Долгая, прекрасная игра/A Long, Beautiful Game

      Уже вторую неделю держалась небывалая для этих мест летняя благодать, и Гермиона твёрдо решила выжать из неё каждую каплю. По пятницам Драко закрывал магазин раньше обычного, и Гермиона знала, что один её взгляд, лёгкий взмах ресниц, и он без раздумий предал бы это место огню, лишь бы угодить ей… чего она, разумеется, никогда не позволила бы. День был чудесный: безоблачное голубое небо, достаточно солнца, чтобы уставшие мышцы расслабились на на мягком пледе.              На Хэмпстед-Хит было не так уж многолюдно, но и одни они не были. Птицы пели, дети смеялись, бросая камешки с высокого виадука в реку, собаки плескались в воде, гоняясь за утками. Под ласковым солнцем Гермиона ощущала себя по-настоящему живой. Ветер перебирал её волосы, а ей оставалось лишь дышать, существовать, растворяться в этом мгновении. Это были её полноценные выходные, и впервые за долгое время ей не нужно было проводить их в одиночестве.              — Твой ход, Грейнджер.              Гермиона повернула голову и увидела Малфоя, сидящего на пледе со свободно раскинутыми ногами. Он смотрел на неё с той самой полунасмешливой и всепонимающей улыбкой, к которой она давно привыкла, но всё равно каждый раз замирала. Между ними лежал раскладной шахматный набор. Партия кипела: Гермиона играла белыми, а Драко лишь улыбался её размеренным, вдумчивым ходам.              Они играли в «Индийскую партию» в варианте с конем. Его пешка только что ушла на g6, готовя фианкетто для слона, и Гермиона двинула своего слона, атакуя его коня. Он завершил фианкетто, она поставила коня на d2, готовя ответный толчок пешки. Малфой сделал рокировку, активировав ладью, а она продвинула пешку, чтобы открыть развитие ферзевого фланга.              В их партии не было ничего необычного, как и в этом дне, но когда Гермиона убрала руку от доски, солнце блеснуло на камне её кольца, мгновенно привлекая внимание обоих. Кольцо не кричало о себе, оно было сдержанно-прекрасным. Но в этот солнечный день его камень вспыхивал, словно крошечная звезда. Драко поймал её руку и поднёс к губам, легко касаясь поцелуями каждого пальца, не отрывая от неё серых глаз.              Она могла бы списать своё смущение на слепящее солнце… но между ними давно не было места лжи.              — Ты и после свадьбы будешь называть меня так? — спросила она, отнимая руку.              — Грейнджер? — Она кивнула, и он устало рассмеялся. — Думаю, я буду звать тебя так до самой смерти. Хотя… будут и иные обращения.              При этих словах его взгляд потемнел, зрачки расширились — от предвкушения всех тех «других обращений», которые Гермиона уже слишком хорошо знала. Он выдыхал «жена» в постели, стонал «миссис Малфой» у неё между бёдер, срывался на ругательства, когда она брала его член в рот. Одни только воспоминания — этот хриплый тон, с которым Малфой произносил эти слова — заставляли её почти забраться к нему на колени.              С трудом она удержалась.              Ему не потребовалось много времени, чтобы сделать предложение. А может, наоборот, ждал этого больше десяти лет. В любом случае, с того самого момента, как они подтвердили свои отношения чуть больше года назад, Драко проявлял удивительную сдержанность. Но его намерения никогда не были тайной. Однажды она сжалилась над ним и решила просто взять и спросить то, что давно крутилось у него на языке. Оказалось, кольцо уже лежало в его кармане, речь была подготовлена, всё было готово и он просто ждал, пока Гермиона сделает первый ход, выдвинет пешку на e4.              — Как всё прошло сегодня? — спросила она.              Его улыбка медленно сменилась гримасой.              — Как всегда, они были просто очаровательны.              Малфой согласился присматривать за Рози и Алисой в магазине, пока Невилл преподавал в школе, а Пэнси встречалась с новым зарубежным покупателем. У Джинни и Гарри было слишком много собственных детей, за которыми нужно было присматривать, Рон и Аника всё ещё привыкали к тому, что у них есть годовалый ребёнок, а Тео был… кто знает где, Блейз был слишком серьёзен, а на работе у Гермионы было слишком небезопасно для детей. Оставался только книжный магазин и её владелец, который этому даже радовался.              — Сегодня ведь было чтение в кругу?              — Да.              — И это не облегчило задачу?              — Немного. — Он усмехнулся. — Рози изо всех сил изображала взрослую, мол, ей это уже неинтересно. Но я заметил, как она кусала губы, сдерживаясь, чтобы не поправить других детей, что они неправильно читают по ролям.              Воспоминание вспыхнуло в её сознании, словно рассвет: они вдвоём, по обе стороны от Рози, на кровати, что теперь принадлежала её сестре, — изо всех сил старались изменить голоса, пытаясь произвести на неё впечатление. Некоторые вещи не меняются. Но когда её взгляд сфокусировался на его расслабленной позе, лёгкой улыбке на его губах и на том, как сильно она его любит, Гермиона с радостью пришла к выводу, что кое-что всё-таки изменилось.              Он поставил свою пешку на d6, открывая путь для развития фигур, и партия продолжилась. Она поставила пешку на e4 и взяла под контроль центр доски. Малфой бросил ей прямой вызов, выдвинув свою пешку. Ход был смелым, особенно для двоих, кто давно не играл. Шахматы давно вышли за рамки их ежегодных реваншей, но для них они по-прежнему были чем-то священным.              И всё же Гермиона не могла отрицать тот трепет, что пробежал по её спине, когда она увидела, как он достал коробку с полки и бережно уложил её в корзинку для пикника.              Она взяла его пешку в равном размене, но Драко отыгрался, и когда Гермиона вывела слона в центр, он последовал её примеру, выдвинув коня. Её ферзь пошёл на e2, вступив в битву, и Малфой рассмеялся, прежде чем сделать точно то же самое. Ходы, контратаки, манёвры — фигуры скользили по доске, словно подчиняясь невидимому притяжению, танцуя в ритме их общего дыхания.              Её улыбка перешла в зевок, отчего его брови тревожно сдвинулись.              — Опять не выспалась?              — Не совсем, — призналась она с неловкой полуулыбкой.              — Это всё из-за нового матраса?              — Новый матрас идеален. Ты заставил нас перепробовать кучу вариантов, чтобы убедиться.              — Можем попробовать ещё несколько.              — Я точно не смогу, иначе закричу.              Его хмурый взгляд стал ещё серьёзнее.              — Тогда, может, в спальне душно? Или холодно?       — Всё нормально, — отмахнулась она. — Просто… сложно расслабиться.              Забыв о шахматах, Драко придвинулся ближе, чтобы рассмотреть фиолетовые круги под её глазами.              — Нам стоит показаться целителю?              Она фыркнула:              — Я и есть целитель.              — Ты была целителем. Теперь ты исследователь, — поправил он. — А медицина быстро меняется.              Гермиона потянулась и легонько толкнула его в плечо.              — Ты всегда был таким занудой?              — С пелёнок. И ты прекрасно это знаешь.              — Всё в порядке, Малфой.              Очевидно, он ей не особо поверил. И Гермиона не могла его винить, ведь она, может, и не лгала, но и правду не говорила. Ей было хорошо, даже больше, чем хорошо. Но усталость наливала её тело свинцом: уже неделю она не спала дольше трёх часов.              Вернувшись к игре, Гермиона совершила рокировку, выводя партию в миттельшпиль.              — Возможно, мне наскучили победы, — протянула она с напускной задумчивостью.              Драко переставил коня с точностью, уголки губ дрогнули в усмешке.              — Да?              С лукавой улыбкой она увела слона в безопасное место.              — Нет, никогда.              — Ну… — Он блокировал её попытку согнать коня, двинув фигуру на h5. — Мы всегда можем сделать игру поинтереснее.              Её тело тут же превратилось в огонь, пылающий лишь для одного мужчины. Её взгляд опустился на верхнюю пуговицу его рубашки, которая уже была расстёгнута, дразняще обнажая грудь. Знакомое, любимое чувство пробежало по её спине, и Гермиона закусила нижнюю губу.              — Ах вот как?              — Не в этом смысле, — отрезал он, бросив взгляд, полный недвусмысленных обещаний. — Перестань делать так губой, если не хочешь, чтобы я задрал на тебе это платье и выебал тебя прямо в этом парке.              Дыхание перехватило, и да, именно этого она и хотела. Больше всего. Половина её разума уже была готова самой задрать на себе платье и проверить, блефует ли он, и будь они в другом месте, то она, возможно, так бы и сделала. К несчастью, не существовало столько чар скрытности, которое позволило бы ей чувствовать себя комфортно, занимаясь сексом в семейном парке, и они оба это знали. Зато дома их никто не потревожит, и всё будет совсем иначе, как только они выйдут из камина. Особенно если она собиралась дразнить его весь оставшийся день — а она, разумеется, собиралась.              — Тогда как? Если не так? — спросила Гермиона.              Она сделала ход ферзём, Малфой атаковал её слона пешкой в стиле атаки Торре, и ей ничего не оставалось, кроме как отвести слона, защищая его. Он хмыкнул, довольный своей стратегией, этой погодой, и этой жизнью.              — Пари, — наконец объявил он.              Его конь на g3 забрал её слона, вынудив удвоить пешки возле рокировки. Не колеблясь, Гермиона взяла его коня, не отрывая глаз от доски, пока не убедилась, что угроза миновала.              — Ну, не останавливайся, — поторопила она его.              Его следующий ход был ошибкой, но незначительной; её ход оказался не лучше.              — Когда я выиграю… — начал он.              — Если.              — Когда я выиграю, ты согласишься на полёт в австралийскую глушь в следующем месяце.              Гермиона застыла.              — У моей бедной матери будет сердечный приступ.              — Твоей матери необязательно об этом знать.              — Она узнает. Она чувствует запах страха.              Драко скривил лицо.              — Она что, чёрт возьми, ищейка?              — Почти.              — Гермиона, — прошептал он так, словно это имя было для него самым драгоценным звуком, и она подумала, что так оно и есть, — я буду держать тебя в безопасности.              Сосредоточившись, она провела ферзя под защиту пешки на e4, сознательно игнорируя угрозу коня. Это был лучший ход партии, и волна уверенности захлестнула её целиком.              — Ладно, полетим, — уступила она. — Если ты выиграешь.              Его улыбка ослепляла… пока Драко не посмотрел на доску и не увидел, что она сделала. Тогда его лицо стало каменным. Он передвинул ладью, чтобы не дать ей поставить мат, а когда Гермиона в спешке решила передвинуть пешку для ранней атаки, он выиграл слоном.              — А как насчёт твоих условий? — спросил он.              Гермиона задумалась, подходящее ли сейчас время для этого признания или им стоит просто насладиться этим моментом блаженства. Она подумала, что не стоит ли ей сделать что-то более грандиозное, сказать это как-то иначе, более экстравагантно? Но потом девушка вспомнила, сколько раз они оказывались вот так, по разные стороны доски, делились секретами и строили мосты, заключали пари, влюблялись так сильно, что она никогда, ни за что не хотела бы выбраться из этого состояния.              Поэтому она сделала вид, что долго обдумывает ответ, притворяясь напряжённой, изучая доску в затянувшейся тишине. У неё был ход, переворачивающий игру, прямой путь к победе, но… казалось, дело уже было не в победе. А в этом: быть здесь с ним, быть связанными, сражаться, отвечать на ходы, делиться.              — Когда я выиграю, — произнесла Гермиона с трепетной улыбкой, — мне достанется право выбрать имя для нашего ребёнка.              Его смех был резким и неожиданным.              — Так ты намекаешь, что нам пора начать пытаться? Можем прямо сейчас собрать вещи и сбежать.              Гермиона прикусила губу и покачала головой. Его нахмуренный взгляд стал подозрительным, и что бы Драко ни увидел в её лице, какую бы правду она ни смогла скрыть, он мгновенно застыл. Его глаза опустились к её животу, затем резко поднялись к её взгляду, и она увидела, как они наполняются слезами. Как и её собственные; Гермиона была почти уверена, что они уже текут.              — Ты сейчас издеваешься? — прошептал он.              — Нет.              — Матерь божья…              Драко рванулся через плед, подхватил её и поднял на руки. Они закружились — мир растворился в калейдоскопе цветов, а она видела лишь его лицо, его глаза, его улыбку. Он что-то говорил, или ничего, или всё разом — это было не важно. Всё звучало, как перезвон колокольчиков. Она смеялась, он смеялся, и ребёнок внутри неё, казалось, уже чувствовал всю эту любовь, и точно знал, как сильно они его хотят, как сильно они его уже любят.              — Когда ты…              — Неделю назад, — перебила Гермиона, не в силах сдерживаться теперь, когда правда вырвалась наружу. Драко обнимал её так крепко, что её ноги повисли в воздухе, а она вцепилась в его шею, будто боялась отпустить. — Мне было так тяжело не говорить тебе об этом.              — Я не знаю, что сказать.              — Я знаю. Мне тоже.              — Я люблю тебя.              — И я тебя люблю.              — Чёрт, нет, послушай, я люблю тебя. Это… так глупо, что всё упирается в эти слова, но я, блядь, люблю тебя. И я буду любить этого ребёнка, Грейнджер. Вот увидишь. Я буду любить вас обоих, пока не… пока не закружится голова. Чёрт. Я… я уже, кажется… у меня уже кружится голова.              Гермиона легонько постучала по его плечам.              — Тогда тебе стоит опустить меня.              — Да, пожалуй…              Он опустил её на траву, согнулся пополам, уперев руки в колени, ловя воздух рваными вдохами. Гермиона положила ладонь ему между лопаток, массируя круговыми движениями. Его рука резко поднялась; не чтобы убрать её, а чтобы просто держать.              — Тебя сейчас стошнит? — спросила она, едва сдерживая широкую улыбку.              — Может быть.              — Ты плачешь?              — Очевидно.              — Ты счастлив?              — Да, — простонал он, распрямляясь. Его глаза, огромные и сияющие, казались окнами в ослепительно-яркую вселенную. На мгновение взяв себя в руки, Драко обхватил её лицо ладонями и шагнул ближе. — Я до чёртиков счастлив.              С этими словами он наклонился и коснулся её губ. Это был не голодный поцелуй, не поцелуй ненасытного мужчины. Не первый кусочек еды, а последний. Тот, от которого невозможно оторваться, который хочется продлить навечно. Гермиона прижалась к нему, обвила его талию руками, а его ладони нашли её живот. Было слишком рано — там нечего было почувствовать, кроме… того, что будет. И этого было достаточно.              Когда они отстранились друг от друга, их носы соприкоснулись, а его голос был едва слышен.              — И что нам теперь, чёрт возьми, делать?              — Ну, — всхлипнула она, — у нас вообще-то было пари…              — Ты всё ещё хочешь играть в шахматы? — недоверчиво спросил он.              Она вызывающе приподняла бровь.              — А ты способен играть в таком состоянии?              — Я сейчас способен на что угодно. Попроси меня пробить дыру в двери машины.              — Я… не хочу.              — Тогда шахматы подойдут.              Драко мягко потянул её назад на плед, устроившись рядом с шахматной доской, но не на своей стороне, а рядом с ней. Ему было неловко, потому что Драко не мог видеть доску, и это было совсем не похоже на игру в шахматы, но Гермиона вдруг осознала, что именно так будет выглядеть её жизнь ближайшие девять месяцев.              — Рассказывай всё, — потребовал он.              — Пока особо нечего рассказывать.              — Когда мы сможем увидеть…              — Скоро, — заверила она. — Я договорюсь с Аникой.              Малфой подставил лицо солнцу, зажмурился от лучей, и она подумала, что никогда ещё он не выглядел таким великолепным, как в этот момент.              — Если это будет мальчик, мы должны назвать его Скорпиус.              Гермиона едва не задохнулась от потрясённого смешка, инстинктивно прижав руки к животу, будто защищая их безупречно невинное дитя. Он заметил это и его глаза снова наполнились влагой.              — Это не было твоим условием.              — Я его изменю.              — Это нечестно!              — Такова жизнь.              — Я отменяю пари!              — Ты не можешь.              — Мы даже руки не пожали!              — Мы зачали ребёнка, — возразил он. — Это весомее любого рукопожатия.              — Это другое! — воскликнула она.              Малфой пожал плечами, наклонился и убрал короля из-под её надвигающегося шаха.              — Ты не можешь назвать его Скорпиус, это безумие.              — Это традиция, — произнёс он, изображая обиду.              — Эти две вещи не исключают друг друга.              Драко склонился к её животу и сказал прямо тому месту, которого ещё даже не было видно.              — Как думаешь, Скорп?              И о боги, её сердце разбухло до невероятных размеров, готовое вот-вот разорваться от нежности. Гермиона поняла, что сейчас, когда Драко сиял от счастья, она не сможет отказать ему ни в чём.              — Это нечестно, — пробормотала Гермиона, не обращая внимания на то, как дрогнули его губы.              Она повернулась обратно к доске, к фигурам на ней, и вот он, перед ней — эндшпиль. Все ходы перед ней, все четыре, которые приведут к его зажатому королю и шаху. Гермиона могла одержать победу, дать ребёнку нормальное имя и избежать многочасового полёта над австралийской глушью, вцепившись в талию Малфоя.              Но… невольно Гермиона подумала о своём отце. О медленных партиях, которые они могли бы играть на крыльце, когда она его навестит; о том, как он будет объяснять фигуры своему внуку или внучке; о том, как однажды назовёт этого ребёнка червячком. Гермиона вспомнила его слова, сказанные давным-давно, когда она была маленькой девочкой, больше любившей книги, чем игры: «Лучшие партии всегда заканчиваются слишком быстро». Тогда она этого не понимала, но теперь понимает.              Эндшпиль ждал: четыре точных хода и прямой путь к победе. Всё, что ей было нужно — это поставить коня на e6, и дело сделано.              С лёгкой улыбкой Гермиона подняла коня и мягко поставила его на d2.              И игра — эта долгая, прекрасная игра, которая никогда и не была просто игрой — продолжилась под лучами солнца.