Я утоплю тебя, Листинг.

Кассандра. Валяться и жалеть себя — роскошь, которую я не могу себе позволить. Сон тоже. Встаю, будто меня подняли на фалах, и иду под ледяные струи душа. Вода обжигает кожу ледяными иглами. Капитан должен быть закалён, как клинок. Нагрев — для слабаков. Вытираюсь наспех, натягиваю практичные шорты, белую рубаху и поверх — мамин корсет. Он не для красоты, а чтобы рёбра не треснули в драке. За иллюминатором — кромешная тьма, даже звёзд не видно. Который час, чёрт возьми? Выхожу на палубу. Ветер бьёт в лицо с такой силой, что, не будь волос туго стянуты в косу, они хлестали бы, как снасти в шторм. Иду к грот-мачте, поправляю разболтавшиеся узлы. Якорь опущен, судно дышит, слегка покачиваясь на воде. Лезу вверх по вантам к реям, проверяю крепление парусов. Мозолистые ладони сами находят ослабевшие фалы, затягивают их мёртвыми узлами. Работа успокаивает. Здесь всё просто: туго затянул — мачта стоит, ослабил — всех накормишь рыбой. На рассвете, с первым глотком рома, поднимается экипаж. Пока сонная братия разминает кости и приступает к своим делам, я поднимаю якорь, сверяюсь с картой и встаю к штурвалу. Курс — на Гамбург. По моим прикидкам, доплывём к вечеру, если ветер не сдует в сентинель. Главное — не уснуть за этим чёртовым колесом. К порту пришвартовались уже в сумерках, выбрав самое дальнее, тёмное место. Команда, словно стая голодных псов, срывается с цепи и несётся грабить нарядных бюргеров. Усталость наваливается на плечи тяжёлым, мокрым плащом, сводит мышцы. Тело требует просто рухнуть на палубу и отключиться. Но капитан— не тело. Капитан — это корабль. А кораблю отдых не нужен. Хотя… чёрт. Если я свалюсь от изнеможения за штурвалом, мы все отправимся к рыбам. Значит, поблажка — это не слабость. Это тактическая необходимость. Решив так, я почти падаю в свою койку. Сон накрывает с головой, как волна. Но даже в нём нет покоя — сквозь забытье пробивается знакомая тревога, будто под кожу забивают сотни ржавых гвоздей. Вырваться не могу — слишком глубоко. Меня выдёргивает из кошмара знакомый шлепок по щеке. Хью. Моргаю, протираю глаза и вижу его довольную рожу. Значит, пока я отключалась, дело сделали. Золото, скорее всего, уже в трюме. — Капитан, — его мягкий голос режет тишину. — В городе за нами увязался хвост. Мгновенно просыпаюсь. Хмурюсь. Мы воровали так, что королевские сыщики носом ведали, а тут какой-то шкет? — Когда мы отчаливали, он сидел в порту, глаз не сводил. Не сдержались, оглушили чем-то тяжёлым. Сейчас привязан к мачте, — докладывает Хью. Встаю,прохожу мимо него к зеркалу. Отражение — та ещё картина: рыжее гнездо на голове, глаза запавшие. Поворачиваюсь к нему спиной, сбрасываю ночную рубаху и натягиваю свою обычную белую. Застёгивая пуговицы, бросаю через плечо: —Молодцы, что приволокли. Но в следующий раз — тише и незаметнее. Утопленниками становиться не в моих планах. Хью ухмыляется. — Будет исполнено. И, кстати… не переодевайся при мне. В двадцать три рожать рано. Это наглая,похабная шутка. И от него — смешная. Разражаюсь коротким, хриплым смехом и бью его кулаком по плечу. — В другой раз за такое — за борт, приятель. Тебе повезло, что ты мой друг. — Единственный, — парирует он, и мы оба понимаем, что это правда. Выхожу на палубу. Ветер стих, из трюма доносится гул голосов и звон кружек — экипаж празднует удачный налёт. Скоро запасы рома придётся пополнять. У мачты,как и говорили, сидит фигура с головой, ушедшей в колени. Длинные русые волосы скрывают лицо. Вынимаю кинжал, разрезаю верёвки. Без сознания. Вздыхаю и взваливаю его на плечо, как мешок с мукой. Лёгкий, аристократ проклятый. В каюте сбрасываю его в гамак. Теперь, при свете лампы, можно разглядеть. Черты… отточенные. Длинные ресницы, губы тонкой линией. Чёрт возьми. Красивый. Опасно красивый. Резко отворачиваюсь. Инстинкт шепчет: «Опасность». Не в том, что он может напасть. В другом. У меня есть время. Команда будет пировать до утра. Беру старый потрёпанный том из родительского шкафа, закутываюсь в шерстяной плед в кресле капитана. Пусть поспит. Завтра разберёмся. Георг. Сознание возвращалось медленно, волнами. Сначала — боль. Тупая, пульсирующая боль в виске. Потом — ощущение. Не привычная бархатная упругость матраса, а какое-то странное, пружинящее качание. И запахи. Не воск для мебели и духи сестры, а смола, морская соль, старое дерево и… дым? Табак? Я открыл глаза.Над головой колыхался потолок из тёмного дерева, а не расписной плафон семейной спальни. Паника, острая и холодная, сжала горло. Где я? Что случилось? Память вспыхнула обрывками:порт Гамбурга, сумерки, тот самый корабль, который я выслеживал неделю. Пираты! Настоящие, с татуировками и дикими лицами. Я видел, как они грузили на борт сундуки. Мой шанс! Я должен был подойти, потребовать взять меня… А потом — резкая боль, темнота. Значит,они меня всё-таки взяли. Но не так, как я хотел. Я попытался приподняться, и гамак предательски качнулся, едва не вышвырнув меня на пол. В этот момент дверь скрипнула. И в каюту вошла она. В первый момент я подумал,что это видение, порождённое сотрясением мозга. Она была похожа на духа этого корабля, на его грозную душу, воплотившуюся в плоть. Рыжие волосы, собранные в суровую косу, будто шрам пересекали её плечо. Зелёные глаза, цвет штормовой воды у скал, оценивающе скользнули по мне. Простая белая рубаха не могла скрыть мускулистых, сильных линий её тела, а на поясе висел нож — не изящная шпага для дуэлей, а рабочий, грозный инструмент. Она была…совершенна. Дикая, настоящая, без единой уступки чопорным правилам моего мира. В ней не было ни капли позолоты, только сталь и солёный ветер. Мой отец,граф, твердил, что благородство — в крови, в гербе, в умении вести беседу на трёх языках. Он лгал. Благородство было в её прямой спине, в уверенном взгляде, в каждой мозолистой складке на её ладонях. Оно пахло не духами, а порохом, дегтем и свободой. Она что-то сказала. Голос был низким, хрипловатым, лишённым сладких интонаций придворных дам. Он резал слух и заставлял сердце биться чаще. Я не разобрал слов. Вся моя натура, всё моё воспитание и томные мечты о приключениях сгустились в один неудержимый, глупый, прекрасный порыв. Я сполз с гамака,едва удерживая равновесие на качающемся полу, шагнул к ней. Она нахмурилась, рука потянулась к рукояти ножа, но не выхватила его. Быть может, я показался ей слишком жалким для угрозы. Взял её руку.Ладонь была шершавой, в царапинах и застарелых ссадинах. Не рука аристократки. Рука капитана. И я поцеловал её.Не тыльную сторону, как учили, а эти самые мозолистые костяшки. Губы ощутили солёную кожу, запах металла и моря. — Возьмите меня с собой, — выдохнул я, поднимая на неё взгляд. В голове кружилось, и я не был уверен, что стою на ногах. — Я буду служить вам. Я буду вашим самым преданным человеком. Я… я всю жизнь ждал этого. Ждал вас. Она смотрела на меня так, будто я был не человеком, а редкой и нелепой морской тварью, выловленной в сети. В её глазах промелькнуло раздражение, удивление, и что-то ещё, чего я не мог понять. Затем она резко выдернула руку. — Ты ошалел от удара по голове, аристократик, — процедила она. Но в её голосе не было злобы. Была усталая насмешка. — Или ты всегда такой идиот? — Только когда встречаю свою судьбу, — выпалил я, не в силах сдержать восторг. Она была ещё прекраснее, когда сердилась. Она закатила глаза,словно молясь небесам о терпении. Потом её взгляд стал оценивающим, деловым. — Ладно. Видишь ту дверь? — она кивнула в сторону. — Там пустая каюта. Будет твоей. А завтра с рассветом явишься ко мне. Узнаешь, что значит быть моим вторым помощником. Если, конечно, к утру не передумаешь и не бросишься вплавь к своей позолоченной клетке. Она повернулась,чтобы уйти, но на пороге обернулась. — И запасись ромом. Мой первый помощник, Хью, любит испытывать новичков. На прочность. И на глупость. Дверь закрылась.Я остался один в качающейся каюте, с дико стучащим сердцем и солёным вкусом свободы на губах. Это было страшнее и прекраснее всех моих грёз. Наконец-то я сбежал. Наконец-то я жил.