И то, что внизу спят дети. И что есть люди, которые пошли добивать зверя, чтобы эти дети могли спать спокойно. Это… много. Слишком много. — Первый раз? — хмыкнул Мерл, но уже беззлобно. — Привыкай. В этом дерьмовом мире либо чувствуешь всё — и тогда сходишь с ума. Либо не чувствуешь ничего — и тогда ты уже ходячий труп. Мерл Диксон рекомендует золотую середину: чувствуй, но не ной. И по возможности, дай в морду тому, кто эти чувства вызвал.       На её губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Твоя философия проста, как угол дома. — Зато работает, — встал он, потянулся, кости хрустнули. — Ладно, хватит тут с тобой о высоком. И да… насчёт того, что я «свой». Не распространяй. Репутацию себе зарабатывал годами, портить её из-за какой-то девчонки с дурью в глазах не собираюсь. — Секрет за семью печатями, — кивнула Гвен.       Этот разговор оставил отпечаток в глубине прокуренной души Мерла. Он ощутил давно забытое чувство беседы, когда от него не пытались откреститься, несмотря на его скверный характер.       Прошло ещё несколько часов тягучей, наполненной мелким треском остывающего металла и далёким воем ветра ночи. Гвен уже не смотрела на звёзды. Её взгляд, остекленевший от усталости и концентрации, был прикован к той самой точке на северо-востоке, о которой говорил Мерл.       Именно поэтому она различила их не по свету, а по звуку. Сначала — отдалённый, прерывистый рёв мотора, не один. Потом — призрачные лучи фар, мелькнувшие между стволами дальних деревьев. Осторожное, уставшее приближение.       Она не крикнула, не подала сигнала. Её рука просто сжала приклад чуть крепче. Она проследила, как огни остановились у главных ворот, как на стене у КПП замелькала тень — это должен быть Мерл. Послышались приглушённые голоса, слишком далёкие, чтобы разобрать слова. Потом скрип тяжёлых ворот, и машины, одна за другой, въехали во двор. Это был не триумфальный въезд. Это было возвращение с похорон. Даже в темноте было видно, как фигуры выходят из машин — сгорбленные, медлительные. Она разглядела Рика, помогающего сойти с подножки автобуса какому-то старику. Увидела Дэрила — он выпрямился первым, его силуэт, знакомый и угловатый, резко выделялся на фоне тёмного железа. Он что-то коротко сказал Мерлу, бросившемуся к брату, и они на мгновение замерли рядом — две похожие и такие разные тени. Потом Дэрил отстранился, его взгляд метнулся по тёмным корпусам, по крышам, и остановился на её вышке.       Он что-то сказал Рику, кивнув в её сторону, и пошёл, не к зданию, не к людям, а прямо к лестнице административного корпуса.       Сердце у Гвен странно ёкнуло — не от страха, а от предчувствия. Она услышала его шаги на лестнице — быстрые, тяжёлые, но не торопливые. Звук приближался, пробиваясь сквозь слой усталости, которым она окуталась.       Он появился из люка так же, как и Мерл, но совсем иначе. Мерл вползал в пространство, заполняя его своим недовольством. Дэрил просто вошёл в него, стал его частью. — Всё чисто? — спросил он, и его голос был хриплым, как наждачная бумага. — Тишина. Ни движения, ни звука, — ответила она так же коротко, по-военному. — Как там?       Дэрил не ответил сразу. Он прошёл к парапету, упёрся руками в холодный бетон, смотря в ту сторону, откуда они приехали. Его спина, напряжённая и широкая, казалась, несла на себе тяжесть неба. — Кончено, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало как приговор. — Его нет. И того места… тоже нет.       Диксон оттолкнулся от парапета и подошёл ближе. Теперь он смотрел прямо на неё, и его взгляд был тяжёлым, неумолимым. — Ты держала пост. Всю ночь. Одна. Мерл говорил, ты ни разу не дрогнула. Не уснула. — Так надо было, — просто сказала она, пожимая плечами, и это движение отозвалось болью в рёбрах. Она сморщилась, не в силах это скрыть.       Дэрил заметил. Его взгляд скользнул по её бледному, исхудавшему лицу, по тёмным кругам под глазами, которые не могли скрыть даже синяки. — Спускайся вниз, — приказал он, но в его голосе не было привычной резкости. Была усталая настойчивость. — Смена окончена. Хершел посмотрит на тебя. Потом есть и спать. Понимаешь? — Кто заступит? — спросила она, не двигаясь с места. — Я.       Одно слово. Короткое и окончательное. Гвен медленно, превозмогая одеревенение мышц и колющую боль в боку, поднялась. Она пошатнулась, и её рука инстинктивно потянулась к стене. Но она не упала. Она выпрямилась, взяла свою винтовку. — Дэрил, — сказала она, уже стоя у люка. Он обернулся. — Спасибо. За… за то, что не бросили. Тогда. На площади.       Он смотрел на неё, и в его суровом, усталом лице что-то дрогнуло. Он не кивнул. Не сказал «не за что». Он просто держал её взгляд, и в этой тишине, в этом молчаливом обмене, было больше понимания, чем в сотне слов. — Иди уже, — наконец проворчал он, снова поворачиваясь к темноте. — А то вид у тебя, будто тебя ходячий десять раз пережевал и выплюнул.       Гвен уже направилась к люку, её нога нашла первую ступеньку ржавой лестницы, когда его голос, низкий и грубый, снова остановил её. — Эй.       Она обернулась. Дэрил стоял к ней полубоком, не глядя прямо, его профиль был резким на фоне звёзд. — Насчёт твоей болезни. Хершел сказал — лекарства нет.       Он выпалил это коротко, без предисловий. Не смотря на неё. Уголок рта Гвен дрогнул, превратившись в бледную, кривую улыбку — невесёлую, но и не горькую. Скорее, признательную за прямоту. — Знаю, — тихо ответила она.       Дэрил на мгновение замер, затем коротко, почти неразборчиво, выдохнул: — Жаль.

***

      С тех пор прошло несколько недель. Тюрьма медленно, неохотно, но начала втягиваться в ритм, который с натяжкой можно было назвать мирным. Воздух больше не резало порохом и криками, а запахло влажной землёй, дымком костров и варёной чечевицей из общего котла. Острые углы страха притупились, превратившись в привычный фон — как постоянная, низкочастотная боль в висках у Гвен.       Рик Греймс сложил свой легендарный кольт в старый ящик из-под инструментов и задвинул его под койку. Его руки, привыкшие к весу оружия, теперь с непривычной нежностью копались в земле. На бывшей прогулочной площадке, залитой солнцем, он разбил огород. Карл, стоя рядом, переминался с ноги на ногу, явно скучая. — Пап, может, лучше на дежурство? — пробовал он возразить, глядя на мешки с семенами, которые Хершел с таким трудом раздобыл. — Дежурство есть у других. Наше дело сейчас — это, — Рик ткнул пальцем в черную, влажную землю. — Чтобы было что есть. Чтобы Джудит ела свои овощи, а не консервы.       И в его упрямом, сосредоточенном на грядке профиле Карл вдруг увидел не лидера, не бойца, а просто отца. Это зрелище было новым и странно успокаивающим. — Это важнее, чем оружие в руках сейчас, — сурово говорил Рик, втыкая очередной колышек для помидоров. Карл копал землю, пыхтел и злился, мечтая о револьвере отца, висящем теперь в арсенале.       Как-то раз Рика вызвали на стену — новые люди из Вудбери никак не могли поделить обязанности с «старожилами». Карл, увидев шанс, бросил лопату и хотел было улизнуть, но столкнулся с Гвен. Она сидела на ящике у стены, закрыв глаза, пережидая очередную волну тошноты. — Ты куда? — спросила она, не открывая глаз. Голос был тихим, но в нём была та же усталая твердость, что и у Рика. — Дела, — буркнул Карл. — Огород засохнет. Твой отец старается. Для всех. — Он шериф! Ему не копаться в грязи! — вырвалось у Карла. Гвен открыла глаза. Мир плыл, но она заставила его сфокусироваться на мальчике. — Шерифов сейчас нет. Есть люди, которые кормят. Или не кормят. Твой отец выбрал первое. Уважай это.       Карл хотел огрызнуться, но увидел, как она бледна, как мелко дрожит её рука, лежащая на колене. Это была не слабость, а что-то другое — упрямое преодоление. Он смущённо потоптался на месте. — А что ты здесь делаешь? — спросил он, чтобы сказать что-то. — Жду, когда голова перестанет раскалываться. А потом, может, тоже покопаю. Если сил хватит.       Она сказала это так просто, без тени жалости к себе, что Карл замер. Он вдруг вспомнил, как она стреляла с вышки, хладнокровно и метко. А теперь просто сидела, побеждённая собственной головной болью, и говорила об огороде. Он молча вернулся, поднял лопату. Не потому, что захотел. А потому, что иначе было бы стыдно перед этой странной, бледной девушкой, которая, кажется, не боялась ничего — ни ходячих, ни боли, ни того, что подумает пацан.       С тех пор между ними установилось нечто вроде перемирия. Карл иногда приносил ей яблочный пюре, которое делала Бет из скудных запасов. Гвен, в свою очередь, показала ему, как незаметно двигаться вдоль забора, используя тени и рельеф, и как чистить и смазывать винтовку так, чтобы она не дала осечку даже в дождь. Это не было дружбой. Это было взаимное признание.       Мирная жизнь пробивалась, как трава сквозь асфальт. Гленн и Мэгги, почти неразлучные, взяли на себя организацию склада и раздачу пайков. Их любовь, прошедшая через пыточную Вудбери, стала тихой, прочной и чуть грустной. Они меньше смеялись, но чаще обменивались касаниями — плечом к плечу, рука в руке. Мэгги иногда подходила к Гвен, молча присаживалась рядом, помогая чистить картошку. Разговоры были о простом: как лучше солить капусту, не вышли ли у Бена новые зубы. В этой будничности была своя терапия.       Саша взяла на себя систематизацию арсенала и тренировки новых бойцов по стрельбе. Её методы были жёсткими, но эффективными. Тайриз стал тем, к кому шли за советом по бытовым вопросам и улаживанию мелких конфликтов среди новых выживших из Вудбери. Его спокойная сила и врождённое чувство справедливости действовали умиротворяюще. Они оба стали неотъемлемой частью каркаса этого нового сообщества.       Хершел, с его костылём и неизменной трубкой, стал душой этого нового мира. Он не только лечил, но и учил: Карла — перевязкам, Бет — отличать съедобные коренья от ядовитых, а всех желающих — азам земледелия. К Гвен он относился с профессиональной теплотой доктора и мудростью отца, которой ей так не хватало в свое время. — Боль — это как погода, дитя, — говорил он, проверяя её пульс. — Есть ясные дни, есть дни с грозой. Нельзя изменить прогноз, но можно построить хорошее укрытие. И найти того, с кем не так страшно его пережидать.       Её «укрытием» помимо Бена и Карла неожиданно стал Мерл. Его цинизм никуда не делся, но приобрёл своеобразную, почти братскую направленность. Замечая, что она бледнеет или ищет опору, он мог рявкнуть через весь двор: «Эй, Мертвечина! Небось опять голова? Иди-ка приляг, а то шатаешься, как пьяная, портишь вид нашему благолепному заведению!». И в этой грубости была забота, которую он не умел выразить иначе. Иногда он приносил ей банку самодельного самогона, добытого неизвестно где: «Для растираний. Хершел сказал, тебе нельзя. Но если наружно — плевать. Мерзни меньше».       Дэрил был сложнее. Он не искал её общества, но их пути пересекались неизбежно: на стрельбище, где он тренировал новых, на разделке добычи, когда группа возвращалась с охоты. Он говорил с ней мало, чаще ограничиваясь кивком или коротким «нормально». Но он видел. Видел, как она, стиснув зубы, тащит ведро с водой к огороду в ясный день. Видел, как в плохой день она отползает в тень, закрывая лицо руками. Он ничего не говорил.       Ночью, когда дежурство на вышке снова выпало на неё, а боль отступила настолько, что мир стал кристально ясен, она увидела Дэрила. Он вышел из блока, закурил, посмотрел на звёзды. Потом его взгляд поднялся и встретился с её взглядом сверху. Он не махнул рукой. Не улыбнулся. Просто стоял, курил, и смотрел. А она смотрела вниз. Минуту, другую. Потом он кинул окурок, раздавил его каблуком и скрылся в дверях. А она осталась сторожить их общий, хрупкий, выстраданный мир. И в тишине этой ночи, под холодным звёздным куполом, это чувствовалось не как бремя, а как долг. И в этом было странное, горькое спокойствие.       В этом хрупком новом мире Гвен потихоньку раскрывалась. Казалось, с неё сняли панцирь отчаянья, и наружу вырвалась живая, стремительная девушка с огнём в тёмных глазах. Она стала солнцем для самых маленьких беженцев из Вудбери. После обеда, если не было её смены, по тюремному двору раздавался визг и смех — это Гвен играла с детьми в догонялки, ловко уворачиваясь, её смех звенел, как колокольчик, заглушая на минуту гул генератора. Лиззи и Мика, две тихие сестрёнки, целыми днями ходили за ней хвостом, а Гвен, усадив их на корточки у себя в камере, заплетала им невероятно красивые, сложные косы — «как принцессам», шептала она. — Откуда ты умеешь? — спрашивала Бет, наблюдая, как её пальцы ловко работают. — Интернет и слишком много свободного времени до всего этого, — смеялась Гвен, и в её смехе не было горечи.       Одним ясным днем, когда Гвен, смеясь и отряхиваясь, поднималась с земли после очередной возни с детьми, она встретила его взгляд. Дэрил стоял у ворот, разговаривая с Тайризом, но смотрел на неё. Не оценивающе, не строго. Просто смотрел. И в его обычно суровых, прищуренных глазах было что-то неуловимо мягкое. Что-то, от чего у неё внутри оборвалось, а потом забилось часто-часто, смывая всю усталость, всю боль, наполняя теплом. В этот момент она с абсолютной, пугающей ясностью поймала себя на мысли, что начинает влюбляться в этого угрюмого, молчаливого человека с луком за спиной и сердцем, спрятанным так глубоко, что, казалось, до него невозможно докопаться.       А вокруг кипела жизнь. Однажды Гвен надоумила детей устроить засаду на Мерла. Когда он, ворча как медведь в берлоге, тащил из погреба мешок с последней картошкой, из-за угла на него высыпала целая орда.       — Дядя Мерл! — Лиззи, самая смелая, ткнула пальцем в его блестящую культю. — Это твоя рука? Она железная? Её оторвали?       Мерл остановился как вкопанный. Он привык, что перед ним расступаются. А тут — пара десятков любопытных глаз, не ведающих страха. — Отвалите, сопляки, — пробурчал он, но голос его был лишён привычной стальной опилки. Он даже бросил растерянный взгляд на Гвен, прислонившуюся к косяку двери с едва уловимой, но оттого ещё более вызывающей ухмылкой. — Расскажи! Пожалуйста! — завопили хором. — Потом, — буркнул Мерл и ушел доделывать свои дела.              Вечером, в густом тепле общей комнаты, где пахло дымом, чечевицей и мокрой шерстью, дети умостились у его ног на полу, выжидающе глядя на Диксона-старшего. Мерл, пригубил из плоской фляги и история обрела эпическое продолжение. — Руку? — он фыркнул, окидывая взглядом притихших взрослых.       Гленн и Мэгги приостановили свою тихую беседу. Хершел, чистя трубку, приподнял седую бровь. — Кто вам сказал, что я её потерял? Я её, можно сказать, пожертвовал. В битве с гигантской акулой-зомби. Прямо в озере Вудбери.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печурке. — Тварь вымахала с грузовик, зубы — будто ножи для разделки. Выпрыгнула из тени, я ей — арбалетным болтом прямо в жабры! А она мне — хрясь! — он смачно хлопнул ладонью по культе. — Но я, братцы, не промах. Вижу — дело дрянь. Схватил свой боевой нож, раз — и нет руки. Свободен. А потом подобрал эту самую руку, насадил на обломок шеста, да как всажу ей, негодяйке, в единственный глаз! Она, бедолага, теперь так и плавает туда-сюда, с моей железкой вместо спинного плавника. Напоминание для остальных.       Дети застыли в полном, благоговейном восторге. Итан, самый тихий мальчик, открыл рот, из которого мог бы вылететь вопросик, но звук застрял в горле от переполнявшего его изумления. Лиззи, не в силах сдержать эмоции, ахнула и захлопала в ладоши. — Уааа! Акула-зомби! — выдохнула Мика, вжимаясь в сестру. Их глаза сияли, в них не было и тени страха — лишь захватывающий ужас сказки у костра. Для них это была не ложь, а чистейшая, драгоценная правда выдумки, побеждающей скуку и страх реального мира.       Гвен, слушавшая, склонив голову набок, не могла сдержать широкой, открытой улыбки. Её глаза, отражавшие огонь, смеялись вместе с ней. Она поймала взгляд Мерла и одобрительно кивнула, как артисту после удачного номера. В её взгляде читалось: «Браво, Диксон. Браво».       Все рассмеялись. И это был хороший смех — не злой, не насмешливый, а объединяющий. Мерл, поймав взгляд Гленна, который всё ещё улыбался, на секунду смутился, а затем кивнул ему, как бы признавая: «Ладно, попался, но было здорово».       Гвен, наблюдая эту сцену, почувствовала, как в груди теплеет. Она видела, как Карл, забыв про свой подростковый скепсис, что-то оживлённо объясняет детям про строение акульей пасти. Видела, как Дэрил смотрит на брата с тем странным выражением, в котором было и досада, и давняя, братская привязанность.       Мерл лишь хмыкнул, отпил из фляги, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. Взгляд его, скользнув по Гвен, сказал больше слов: «Ну, ты довольна, затейница?».       Время шло. Сезон дождей сменился хрустальным, пронизывающим холодом ранней зимы. В тюрьме жизнь обрела ритм, похожий на дыхание: размеренный, иногда прерывистый, но не останавливающийся.       Гвен и Карл стали странным, но прочным тандемом. Рик, видя, что сын слушает её с немым уважением, которого не было даже у него, стал чаще оставлять их вместе — то на прополке грядок в теплице, которую соорудили из старых оконных рам, то на проверке растяжек по периметру. Однажды, когда они заделывали очередную щель в заборе колючей проволокой, Карл, старательно натягивающий её пассатижами, вдруг заговорил, не глядя на неё. — Я думал, ты сильная. Как Мишонн. Или как папа был раньше. Не боишься ничего. — Я боюсь, — просто ответила Гвен, подавая ему скобу. — Просто иду дальше. Так все делают. — Не все, — пробормотал Карл. Потом, после долгой паузы, слова вырвались наружу, тихие и горькие, будто он давился ими всё это время. — Я… я её убил. Маму. Она превращалась. Мне пришлось. Я… я был зол на неё перед этим. Говорил гадости. А потом… Я даже не успел извиниться.       Он замолчал, и только тихий скрежет проволоки о металл нарушал тишину. Гвен не стала бросаться утешать. Она ждала, зная, что слова придут сами. — Я понимаю, — сказала она наконец, тоже глядя не на него, а на забор. — Мой отец… он хотел сына. Такого как ты. А родилась я. Он не говорил, что разочарован, но… это чувствовалось. Потом он воспитывал меня как сына. Учил стрелять, таскал с собой на охоту. А я… я хотела, чтобы он просто читал мне книжки. Как у других.       Она сделала паузу, давая Карлу время осознать, что у неё тоже есть своя, непохожая, но такая же живая боль. — Потом я заболела. А у них… у них как раз получилось. Случайно. Долгожданный сын. Мама была на пятом месяце, когда мне делали операцию. Была клиническая смерть. Мама чуть не потеряла его от стресса. А я… когда очнулась и узнала об этом… сбежала из больницы. Отец нашёл меня на автовокзале. Говорил, что любит, что всё будет хорошо. А я… я наговорила ему таких гадостей. Что он дождался наконец-то сына, а от меня отстал. Что ненавижу его. Мы так и не свиделись. Потому что началось всё это.       Она указала пальцем на забор, за которым бродили тёмные силуэты. Карл перестал возиться с проволокой. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читалось не только сочувствие, но и облегчение: он не один со своей невозможной, уродливой правдой. — И ты не знаешь… что с ними? — Нет. И теперь уже не узнаю. И у меня остаётся только эта дыра. И чувство, что последнее, что они от меня услышали, была ложь, сказанная со злости. — Мама знала, что я её люблю, — тихо, но с внезапной уверенностью сказал Карл. — Даже если я наорал. Она знала. И твой отец… он, наверное, тоже знал.       Мишонн появлялась редко, как призрак. Она уходила на дни, а то и недели, возвращаясь молчаливой, с ещё более непроницаемым лицом. Все понимали — она ищет Губернатора. Ищет, чтобы покончить с ним. Это было её личное крестовый поход, её способ справиться с болью от выстрела, который пришлось сделать в Вудбери. Рик не запрещал, но в его глазах читалась тревога каждый раз, когда она уходила.       Дэрил оставался загадкой. Его забота была грубой, почти незаметной, и всегда — через действие. Его взгляд цепко останавливался на ней в моменты приступов боли, терпеливо ожидая их окончания, чтобы в случае чего подставить плечо. После каждой вылазки на тумбе подле ее кровати появлялись новые обезболивающие. Когда Мерл сам того не замечая, переходил границы в шутках, брат резко обрывал его. Однажды утром Гвен, проснувшись от привычного, тупого давления в висках, обнаружила у своей двери банку консервированных персиков, редкое теперь лакомство.       Ночью, когда она стояла на вышке, боль отступила, оставив после себя странную, ясную пустоту, она увидела, как он выходит из C-блока и направляется не к караульной, а к её посту. Он поднялся, встал рядом, упершись локтями в парапет. Молчал. Она тоже. Было холодно, и её плечи слегка дрожали. Вдруг он снял с себя свой потертый, запачканный смолой жилет и накинул ей на плечи, поверх её собственной куртки. Движение было резким, почти грубым. Жилет сохранил тепло его тела и оно обволокло её. Сердце забилось так сильно, что она боялась, будто он это услышит. — Спасибо, — выдавила она, голос звучал хрипло.       Он кивнул, не глядя, и через пару минут ушёл вниз, в темноту. А она осталась стоять, кутаясь в его жилет, в его запах, и внутри всё сжималось от страха и какой-то дикой, запретной нежности. Она поняла, что это оно и есть. И это было ужасно. Потому что надеяться в её положении — значило обрекать себя на ещё одну, финальную боль. Потому что цепляться за кого-то, когда ты сама — ходячая мина замедленного действия, было жестоко. По отношению к нему. И к ней самой.       Она ловила себя на том, что ищет его в общей комнате вечером. Следит за его движениями, когда он разбирает арбалет. Запоминает, как он хмурится, когда Мерл начинает что-то громко и цинично рассуждать. Это чувство — это тёплое, неловкое сжатие в груди при виде него — пугало её больше, чем любая стая ходячих. В мире, где каждый день мог быть последним, в мире, где у неё внутри сидел свой собственный, медленный убийца, влюбляться было роскошью, граничащей с безумием. И предательством — по отношению к самой себе, к своему решению просто дожить, не обременяя других.       Жизнь продолжалась. Бен сделал первые попытки ползать, к восторгу Кэрол и умилению всей тюрьмы. Бет сочинила новую песню, тихую, о надежде. Хершел вырастил первый урожай зимней зелени. Гленн и Мэгги, улыбаясь, объявили, что у них есть «проект» на весну — они расчистили подвал под будущий ясли-пункт. Даже Мерл как-то притащил игрушку — кривую, сшитую из обрезков тряпки собаку — и швырнул её Бену: «Держи. Чтобы не ревел по ночам».       А Гвен училась жить с двумя новыми реальностями: с тупой болью, которая была её тенью, и с этим новым, тихим, пугающим чувством к человеку, который говорил с ней языком действий и молчаливого присутствия. Она отгоняла его от себя, сосредотачиваясь на Бене, на Карле, на своих обязанностях.       Зима сжала свои ледяные объятия вокруг тюрьмы. Колючий ветер гулял по пустым коридорам, завывая в бойницах. Мирная жизнь превратилась в выживание в условиях сурового быта: экономия дров, запасов, короткие дни и длинные, тревожные ночи.       Из ниоткуда в поле зрения Гвен появилась Сара. Она была из Вудбери, одной из тех, кого привезли после разгрома. Молодая, крепкая, с хитринкой в карих глазах и быстрыми, ловкими руками. Она быстро сориентировалась в новой иерархии, стараясь быть полезной: помогала Кэрол на кухне, училась у Хершела перевязкам, но больше всего её интересовали охота и охрана периметра. А значит — Дэрил.       Сара действовала прямо и нагло, с той уверенностью, что прощает всё. Она просила показать, как натягивать тетиву арбалета, как ставить силки, как отличать следы. Она смеялась громко и заразительно, касалась его руки, чтобы привлечь внимание, и всегда оказывалась рядом, когда группа возвращалась с вылазки, первой протягивая ему кружку с чем-то горячим.       Гвен видела это. И каждый раз, когда её взгляд ловил их вместе — он, молчаливый и немного смущённый её напором, она, задорная и настойчивая, — внутри будто открывался клапан, выпуская струю едкой, раскалённой жидкости. Ревность. Она была глупой, бесполезной и мучительной. Особенно потому, что у Гвен не было на неё никаких прав. Да и сил бороться не было.       Она начала избегать Дэрила. Если он заходил в общую комнату, она находила причину уйти. Если он оказывался на том же участке забора, она молча переходила на другой. Когда он как-то попытался снова молча сунуть ей в руки банку с каким-то жиром «от обветривания», она, не глядя, сухо ответила: «Не надо. Другим нужнее», — и прошла мимо, оставив его с протянутой рукой. Она видела, как его брови на секунду сошлись, как он отвёл взгляд, закусив губу. Но он ничего не сказал. Просто убрал банку в карман и ушёл.       Она вернулась в свою скорлупу. Только теперь это была не обречённость, а каменное, безэмоциональное отстранение. Она делала всё, что было нужно: дежурила, копала, ухаживала за Беном, когда Кэрол просила. Но делала это механически, как автомат. Снова стала замкнутой и молчаливой, будто весь недолгий прогресс, вся та хрупкая открытость, что появилась за последние месяцы, испарились. Теперь она просто ждала. Не смерти активно, как раньше, а просто… конца. Чтобы эта внутренняя боль и это новое, душевное мучение наконец прекратились.       Первым это заметил Мерл. Его циничный радар, настроенный на человеческую слабость, мгновенно уловил перемену. Он наблюдал, как она отворачивается от брата, как её глаза тускнеют, когда та вудберийка, Сара, громко зовёт Дэрила на крышу «посмотреть на странное движение у леса». Он видел, как Гвен сжимает ложку за ужином, когда Сара садится рядом с Дэрилом, и тут же отводит взгляд в тарелку, лицо каменное.       Как-то раз, после того как Сара снова «случайно» задела Дэрила, проходя мимо, и тот лишь молча отодвинулся, Мерл подкараулил Гвен у выхода из кухни. Она шла с пустыми вёдрами, её взгляд был пустым, направленным куда-то внутрь себя. — Баба с пустым ведром — скверная примета — прохрипел он, блокируя ей дорогу своим широким плечом. — Опять в свою раковину заползла? Вижу, опять по стеночке шаркаешь, как при смерти ходила. — Отстань, Мерл, — беззвучно прошептала она, пытаясь обойти. — Ага, как же. Смотрю я на эту картинку, — он кивнул в сторону двора, где у оружейной стояли Дэрил и Сара. — Пташка новая братца моего клевать пытается. А моя любимая мрачная зрительница аж зеленеет от злости, но молчит, как рыба в воде. Знакомый сюжет. Гвен попыталась прорваться, но он не убирал руку. — Я тебе одну солдатскую мудрость скажу, — его голос стал тише, но от этого не менее колючим. — Вижу, ты опять ищешь способ тихо сдохнуть. Не так, чтоб с крыши прыгнуть, а так… чтобы просто перестать быть. Потому что больно. Потому что страшно. Потому что кто-то другой улыбается тому, кто тебе небезразличен. Знаешь, что в этом самом слабом и подлом?       Она не отвечала, просто смотрела на него, и в её глазах, наконец, вспыхнул огонёк — не жизни, а ярости. — Это — самый лёгкий путь. Слиться с фоном. Позволить всему этому, — он махнул рукой, включая в жест и боль, и ревность, и страх, — просто сожрать тебя заживо. И знаешь, кто так делает? Трусы. А я тебя за трусиху не держал.       Он отнял руку и, плюнув себе под ноги, пошёл прочь, оставив её стоять с вёдрами, трясясь от невысказанных эмоций. Его слова, грубые и беспощадные, врезались в неё, как нож. Они были правдой. Мерзкой, неприкрытой, но правдой. Она не боялась ходячих, не боялась боли. Но она панически боялась этого нового чувства, этой уязвимости, которую несла с собой симпатия к Дэрилу. И вместо того чтобы встретить его лицом к лицу, она бежала. Пряталась. И в этом бегстве снова теряла себя.       Время шло, а лёд в душе Гвен не таял. Он лишь обрастал новыми слоями — изоляции, молчания, механического выполнения обязанностей. Она стала тенью, незаметно скользящей по коридорам тюрьмы. Её мир снова сузился до двух точек: выполнение долга и ожидание конца. И эта новая, тихая агония была, пожалуй, страшнее прежней, потому что теперь у неё было что терять. Или так казалось.       Обед в общей комнате давно перестал быть просто приёмом пищи. Это был ритуал, цементирующий хрупкое сообщество. Здесь делились новостями, сплетничали, строили планы. — Я бы никогда не догадалась проверить тот сарай, — щебетала Сара, наклоняясь Дэрилу так, что их плечи почти соприкасались. — А ты — раз, и сразу почуял, где они засели. Настоящее чутьё.       Дэрил молча ковырял ложкой в миске с похлёбкой, лишь коротко кивая. Его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по комнате, на мгновение задержавшись на Гвен. Она почувствовала это, будто прикосновение, и тут же опустила глаза, впиваясь взглядом в стружку на столе.       Сара заметила этот взгляд. Карие глаза её сузились, блеснув холодком. Она давно уловила эту странную, молчаливую связь между угрюмым охотником и бледной, замкнутой девушкой. И это её бесило.       Разговор за столом перекинулся на планы. Хершел, отложив трубку, обратился к Рику и Гленну: — Запасы перевязочных на исходе. И не только. Антибиотики, если что серьёзное… Да и прочее. Нужна вылазка в ту клинику на шоссе. Ту, что мы отмечали в прошлый раз. Гленн кивнул, уже мысленно прокладывая маршрут. — Да, пора. И анестетики бы раздобыть, на случай… — он замялся, бросив беглый взгляд на Гвен, сидевшую в стороне. — И обезболивающие. Те, что сильные. У нас их почти не осталось. — Кстати, о медикаментах, — продолжила Сара, её голос стал чуть более деловым, озабоченным. — Я помогала Кэрол перебирать медицинские запасы. Ребята, ситуация… не очень. Особенно с обезболивающими. Аптеки в радиусе двадцати миль, кажется, уже вычищены под ноль. То, что есть и будет найдено потом — это золотой запас.       Она обвела стол серьёзным взглядом, будто делилась важной стратегической информацией. — Нам бы рациональнее использовать ресурсы. Распределить то, что осталось. На случай реальных чрезвычайных ситуаций. — Она говорила мягко, разумно, с видимой заботой о благе всех. — Сильные препараты тратятся на… на то, что, увы, не пройдет. И это просто продлевает мучения, не более того. И лишает шанса того, кто мог бы выжить после ранения.       В комнате повисла гробовая тишина. Все прекрасно поняли, о чём она. Это была изощрённая, расчётливая жестокость, прикрытая маской здравого смысла и коллективной ответственности. Она не нападала на Гвен лично. Она ставила под вопрос её право на ресурсы, на жизнь без невыносимой боли, намекая, что её страдания — напрасная трата ценного имущества группы.       Гвен почувствовала, как всё внутри сжалось в ледяной ком. Не от обиды. От холодного, ясного осознания. Её худшие опасения, её внутреннее убеждение, что она — обуза, теперь были озвучены вслух. И озвучены так разумно, так «правильно», что против этого не поспоришь. Карл, сидевший рядом с Гвен, резко поднял голову, глаза его вспыхнули. — Заткнись, Сара! Это не твоё дело! — Гвен мягко положила руку на его плечо.       Она медленно подняла глаза. Сначала на Сару, которая смотрела на неё с притворным сочувствием, за которым скрывалось торжество.       Взгляд Гвен скользнул по другим лицам. Некоторые смотрели в тарелки, смущённые. Хершел хмурился, но молчал, обдумывая. Рик изучал свои руки. Дэрил молчал, сжимая ложку так сильно, что металл прогнулся под пальцами. Никто больше не вступился. Потому что слова Сары, как ядовитый газ, заполнили пространство разумным, удушающим страхом за будущее.       Гвен ощутила ту самую ледяную пустоту, которую так хорошо знала. Только теперь она была не внутри неё, а вокруг. Её отрезали. Пометили как неэффективный актив. И самое ужасное — в этом была доля правды.       Она очень медленно, с достоинством обречённого, положила ложку рядом с тарелкой. Потом отодвинула стул. Звук ножек, скребущих по бетону, прозвучал оглушительно громко в тишине. — Ты права, — тихо, но чётко сказала Гвен, обращаясь к Саре. Её голос был ровным, без тремора. — Распределение ресурсов — важный вопрос. Мне нечего добавить.       Она замерла на секунду, будто что-то обдумывая. Потом её рука медленно скользнула в карман её потрёпанной куртки. Все застыли, наблюдая. Что она достанет? Нож? Гвен вытащила маленькую, почти пустую картонную упаковку. Таблетки внутри глухо побрякивали. Это были её обезболивающие. Последняя полная пачка, которую Дэрил принёс неделю назад. Она берегла их, растягивая на чёрные дни.       Не говоря ни слова, не меняя выражения белого, каменного лица, Гвен подняла руку. Движение было резким и точным, как удар кобры. Она швырнула пачку через весь стол. Упаковка, легкая и плоская, полетела по прямой траектории. Сара инстинктивно отшатнулась, но было поздно. Жёсткий угол картонки пришелся ей прямиком в переносицу, между глаз, с глухим, неприятным щелчком. — Ай! — вскрикнула Сара, хватаясь за лицо.       Гвен стояла, глядя на неё. В её глазах не было злорадства. Только ледяная, абсолютная пустота и презрение, холоднее зимнего ветра. — Держи, — произнесла она тем же ровным, безжизненным тоном. — Распредели правильно.       И, развернувшись, пошла к выходу, бросив напоследок: — Я уже уходила однажды. Если кому-то здесь моё присутствие кажется несправедливой тратой ресурсов, я уйду.       Её походка была прямой, но каждый шаг казался невероятно тяжёлым, будто она уходила не из комнаты, а из самой жизни.       Тишина после её ухода была густой, звонкой и тяжёлой, как свинец. Она повисла над столом, давя на всех. Первым нарушил Рик. Он медленно поднялся, его лицо было суровым и пепельным от усталости, но в глазах горел холодный огонь — тот самый, что заставлял когда-то слушаться даже Шейна.       Он обвёл взглядом стол, остановившись на Саре, которая всё ещё потирала переносицу, глядя на всех с наигранным шоком и обидой. — Запомни раз и навсегда, — голос Рика был низким, ровным и не терпящим возражений. — У нас нет здесь нет "нужных" и "ненужных". У нас есть люди. Каждый. Я принял тебя сюда, Сара, потому что поверил, что ты можешь стать частью нашего дома. Дома, а не склада с расходными материалами. Гвен — одна из нас. Она сражалась за эту тюрьму, когда другие ещё прятались за стенами Вудбери. Она стоит на посту, когда у неё от боли мир плывёт перед глазами. Если ты не понимаешь, что её воля к жизни — это не трата ресурсов, а наше общее достояние, значит, ты не понимаешь ровным счётом ничего.