Свита новый этап (молодые тренеры)

Жан сгорбился, уткнувшись лбом в колени. Дыхание было медленным и прерывистым — сон наваливался, как тяжёлый, беспамятный обморок. Кевин сидел, запрокинув голову на стену, его веки подрагивали. Похмелье и адреналин вели в нём последнюю, изматывающую войну. И в какой-то момент нервная система, не выдержав, капитулировала. Он провалился в беспокойный сон. Они проспали недолго — час, может, два. Их разбудил не резкий, а ровный, настойчивый стук. Кевин дёрнулся, стукнувшись затылком о стенку. Жан медленно поднял голову. В глазах плавала серая муть неглубокого забытья. Стук повторился. Чуть громче. Кевин, преодолевая одеревенение в ногах, поднялся и щёлкнул засовом. В проёме стоял Никола. На его бледном, грустном лице не было ни раздражения, ни насмешки. Только лёгкая усталость проводника, которому поручили разбудить спящих в уходящем в депо автобусе. — Прилетели, — произнёс он низким, сонным голосом. — Можете выходить. — Его большие зелёные глаза обвели их обоих, будто сверяя с невидимым списком. — Психи уехали. Нас ждёт машина у трапа. Дорога свободна. Жан, с трудом разгибая затекшие, ноющие мышцы, поднялся, ухватившись за протянутую руку Кевина — жест был автоматическим, спортивным, отточенным годами в замке Воронов. Их ладони были холодными и влажными, но сцепление — крепким. Салон был пуст и звеняще тих. Лишь следы на ковре — размазанная крошка, осколки раздавленного плеер— напоминали, что кошмар был реален. Впереди, в зияющем проёме двери, лежала промозглая, серая полоса чужого аэродрома. И чёрный автомобиль у трапа. Дорога, действительно, была свободна. Ведя прямиком в неизвестность. Машина была низкой, обтекаемой, без единой лишней линии — будто её не собрали, а вырезали из самой тени. Стекла — матово-чёрные, непроницаемые. Ни ручек, ни зеркал, ни стыков. Она просто существовала, как забытый на взлётной полосе артефакт из чужого сна. Аэропорт идеально чистый и мертвенно тих. Ни суеты, ни тележек, ни голосов из динамиков. Серебряный металл и стекло сияли под низким, серым небом, как стерильный операционный зал под лампами. Даже воздух пах иначе — не керосином и бетоном, а озоном и холодным металлом. Никола щёлкнул чем-то в кармане, и двери машины бесшумно отъехали вверх, как крылья хищной птицы. — Норм тачка… — пробормотал Кевин, его взгляд скользнул по футуристичным линиям. — Король прислал за вами специально чёрную. Как вы любите, вороны. Жан и Кевин молча переглянулись. Единственный плюс этого хауса — они снова плечом к плечу. Многолетняя, казалось бы, затоптанная дружба сейчас, как сломанная кость, которая срослась хоть и криво, но намертво. — Я отвезу вас для начала в больницу, — с таким ебалом к детям нельзя, — бросил Никола, с холодным, надменным сочувствием оглядывая сине-багровое месиво на лице Кевина. — Да и ты, помятый круассан, выглядишь неважно. Погнали. Он развернулся и направился к водительскому сиденью. — Не называй меня круассаном, — резко, неожиданно для себя бросил ему вслед Жан. Голос его был хриплым, но в нём впервые за весь вечер зазвучала не паника, а почти забытая ярость. — Это тупо. И где мои вещи? У меня с собой была коробка! Возможно, отвагу ему придавало отсутствие в поле зрения Рико. Или поддержка Кевина. Или просто до него дошло, что терять уже нечего. Никола остановился и медленно обернулся. На его грустном, бледном лице мелькнуло что-то вроде искреннего удивления. — Извини. Я просто забыл твоё имя. Не хотел обидеть, — сказал он мягко. — Я люблю сладкое. Думал, это мило. Твоя картонная подружка, должно быть, осталась в самолёте. — Я схожу с ним, — вдруг, не раздумывая, выпалил Кевин. Он боялся оставлять Жана одного — не с Николой, а с его собственным, готовым сорваться в новую истерику состоянием. Они вернулись в тёплый и зловеще пустой салон. — Ненавижу! — Жан пнул ногой раздавленный плеер. Обломки пластика звякнули, отлетев под кресло. — Как мы так вляпались?! Кевин, блять! — Он смотрел на друга не с упрёком, а с животной, бессильной надеждой получить хоть какие-то ответы. Хоть какую-то логику в этом безумии. Кевин же, игнорируя вспышку, присел на корточки. Его захватило внезапное, почти детское любопытство. Что мог слушать этот демон? Он поднял обломки, нашёл среди них треснувшую, но ещё целую кассету. Вытащил коричневую ленту и попытался прочесть этикетку, стёртую ботинком Адриана. Угадывались лишь отдельные буквы латиницы: «...Рof... Influe...» Рико не заглушал шум. Этот мудак учился. «Проф…» — может, «Профайлинг»? «Влияние»… — Рико уже вовсю готовится. Он всё знал заранее. Наверное, и смерть его — инсценировка… исключительно для газет… вот уродец. — Я слышал, это было самоубийство… из-за проигрыша. — Нее… Нил говорил, что братишка пристрелил ублюдка как собаку. — Уже неважно… Кевин! Ты сам, своими глазами, видел его сегодня. Я думаю, всё это — его грёбаная идея. Всё было спланировано. Они уехали даже вместе. — Жан посмотрел на друга, и в его глазах, помимо страха, вспыхнуло холодное, ясное понимание. — Это просто месть нам с тобой. Понимаешь? Никакой работы здесь не будет. Нас, наверное, просто распилят на органы… — Да нее, ты чего, не накручивай! — Кевин махнул рукой, отгоняя страшную мысль. — Я видел контракт… стали бы они везти нас через полмира… Жан даже не стал это комментировать. Вместо этого он метнулся к ряду кресел и замер. На одном из них, аккуратно пристёгнутая ремнём безопасности, как самый важный пассажир, лежала его потрёпанная картонная коробка. А рядом, на отдельном сиденье, тоже пристёгнутый, восседал Барбарк. Кто-то из них — Адриан? Никола? — позаботился об этом с издевательской, сюрреалистичной аккуратностью. — Придурки, — прошипел Жан, и голос его дрогнул — от злости или от неожиданного укола чего-то похожего на благодарность. Он резко отстёгнул ремень, прижал к груди коробку и картонного пса. — Что это? — не удержался Кевин, и в его голосе прорвалась смесь жалости и неподдельного веселья. Увидев в столь мужских руках такую нелепую, детскую вещь. — Даже не начинай, Кевин! Нагруженные своим жалким скарбом — один коробкой и картонным псом, другой — обломками плеера, — вместе вышли из самолёта в промозглый, чужой рассвет. Отчего салон футуристического авто показался ещё теплее и уютнее. Кресла обняли их тела с гипнотической, почти живой податливостью. Кевин инстинктивно потянулся к ремню — его не было. Вместо этого по бокам кресел мягко выдвинулись и обхватили их чёрные, упругие подушки. Пассивная система безопасности, как в „Формуле-1“, — мелькнула у него отстранённая мысль. Никола же устроился за рулём, вернее, за тем, что должно было быть рулём. Перед ним была гладкая панель из тёмного стекла. Он положил на неё ладонь — панель ожила, засветилась приглушённым голубым светом, очертив контуры «дороги». Машина плавно тронулась сама. А Жан и Кевин молча смотрели в окна, которые были не стёклами, а голограммами невероятной чёткости. За ними проплывал странный, отполированный мир. Здания без углов, обтекаемые, как речные камни. Зелень, подстриженная с болезненной геометрической точностью. Дороги — пустые, идеально гладкие ленты без единой ямы. Настроение у них было отвратное. Всё тело Жана ныло от усталости и унижения, в висках Кевина стучало похмелье. Им было не до красоты. Чужой прогресс вокруг ощущался не как чудо, а как ещё одна стена тюрьмы, только более технологичной. Никола, между тем, достал из кармана небольшой, плоский, сияющий прямоугольник — не телефон, а скорее тонкая стеклянная пластина. Он провёл по ней пальцем, поднёс к губам и начал наговаривать сообщение на своём певучем, непонятном языке. Его голос был тихим и деловым. Потом он отложил пластину, и на панели перед ним возникли плавающие голограммы — графики, цифры, схемы, похожие на архитектурные чертежи. Он время от времени касался их, что-то сдвигал, что-то удалял. Он не вёл машину. Он работал. Вождение было для него фоновой, рутинной задачей. Пару раз он даже сладко, по-кошачьи зевнул. — Засыпаю, — протянул он, не оборачиваясь. — Нужен срочно кофе. Вам заказать? Ребята промолчали. Машина выехала на широкий, идеально ровный проспект. Скорее всего это было раннее утро, час, когда в нормальном мире только-только просыпаются первые пташки и дворники. Здесь же улицы были уже безупречно чисты. По краям тротуаров бесшумно скользили низкие, дискообразные устройства, оставляя за собой влажные, блестящие полосы. Роботы-уборщики. Ни пыли, ни бумажки, ни следов прошлой ночи. И были люди. Их было немного, и они все казались вышедшими из одного каталога. Подтянутые, в функциональной, стильной спортивной одежде нейтральных тонов, они бежали трусцой или шли быстрым, целеустремлённым шагом. — Спортсмены, блин, — прокомментировал Никола, глядя в зеркало заднего вида. — Не спится же им. Вы тоже бегаете по утрам? Пассажиры продолжали молчать. Хотя да, они бегали. И по утрам, и по вечерам. Но вести милые светские беседы как-то совсем не хотелось. На выезде из аэропорта и далее над дорогой замерцали гигантские, полупрозрачные голограммы. Это были не просто баннеры, а движущиеся, переливающиеся надписи на том самом непонятном языке. Буквы напоминали арабскую вязь, скрещённую со схемой микропроцессора — танец линий, зашифрованный в алфавит. А между строками, плавно растворяясь и появляясь вновь, проплывало лицо. Один и тот же человек в очках. Светловолосый. С полупрозрачными, как у Адриана глазами. Под портретом светилась надпись, но её невозможно было прочесть. — Это король Гифи, — заметив их взгляды, объяснил Никола. — Старший брат Адрюши и Арианы. И сын короля Рикардо. Мы сейчас в его королевстве, Царстве Великого Гифи. Это реально так. Прикиньте, этот человек назвал целое государство свои именем. — Он сделал паузу,— Вообще, все наше государство состоит из четырёх независимых, но объединённых между собой городов-государств. Главное из них- Мотыльковое царство. Но это самое крутое место, на мой взгляд. Я здесь живу, Адриан и Ариана тоже... Но вы здесь жить не будете… — И тут облом, — попытался пошутить Кевин, подталкивая плечом Жана. — Мы, наверное, будем жить где-то на задворках, в коробке... — Не смешно, — обижено буркнул Жан, отстраняясь. Машина плавно остановилась у невысокого здания из матового стекла — что-то между скульптурой, спа и космическим кораблём. Двери отъехали. И прежде чем они успели что-то сообразить, к автомобилю подошёл молодой человек в безупречном белом кителе. Он был ослепительно красив, улыбался тёплой, профессиональной улыбкой, а в руках держал поднос. На подносе — дымящаяся чашка с ароматным кофе и три маленькие, кристально чистые бутылочки с изумрудной жидкостью. Никола забрал себе кофе и одну бутылочку, Кевин машинально взял оставшиеся две. Кофе пахло невероятно. Бутылочка была холодной, как лёд. — Не смей ничего пить! Кевин, ты в своём уме?! — Жан попытался выхватить подозрительный напиток из рук друга. — Да это просто энергетик, не будь таким подозрительным! — попытался успокоить его Никола. — Хочешь, возьми мой кофе. — Нет! — отрезал Моро, закатив глаза, когда Кевин уже открывал бутылочку. — Делайте что хотите, я в этом не участвую! — Не знаю, у меня жёсткий сушняк, — пробормотал Кевин и с жадностью опрокинул одну бутылочку, потом вторую, и даже третью, любезно протянутую ему Николой. — Кайф, — удовлетворённо выдохнул он. — Жизнь налаживается… О, гляди! — он тыкнул пальцем в здание. — Оно… как птица. Похоже на галерею. — Или на чёртову печь для крематория, — мрачно парировал Жан, вжимаясь в кресло. — Это всё не про спорт, Кевин. Это какая-то… пересадка органов под видом физкультуры. Плохая затея. Самая плохая в нашей жизни. Никола остановил машину (вернее, она остановилась сама) и вышел, кивнув им следовать за ним. Внутри здания-крыла царила тишина, нарушаемая лишь тихим, убаюкивающим гулом систем. Интерьер продолжал эстетику: чёрные изогнутые стены, плавные пандусы вместо лестниц, приглушённое сияние встроенного в потолок света. Ни вывесок, ни красных крестов, ни намёка на медицину. Пахло антисептиком и чем-то сладковато-цветочным, отчего становилось не по себе. На ресепшене, больше похожем на стойку бутика, сидел парень с идеальной улыбкой. Никола что-то быстро сказал ему на их языке, передавая «пациентов» как ценный, но проблемный груз. — Приятно было познакомиться. Мне пора, — быстро отчеканил он. — Удачи с детишками. Берегитесь рыжих. И растворился в полумраке коридора, даже без прощальных обнимашек. — Дэй и Моро, уай ар ю со дёрти? — на ужасном, ломаном английском воскликнул подошедший медбрат (или кем он там был). Униформа: чёрный комбинезон и пилотка набекрень выглядели комично-зловеще, но больше всего забавляли его длинные, пластиковые, абсолютно белые накладные ногти. На фоне всей этой чёрной атмосферы они сразу бросались в глаза. — Камон, бойз, — сказал он и, щёлкнув этими ногтями, зашагал по коридору. Это стало последней каплей. Вишенкой на торте всего безумия. У Кевина случилась истерика. Он смеялся, задыхаясь, разрывая стерильную тишину вокруг. Звук был диким, животным, заразительно-безумным. Жану было неловко за своего невоспитанного друга. Но все попытки успокоить его оказались тщетными. — Это тебя так эта зелёная жидкость возбудила? Хватит уже! Нас убьют! Ты нарываешься! Но его смех был настолько ярким и истеричным, что Жан и сам, против воли, выдавил из себя короткий, хриплый смешок. — Шат ап! — резко обернулся медбрат и снова щёлкнул своими десятисантиметровыми когтями, призывая к порядку. В этот момент к Кевину бесшумно подошли двое более крупных санитаров в таких же комбинезонах. Они обхватили его за локти и быстрым, отработанным движением надели на его лицо прозрачную пластиковую маску. Жан дёрнулся вперёд. Но такая же маска уже опускалась и на его лицо. Холодный пластик прижался к коже. Сладковатый, приторный запах ударил в ноздри. Усыпляющий газ. Чёрт, стоило только на секунду расслабиться… Ноги мгновенно стали ватными. Сознание поплыло. Он понял, что падает, но чьи-то сильные руки бережно придерживали его за локти и усаживали в какое-то мягкое, бесформенное кресло. Последнее, что он видел перед тем, как тёплая, густая тьма накрыла его с головой, было лицо Кевина. Тот уже не смеялся. Его глаза, полные немого, детского ужаса, смотрели на Жана. Потом каталка с Кевином плавно, бесшумно отъехала и растворилась в тёмном проёме бокового коридора. И тут газ добрался до мозга. Мир не погас. Он взорвался. Вспышка. Не больничный потолок. Потолок раздевалки. Лампы дневного света, мигающие, как припадок. Запах пота, смех Воронов. И удар. Ладонь. Широкая, тяжёлая, знакомая до тошноты. Пощечина отца. Звук — хлёсткий, влажный. Жан потерял равновесие, пол под ногами ушёл в сторону. Он упал на мокрую траву, и тут же чья-то рука начала душить его, зажимая рот и нос. Это Рико. Не хватает воздуха. В сгибе локтя — острая, жгучая боль, будто режут ножом. Темнота сгустилась, поплыла. А из этой тьмы вынырнуло сияющее, истеричное лицо Адриана. — Дай мне свою руку, я помогу! — Жан тянется, хватается — и его пальцы проходят сквозь обещанную опору, как сквозь дым. Пустота. Он падает спиной вниз, стремительно. В холод. В резкий, обжигающий носоглотку холод. Вода. Бассейн. Хлорка ворвалась в ноздри, в рот, в лёгкие. Он захлебнулся. Руки и ноги не слушались, были свинцовыми. Он чувствовал, что тонет. Паника вывернула всё нутро. Он задыхался. Но вместо воздуха хлебал холодную, едкую жижу. Свет над водой дробился, удалялся. Темнота сжималась вокруг, как кулак. Тишина. Всё закончилось. Я умер.