are you happy

Сырые стены академии впитывали в себя все звуки — смех, шаги, крики в коридорах — и отдавали их обратно искажёнными, гулкими, словно из подземелья. Вечера здесь наступали слишком рано: к четырём уже темнело, и окна длинных коридоров становились чёрными зеркалами, в которых отражались редкие лампы и лица проходящих.  Осень в этом городе тянулась бесконечно, холодная, грязная, с ветром, пробирающимся сквозь любые щели. Серёжа ещё не привык к этому месту. Он перевёлся недавно и почти сразу оказался в центре компании — Егор, Влад и Сеня приняли его без особых вопросов. Они здесь держались главными: шумные, уверенные. За ними тянулся целый шлейф мальчишек, готовых ради пары слов внимания выслуживаться. Дмитриев же держался спокойно, наблюдая за всем этим со стороны, но компанию всё же выбрал — одному тяжело, слишком много чужих глаз и чужой злобы. Академия, к слову, представляла собой постройку старых времён, с колоннами, шпилями, коридорами-лабиринтами, высокими потолками и огромным подвалом. Раньше это историческое здание служило приютом, затем стало интернатом, и директор этого «славного» места приложил все усилия, собрав лучших из лучших преподавателей — что до наших дней оно дожило как академия-интернат, в которую со временем стали съезжаться детишки высокопоставленных людей, — заполучить место тут теперь крайне нелегко. Единственный минус, пожалуй, только то, что дети смешались, сироты стали главными отбросами, хоть их количество и уменьшилось. Вот и Дима не вписывался тут в интеллигентное общество. Он сидел на последней парте, ходил по коридорам, сутулясь в капюшоне, вечно отдельно. Его дразнили, толкали, били — повторюсь, здесь сироты всегда были ниже прочих, а если ещё и выглядишь «слишком странно» — становишься мишенью тем более.   Серёжа ловил себя на том, что не может отвести взгляд. В этом молчаливом парне было что-то… отталкивающее и притягательное сразу. Словно он жил в другом слое воздуха — тёмном и холодном. На фоне чужих ухмылок и громких разговоров его тишина выглядела пугающе настоящей. — Чего ты смотришь? — хмыкнул Егор, заметив, как Серёжа задержал взгляд на Диме в столовой. — Хочешь тоже в «друзья изгоев» записаться? Брюнет не ответил. Дмитриев отчасти считал себя таким же и лишь пожал плечами — отмахнулся. Но внутри чувствовал странное: не жалость, не любопытство, а какое-то тревожное влечение. Кай будто стоял на границе между всеми и ничем, и Серёжу тянуло к этой границе. Осенний ветер бился о стекло столовой, листья летели над двором, и в их шорохе слышался какой-то шёпот. Вечером коридоры академии пустели, но оставались полными теней. Сквозняки гуляли так, что тусклые лампы качались, будто от чьего-то дыхания.  Майс задержался после ужина — компания ушла к себе, а он искал повод пройтись наедине с собой; тут, в новом городе, среди новых людей и тяги по дому, было отчасти тошно. У лестницы заметил фигуру. Дима сидел на подоконнике, поджав ноги, и читал какую-то потрёпанную книгу. За стеклом шёл дождь, стеклянными нитями стекая по окну. — Ты чё, тут ночуешь, что ли? — резко бросил Серёжа, больше чтобы скрыть своё непонятное волнение. Голос отозвался гулом под потолком. Ицков медленно поднял глаза — уставшие, словно он смотрел сквозь. — Тебе какое дело? Майса задело, но одновременно зацепило. Обычно изгои не отвечали так — молчат, терпят. А этот бросил взгляд прямо, и в нём было что-то ледяное. — Что, спросить у тебя ничего нельзя? Дима чуть заметно дёрнул уголком губ, но не в улыбке — скорее в усталой насмешке. — Не ожидал просто. От таких, как ты. Эта фраза, брошенная спокойно и тихо, ударила по самолюбию. У Серёжи на миг кольнуло раздражение, и привычное желание поставить человека на место вспыхнуло внутри. Он сделал шаг ближе. — Ты, кажется, слишком много позволяешь себе для мусора. В коридоре повисла тишина. Только капли по стеклу. Дима не отвёл взгляда, наоборот — посмотрел чуть пристальнее и хмыкнул. Серёжа задержал дыхание. Ицков — дерзкий, слишком неожиданно. В груди кольнуло что-то странное — смесь раздражения и… интереса, опасного, липкого. Он хотел было сказать что-то резкое, но лишь коротко хмыкнул и прошёл мимо. Но внутри оставался осадок, будто упустил нечто важное — или, наоборот, только что прикоснулся к чему-то, что лучше было не трогать. Вечером вторника Майс возвращался из библиотеки, когда впереди послышался гулкий смех — тот самый, знакомый до зубного скрежета. Смех Егора, Влада и Сени. Он свернул за угол и замер. Дима стоял, ссутулившись, держа в руках гитару и наушники. А вокруг — Влад, Егор и Сеня. Троица двигалась с хищной слаженностью. — Смотри-ка, наша рок-звезда, — усмехнулся Влад, в упор разглядывая Диму. — А ты чего тут один бродишь? — Боится, наверное, — добавил Сеня, кривя губы. — Ща ещё расплачется. Кай попытался пройти мимо, но плечо Егора резко ударило его в бок, отбрасывая к стене, при этом выхватив гитару. — Гони сюда. — Не трогай! — О, слышали? Он рот открыл! — Влад захохотал. — Сразу видно, как дорожит. Дима вскочил, но в ту же секунду Егор толкнул его в грудь обратно. В коридоре уже собралась кучка любопытных. Никто не вмешивался. Взгляды скользили равнодушно или с хищным интересом. Влад подошёл ближе и ударил Кая кулаком в грудь — не слишком сильно, но так, чтобы сбить дыхание. Тот согнулся, хватая ртом воздух. Сеня  в это время стукнул гитару о подоконник — та разлетелась в хлам, струны повисли как нитки. — Ты тут далеко не лучше всех, — бросил Егор и резко дёрнул Диму за воротник, ударив затылком о стену. Звонкий гул прокатился по коридору. Дима поморщился, но молчал, лишь сильнее прижимал руки к себе.  Глаза предательски блестели, но не от боли или страха — было обидно за гитару, единственную радость в жизни. — Эй, скажи хоть что-нибудь, — наклонился к нему Влад, ухмыляясь. — Или заплачь уже, что ли. Смех троицы отдался в тишине. Сзади слышались сдавленные смешки наблюдателей, но ни одна рука не поднялась, чтобы остановить происходящее. Ицков медленно скользнул по стене вниз, сжавшись в тень, пытаясь хоть как-то защититься. Но Сеня пнул его ногой — с размаху, специально сильно. — Нефор ебаный, — почти ласково сказал он, но в этом звучала издёвка. Коридор снова наполнился гулким смехом, а Дима сидел, прижимая колени к груди, закрываясь от новых ударов, и знал — помощи не будет. Никто не вмешается. Серёжа почувствовал, как в животе свело холодом. Было странное ощущение: будто он смотрел не на ребят из своей компании, а на стаю животных, вцепившихся в добычу. Смех, удары, шорохи кроссовок по полу — всё это складывалось в мерзкий хор. Дима терпел молча. Только тяжело дышал, кашлял кровью и упрямо смотрел вбок, мимо них, на пол, где валялись остатки гитары. В этом взгляде было что-то такое, что даже Майсу стало не по себе: как будто он давно смирился, но внутри горело нечто ледяное, несломанное. Егор достал телефон, навёл камеру. — Давайте, пацаны, на память! Пусть потом вспоминает, как его в академии любили. Серёжа почувствовал, как у него по спине пошли мурашки. Внутри поднималась злость — противная, колкая, такая, что хотелось двинуть любому из них, лишь бы прекратили.  Но ноги будто вросли в пол. Он стоял в тени и смотрел, как они пинают Диму, как он с трудом поднимается, снова падает. И вдруг в этой тишине, сквозь их смех, снова прозвучал кашель — глухой, с брызгами крови. Капли упали на кафель и растеклись тёмными пятнами. Смех на секунду стих. Даже Влад замер, уставившись на красное пятно. — Фу, блядь, ты чё, подыхаешь? — Сеня нервно хмыкнул. — Пошлите уже отсюда. Они, переговариваясь, разбрелись по коридору. Дмитриев ещё секунду стоял в тени. У него дрожали руки. Не от страха — от какой-то острой злости, смешанной с чувством вины. Потом сделал шаг вперёд. Дима всё сидел, прижимаясь к стенке; руки дрожали, по губам текла кровь. Он посмотрел прямо на Серёжу — и в этом взгляде не было просьбы о помощи. Только тихая, страшная пустота. Майс подошёл ближе. Его шаги гулко отдавались по пустому коридору. — Вставай, — коротко сказал, протягивая руку. Кай посмотрел на неё с недоверием.  В глазах мелькнула тень — словно он не мог поверить, что кто-то из «них» может протянуть помощь. Но всё же ухватился за ладонь. Его пальцы были холодные, слабые. Серёжа подтянул его на ноги, и Дима, пошатываясь, выпрямился. — Им похуй, понимаешь? — тихо сказал Дмитриев, будто сам себе. — Никто не заступится. — Я знаю, — ответил Ицков глухо, с хрипом. Вытер кровь рукавом, и в этом движении было столько привычки, что стало не по себе.  — Ты тоже один из них. Слова резанули, но Кай сказал это без злобы. Скорее с обречённостью. Майс хотел возразить, но лишь сжал зубы и отвернулся. Когда Дмитриев вернулся в свою комнату, мысли не отпускали. Перед глазами стоял Дима, его взгляд, полный пустоты, и красные пятна на полу.  Серёжа знал: он мог вмешаться раньше. Но не сделал. Вина сидела где-то под рёбрами — жгла. Он не из тех, кто привык проглатывать обиду или молчать. Слишком много видел в жизни. После смерти родителей остался жить со старшим сводным братом. Тот был всего на несколько лет старше, но мир его уже был совсем другим — холодный, жестокий.  У брата работа была такой, что нормальными словами её не описать: командировки, оружие, чужие города и чужие смерти.  Майс брата обсуждать не любит и не любит вопрос о том «кем работают ваши родители?» Серёжа привык всем врать и отвечать коротко: «Глеб — военный...» — хоть так назвать это и нельзя. И всё же рядом с ним быстро смирился с утратой отца. Странно так говорить, но именно брат смог подарить ему тепло и заботу, как у настоящей семьи.    Майс часто брал и берёт пример с него, впитывая силу и уверенность. Хоть для других Глеб страшный и жестокий человек — холодный и безупречный в своём деле. С ним не спорили, его не трогали.  Серёжа видел — так можно жить: сжатыми кулаками, прямой спиной, без страха.  Но Глеб никогда сам по себе не хотел, чтобы младший брал с него пример. Но Майс внимал: научился резкости, умению отвечать, не давать себя в обиду, да и вообще он достаточно самоуверенный и уж сильно любит себя. Но тут, в академии, всё оказалось иначе.  Здесь брат не был рядом, и Серёжа выбрал компанию «сильных», чтобы не чувствовать себя чужим. Это было удобно. И всё же — в каждом взгляде на Диму он видел собственную слабость: потому что позволял им бить, унижать, а сам делал вид, что его — не касается. Внутри сидел голос, похожий на голос брата: «Не повторяй за мной. Решай сам, где ты и кто тебя окружает».  И от этого чувство вины становилось ещё тяжелее.