Relovution

Симон сидел на деревянном пирсе, свесив босые ноги над темной, почти неподвижной гладью маленького озера, спрятанного в чаше холмов. Пахло нагретым деревом, водой и диким тимьяном. Перед ним на вощеной бумаге лежали остатки «пульпо а ла гальего» — нежное, тающее во рту мясо осьминога с яркой паприкой и крупной солью. В руке он сжимал прохладную бутылку местного фруктового пива, но оно не приносило ожидаемого успокоения и на вкус оказалось, так себе, если уж быть совсем честным. Тишина и одиночество, которые он искал, думая, что это резоннее всего, чтобы избежать непонимающих вопросов в стиле «что не так?» или «ты же этого не хотел, нет?» и не напрягать людей своим скорбным видом, обернулись сгустившейся, тягучей тоской. Все мысли крутились вокруг всего и сразу, не обретая конкретных очертаний. Сравнимо с этим вертолеты были детским лепетом. Симон откусил кусок осьминога, но почувствовал лишь комок в горле. Он отставил еду и, сделав глубокий глоток пива,  набрал номер. Трубка взялась почти мгновенно. — Симме, солнышко мое! — голос Линды, теплый и густой, как мед, разлился по его душе, оттесняя тревогу. — Как ты там, моя радость? Слышу, ветер в трубке, ты на улице? — простое, бытовое замечание заставило его дрогнуть. — Привет, мамуль, — его собственный голос прозвучал хрипло и устало. — Да, я у озера. Сижу, ем того осьминога, о котором ты рассказывала. — Вкусно? — в ее тоне не было ни капли формальности, лишь искренний интерес к его маленькому удовольствию. — Вкусно, — он попытался улыбнуться, но получилось неубедительно. Помолчал, глотая подступившие слезы. — Мам... у меня тут не очень… На душе. — Что случилось, дорогой мой? — Голос Линды мгновенно стал мягче, сосредоточеннее, будто она отодвинула все дела в мире, чтобы целиком принадлежать ему. — Рассказывай. Я вся во внимании, детка. И понеслось, как прорвавшаяся плотина. Слова вырывались путаными, но честными потоками. — С Сарой поругались. Сильно... Из-за того, что ей аристократ один приглянулся, но черт, она ему не нужна… И это не бред… У него просто есть свой человек. Август не плохой, на самом деле, но… Они совсем разные, и не по социальному положению. Он привык к другому. И я так на нее злюсь, мама, так злюсь! Почему меня никогда не слушают? Я не хочу плохого же… А еще... еще с Маркусом все кончено. Окончательно. И я... я не знаю, жалко мне или нет. Вроде и легче, а вроде какая-то стабильность ушла, и страшно. А главное... Он замолк, сжимая бутылку так, что пальцы побелели. — Главное? — мягко подтолкнула Линда, без давления, просто давая ему понять, что она все еще на проводе. — А главное, что мне нравится другой мальчик, — выдохнул он, и в этих словах был и стыд, и страх, и облегчение. — Очень нравится. Так, что аж дурно. И он, кажется, тоже... Но он... мама, он другой. Он из другого мира. Совсем. И я боюсь, что я ему просто... не подхожу. Что я для него — просто развлечение на каникулах. Что он посмотрит на меня поближе и поймет, что я... ну, просто Симон. С его вечными танцами, с его не той музыкой, с его неаристократичными манерами. Что я для него слишком... обычный. Слишком громкий. Слишком все… Он умолк, и в тишине было слышно лишь его неровное дыхание и далекий крик птицы над озером. — Симме, — голос Линды был тихим, но абсолютно твердым, как скала. — Мое солнышко. Давай по порядку. С Сарой... ей больно и страшно, она ищет свое место и цепляется за того, кто кажется ей спасителем. Ты прав в своих мыслях. И твой гнев — это гнев старшего брата, который видит это и не может ничего поделать, ты ведь не можешь заставить ее посмотреть на это с твоей точки зрения. Дай ей время. Она придет. Она твоя сестра, и вы друг друга любите, это сильнее любой ссоры. Симон кивнул, словно она могла его видеть, и смахнул предательскую слезу с ресниц. — С Маркусом... — она вздохнула. — Дорогой мой, стабильность, построенная на том, что ты постоянно ужимаешь себя, — это тюрьма, а не стабильность. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь того, кто будет любить и твои танцы, и твою музыку, и твою громкость. Все твое солнце, что у тебя внутри. Ее слова действовали как бальзам, согревая изнутри. — А что касается этого мальчика... — Линда сделала паузу, и Симон замер. — Если он из «другого мира», как ты говоришь, то скажи мне, мой милый мальчик, что такое любовь, по-твоему? Это подбирать под себя похожие пазлы? Или это находить того, чья странность идеально подходит к твоей собственной? — Но я боюсь, что моя странность для него слишком дешевая и ненужная… Неуместная, — прошептал Симон. — Ничего не бывает «слишком дешевого» или «слишком дорогого» в чувствах, Симон! — в ее голосе впервые прозвучала настоящая, львиная страсть. — Ты — не товар. Ты — человек. Со своим сердцем, своим талантом, своей душой. И если этот мальчик не может разглядеть в тебе сокровище... тогда это его потеря. Огромная и непоправимая. Ты — мой сын. Ты — добрый, ты — сильный, ты — настоящий. Ты поешь так, что у людей замирают сердца. Ты танцуешь так, будто в твоем теле живет сама жизнь. Ты не боишься говорить правду. Какой же ты «обычный»? Ты — исключительный. И если он этого не видит, значит, он слеп. Прямо, как твой, теперь уже бывший, молодой человек. Симон слушал, и ком в горле начал понемногу рассасываться. Он представил ее — свою маму, маленькую, но несгибаемую, стоящую на его защите с огнем в глазах и представил, как бы он сейчас прижался к ней, уткнулся лицом в ее плечо, чувствуя знакомый запах домашнего печенья и лаванды, а она бы обняла его и нежно гладила по волосам, как в детстве. — Мамуль... — его голос снова дрогнул, но теперь от переполнявшей его нежности и благодарности. — Спасибо. Просто... спасибо. — Не за что, мой дорогой, — ее голос снова стал мягким и улыбчивым. — Я всегда на твоей стороне. Всегда. Ты расскажешь мне о нем? Как его зовут? — Вилле, ну… Вильгельм, — тихо сказал Симон, и впервые за весь день это имя не принесло с собой страха, а лишь сладкое, трепетное волнение. — он… принц, мам… — Вилле, — повторила Линда, обдумывая, и никаким образом не прокомментировала последнее предложения Симона, подчеркивая, что это совсем неважно. — Красивое имя. Ну что ж, Вилле... ему очень повезло, что ты ему нравишься. А теперь доешь своего осьминога, выпей свое пиво и не замерзни, золотце, но сиди столько, сколько тебе нужно. И помни: что бы ни случилось, у тебя есть дом. И есть я. Всегда. — Я помню, мам, — Симон улыбнулся, и это была настоящая, широкая улыбка, от которой щеки заныли. — Я... я позвоню позже, ладно? — Конечно, солнышко. Я буду ждать. И, Симме? — Да? — Я люблю тебя. Очень. — Я тебя тоже, мамуль. Очень-очень сильно. Он положил трубку и еще несколько минут просто сидел, глядя на воду. Гнетущая тяжесть уступила место легкой, светлой грусти и странному умиротворению. Он отломил еще кусок осьминога — и на этот раз почувствовал его насыщенный, дымчатый вкус. Сделал глоток пива — и ощутил прохладу и сладость. Мир не изменился. Проблемы никуда не делись. Но стало легче. Вилле вернулся на виллу за час до условленного времени, пребывая в редком, почти парящем состоянии духа. Его внезапный визит в местную галерею современного искусства, куда он зашел от скуки и чтобы убить время, обернулся неожиданным откровением. Он, привыкший к строгой ясности голландцев и сложному символизму Брейгеля и полисмысленности Босха, стоял в ступоре перед огромным, взрывным полотном в стиле абстрактного экспрессионизма. Хаотичные мазки алой, ультрамариновой и золотой краски не изображали ничего конкретного, но в их буйстве, в этой дерзкой, необузданной энергии, Вилле вдруг с болезненной ясностью увидел Симона. Его танец, смех, ту неистовую жизненную силу, что сносила все барьеры Вилле с первого дня. Не думая, почти на автомате, он приобрел дорогущую репродукцию этой работы, уже представляя, как она будет висеть в его спальне в Дроттнингхольме — молчаливый, безумный протест против серых стен и как напоминание. Всегдашнее напоминание. Вилле, перебирая в голове слова, настраивался на предстоящий разговор, он искренне хотел сказать, что скучал. Просто и честно, потому что это было именно так. Что эти несколько часов без Симона были унылыми и пресными. И тут дверь распахнулась. На пороге стоял Симон. Но не тот задумчивый и флегматичный с утра парень, а сгусток испанской грозы. Лицо было раскрасневшимся от солнца и, очевидно, ярости, в глазах полыхали знакомые Вилле черные молнии, а в руке он сжимал внушительный пластиковый контейнер с чем-то внутри. — А, ты уже здесь! — прошипел Симон, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Прекрасно! Меньше тратить времени придется! Вилле, окрыленный своими мыслями о искусстве и предвкушающий нежный вечер, подскочил с дивана с глупой, радостной улыбкой. — Симон! Я как раз... Он не успел договорить. Симон, не сбавляя темпа, прошествовал к нему и резко, с размаху, ткнул его тем самым контейнером прямо в солнечное сплетение, заставляя сотрясаться не только Вилле, но и содержимое странным бульканьем. — У-уп! — нелепо ойкнул Вилле, больше от неожиданности, чем от боли, и отшатнулся. — Держи! — крикнул Симон, и прежде чем Вилле успел сообразить, что происходит, ладонь Симона — жесткая и необычно увесистая — шлепнула его по макушке, как материнский подзатыльник, полный отчаяния и раздражения на нерадивое чадо. — Вот твой осьминог! Самого большого взял! Самого свежего! Назло! Вилле замер, совершенно ошеломленный этим порывом. Его мозг, воспитанный в строгих рамках дворцового этикета, где даже повышенный тон был скандалом, отказывался обрабатывать происходящее, выдавая всестороннюю ошибку. На него не просто повысили голос, на него... прямо накричали, отчитали и шлепнули по голове. Такое ему было сложно осознать. — Я... — попытался он что-то сказать, но Симон был неумолим. — Молчи! — Симон тыкал пальцем ему в грудь, его кудри прыгали в такт гневным жестам. — Я тут сижу у озера, один, как дурак, со своим пульпо и дурацким пивом, а ты? Ты куда? По коридору носишься, как угорелый, «потом, потом»! У принцев, что ли, свои какие-то дела, поважнее наших? А я что? Я тебе что, придворный шут?! Вилле слушал, и первоначальный шок и испуг начали понемногу рассеиваться, уступая место чему-то совершенно новому и пьянящему. Он смотрел на разгневанного Симона — блестящие глаза, раздувающиеся ноздри, каждая эмоция проживалась им так ярко, так без остатка. Никто. Никогда в его жизни не позволял себе ничего подобного по отношению к нему. Ни мать, ни отец, ни брат, ни слуги. Никто. Это было... потрясающе. Это было так по-настоящему, что страх Вильгельма растаял, как дым, и на его месте расцвел теплый, смущенный восторг. Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. — Симон, — перебил он его на удивление мягким, заботливым тоном.  — Что «Симон»?! Ты даже мое имя не забыл?!  — Если ты хочешь на меня покричать, высказать все, что накопилось... Давай, только положу еду, чтобы я смог воспринимать тебя лучше, — Вилле положил контейнер на стол. — Что? — Симон, захлебнувшись в собственном красноречии, замер с открытым ртом. — Я слушаю. Я весь внимание. Так что... давай. Кричи на меня, — Вильгельм тихо добавил. — Пожалуйста. Он произнес это с такой искренней, почти жаждущей просьбой, что Симон оторопел. Все его гневные тирады, вся его испанская страсть наткнулись на эту непробиваемую, нежную стену. Он приготовился к ссоре, к оправданиям, к ледяному отчуждению, но не к... этому. — Я... — Симон беспомощно захлопал ресницами. — Ты... ты помешал мне поругаться на тебя! Эта нелепая жалоба прозвучала так комично, что Вилле едва сдержал смех. Но внутри у него все сжалось от страха — а вдруг он все испортил? Вдруг это была последняя капля? — Прости, — тут же, без раздумий, покаялся он, и в его глазах читалась неподдельная тревога. Он взял горячие ладони Симона в свои. — Я не хотел тебе мешать. Позволь мне это искупить. Ты, наверное, устал... Ложись, отдохни. Я... я сейчас принесу тебе гранатового сока. И закажу еду. Ты голоден? — Нет! — Но тебе точно нужно будет покушать позже, чтобы восстановить силы… Не дожидаясь ответа, Вильгельм устремился к телефону, поднял трубку и, не глядя, начал тыкать в кнопки. — Алло? Да, это номер... да... Пришлите... все. Да, все, что есть в меню. Супы, салаты, пасту, мясо, рыбу, десерты... Да, все. Спасибо. Он положил трубку и обернулся к Симону, который стоял посреди комнаты с видом человека, только что пережившего ураган. — Сок будет через минуту. Еду... скоро принесут. Ложись, я все принесу, а ты пока соберись с мыслями, я тебя обязательно дослушаю. И извини еще раз, солнышко. Симон, не находя слов, лишь кивнул и, как лунатик, побрел в свою комнату, беспомощно разводя руками. Когда дверь закрылась, Вилле оперся на спинку стула и выдохнул с такой силой, словно только что пробежал марафон. Его руки дрожали. Он провел ладонями по лицу. «О, Боже, — пронеслось у него в голове. — Симон меня убьет. Или просто уйдет. И будет прав. Я — полный идиот». Он схватил телефон, отчаянно нуждаясь в руководстве к действию. Его пальцы дрожали, когда он открыл чат с GPT. Вилле: Помоги. Я совершил ошибку. Мой парень (мы еще не пара, но я очень на это надеюсь) вернулся расстроенный, потому что я утром вел себя отстраненно и куда-то побежал, не объяснив. Он очень зол. Только что он кричал на меня и даже шлепнул меня по голове (не больно). Я... я растерялся и сказал ему, что если он хочет кричать, то пусть кричит, что я слушаю. И попросил его покричать на меня. Это была ужасная идея? Он выглядел очень смущенным и ушел. Я заказал ему всю еду из ресторана и гранатовый сок. Что делать дальше? Как исправить? GPT: Здравствуйте! Ситуация, безусловно, требует деликатного подхода. Ваша реакция, хотя и продиктованная желанием проявить эмпатию, могла быть воспринята как сарказм или несерьезность. Важно дать партнеру пространство для остывания. Заказ еды — хороший жест, демонстрирующий заботу. Рекомендую: 1. Дать ему время успокоиться. 2. Извиниться четко и без оправданий, признав свою ошибку в утреннем поведении. 3. Объяснить свои чувства... Вилле, нервно постукивая пальцем по столу, начал мысленно комментировать ответ, как будто ведя диалог с бездушной машиной.  «Деликатного подхода... — с сарказмом подумал он. — Да он сейчас дверь вырвет с петлями, если я к нему с «деликатным подходом» подойду. Симон — это ураган, а не «ситуация». «...воспринята как сарказм...» — он фыркнул. — «Нет, он просто обалдел. Как и я. Потому что это был самый искренний бред, который я когда-либо нес». «Дать пространство для остывания...» — Вилле с тоской посмотрел в сторону закрытой двери. — «А если он за это время остынет настолько, что просто уедет? Нет, это не вариант». «Извиниться четко и без оправданий...» — это прозвучало здраво. Он кивнул. — «Это я могу. Я виртуоз в извинениях перед матерью. Правда, никогда не чувствовал при этом ничего, кроме страха. А сейчас... сейчас я боюсь по-настоящему, потому что мне не все равно». «Объяснить свои чувства...» — он задумался. — «И сказать что? «Дорогой Симон, твой гнев вызвал у меня экзистенциальный восторг, потому что на меня никогда раньше не кричали, и я понял, что это признак подлинной близости»? Он решит, что я спятил. Или... или нет?» Он отложил телефон и снова вздохнул, на этот раз с решимостью. GPT, как обычно, давал разумные, шаблонные советы, которые не имели ни малейшего отношения к бушующей реальности за дверью. «Ладно, — подумал Вилле, вставая. — Сначала сок. Потом... потом посмотрим. Главное — не говорить ему, что я консультировался с искусственным интеллектом. Его следующему шлепку моя голова точно не обрадуется». Дверь в номере Симона закрылась с тихим щелчком, отсекая его от безумного мира, в котором принцы просят на себя покричать. Он отшатнулся от двери и замер посреди комнаты, ощущая себя идиотом на дискотеке, который забыл все движения. «Что это было?» — пронеслось в его голове первым. Второй мыслью было: «Какого черта это было?!» Он провел руками по лицу, с силой растягивая кожу, словно пытаясь привести свои эмоции в порядок. Внутри все кипело, но это было похоже на кипение забытого на плите чайника — пар вырывался, но уже без прежнего свиста и мощи. Он попытался снова разозлиться, вспомнить, как обидно было сидеть у озера. Ничего не получалось! Симон нахмурился, сжал кулаки, даже порычал себе под нос для пущего эффекта. Но и из этого ничего не вышло. Вместо ярости возникала лишь нелепая картина: испуганное, нежное лицо Вильгельма, его глупое «ой!» от тычка контейнером и эта дурацкая, сбивающая с толку просьба: «Кричи на меня. Пожалуйста». «Нет, так не играют! — мысленно бушевал Симон, бесцельно расхаживая по комнате. — Так не честно! Ты либо защищаешься, либо извиняешься, как все нормальные люди! А этот... этот что делает? Он подставляет вторую щеку и еще просит, чтобы по ней ударили покрасивее! Он что, мазохист? Или просто придурок? Или... или...» Он не нашел ответа. Его гнев, такой яркий и убедительный еще пять минут назад, рассыпался, оставив после себя лишь чувство глубочайшей растерянности и какую-то щемящую нежность, которую он отчаянно пытался задавить в зародыше. В этот момент в дверь постучали. Тихо, почти несмело. — Симон? Можно? Я... с соком. Голос Вильгельма звучал так осторожно, будто за дверью стоял не наследник шведского престола, а провинившийся щенок. Симон фыркнул. «Ага, с соком. Сейчас он войдет, и я... а что я сделаю, вот скажу нет, он что, реально, выйдет?». Он снова попытался нахмуриться, сделать грозное лицо и рявкнуть: «Входи!» Но получилось скорее устало-раздраженное: «Заходи уже». Дверь открылась, и на пороге возник Вилле. В одной руке у него был высокий стакан с темно-рубиновым гранатовым соком, в другой — салфетка. Его глаза были полны такой тревожной надежды, что Симону снова захотелось его стукнуть. Или обнять. Он сам уже не понимал. — Держи, — Вилле мягко протянул ему стакан. Симон молча взял его и, не отрывая взгляда от Вильгельма, залпом выпил весь сок. Сладость и легкая терпкость ударили в голову, но не принесли желаемого успокоения. Он с силой поставил пустой стакан на тумбочку. — Ну что, — начал он, снова пытаясь вдохнуть в себя угасший гнев, его голос прозвучал нарочито громко и театрально. — Твое высочество изволило обслужить простого смертного? Удостоило вниманием? Может, теперь и объяснит, что за дела королевской важности были поважнее... Симон не успел договорить. Вилле, не говоря ни слова, мягко ухватил его за плечи и начал массировать напряженные мышцы своими длинными, удивительно сильными пальцами. Прикосновение было настолько неожиданным и приятным, что Симон на секунду замер, прежде чем резко дернуться. — Ах, вот как! — он сбросил его руки, пытаясь сохранить строгость. — Это что, новая тактика? Сбить меня с толку массажем? Не выйдет! Я еще зол! Ты сбиваешь меня со скандального настроя! Вилле тут же убрал руки, сложив их перед собой, как послушный школьник. Его лицо было абсолютно серьезным. — Извини. Ты прав. Продолжай, пожалуйста. Я тебя слушаю. И он сел на край кровати, устроившись поудобнее, и уставился на Симона с таким внимательным и готовым к восприятию выражением лица, что у того снова перехватило дыхание. Симон сглотнул, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Он сделал еще одну попытку. — И вообще... — он ткнул пальцем в воздух, но пафос был уже не тот. — Твое поведение... оно непозволительно! В этот момент Вилле снова подался вперед. Но не для того, чтобы перебить. Он нежно, почти ритуально, провел ладонью по его взъерошенным кудрям, стараясь пригладить непослушные пряди, а затем легонько надавил ему на плечи, укладывая на подушку. — Ложись удобнее, — тихо сказал Вилле. — Чтобы ты мог смотреть мне в лицо, пока будешь говорить. Чтобы ни одно мое выражение не ускользнуло от твоего гнева. Симон, повинуясь давлению, безвольно плюхнулся на подушку. Он лежал, а Вилле сидел на краю кровати, склонившись над ним, и его теплые карие глаза смотрели на Симона с такой мягкой, обожающей улыбкой, что это было уже совершенно невыносимо. — И... и что ты улыбаешься, как идиот? — выдохнул Симон, его голос наконец сорвался в тот самый страстный, крикливый испанский тембр, но теперь в нем слышалась не ярость, а полная, абсолютная растерянность. — И что ты таращишься? Ты вообще в своем уме? Вилле не перестал улыбаться. Наоборот, его улыбка стала только шире, смущенной и сияющей. — Нет, — честно признался он. — Наверное, нет. И сейчас ты точно подумаешь, что я странный. Но... я просто хочу быть честным. Я... я в восторге… — ...что?  — Я в восторге, — повторил Вилле, и его голос дрогнул от искренности. — Что ты на меня ругаешься. Никто... никто никогда в жизни так на меня не кричал. Никто не шлепал меня по голове. Никто не тыкал в меня осьминогом, которого мне же привез. Все всегда... все всегда боятся, льстят, говорят шепотом или говорят то, что я хочу услышать. А ты... ты просто... ты просто зол на меня. И ты показываешь это. Ты не боишься. Для меня это... это как глоток воздуха. Как будто я наконец-то не принц, а просто... Вилле. Который может кому-то не понравиться. Которым можно быть искренне недовольным. Это самая честная вещь, которая происходила со мной за последние... годы. Поэтому да. Я в восторге. И я очень, очень рад. Он закончил и смотрел на Симона, ожидая удара. Ожидая, что его сейчас поднимут на смех, назовут сумасшедшим и вышвырнут вон. Симон лежал и не двигался. Его мозг пытался переварить этот монолог. Он медленно перевел дух. — Погоди... погоди-ка, — он приподнялся на локте. — Ты хочешь сказать, что тебе... понравилось? Что я на тебя орал? Что ты сейчас сияешь, как сумасшедший елочный шар, потому что я чуть не выбил из тебя душу своим пульпо? — Да, — просто сказал Вильгельм, и его глаза сияли еще ярче. — И твой план на вечер был... испорчен? Или, наоборот, исполнился? Ты хотел, чтобы я пришел и устроил тебе разнос? Это твоя тайная фантазия, что ли? — Симон не мог поверить в услышанное. — Нет! — Вилле покачал головой, но тут же замялся. — То есть... я не планировал этого. Но когда это случилось... да. Это стало лучшей частью моего дня. После того, как я купил картину, которая напомнила мне тебя… Покажу тебе потом. Симон смотрел на него еще несколько секунд, его лицо было маской полнейшего непонимания, а потом он не выдержал. Сначала это было простое фырканье, потом короткий, сдавленный смешок, а следом его прорвало. Он откинулся на подушки и залился звонким, беззаботным смехом, в котором растворились все остатки гнева и обиды. Вилле смотрел на него, немного озадаченный, но счастливый, что Симон смеется, а не бьет его. — Что такое?  — Я... я не могу! — Симон вытер слезу. — Я не могу на тебя ругаться! Я пытаюсь! Я собираю всю свою ярость, я готов изрыгать огонь и проклятия, а ты... ты смотришь на меня этими щенячьими глазами, гладишь по голове, укладываешь в постель и признаешься в любви к моим истерикам! Я смотрю на тебя и... и начинаю чувствовать себя виноватым, что недостаточно грозно кричу и что вообще на тебя кричу! Да ты... ты языческий колдун какой-то! Ты портишь весь мой скандал! Вилле счастливо улыбнулся и, воспользовавшись моментом, снова протянул руку, чтобы погладить его по волосам, на этот раз уже не встречая сопротивления. — Извини, — он прошептал, его пальцы нежно перебирали темные кудри. — Я не хотел портить. Можешь продолжать, если хочешь. Я буду слушать с серьезным лицом. Обещаю. — Да отстань ты уже, — Симон отмахнулся, но его голос звучал устало и тепло. Он закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Ты итак все испортил. Теперь я просто хочу лежать. И, может быть, поесть. — Еду из ресторана сейчас должны принести! — Ты заказал пол-меню, я слышал, — Симон открыл один глаз. — Идиот. — Я не знал, чего именно тебе захочется, солнце, а прерывать тебя мне было стыдно, — тихо ответил Вилле, и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку нежность. — Вот что с тобой делать? — вздохнул Симон, но на его губах играла смиренная, почти счастливая улыбка. Он лежал, раскинувшись на подушках, под нежными прикосновениями Вилле к его волосам. — Сейчас можно просто обнять. Мне станет лучше. А-то я ощущаю себя виноватым, что не дал тебе поскандалить, — негромко, почти робко сказал Вильгельм. Симон внезапно распрямился — резко, стремительно, почти по-звериному, он буквально впрыгнул в его объятия, всем телом повалив Вилле на спину и пригвоздив его к кровати своим весом. Голова Вильгельма с глухим стуком угодила в подушку, а его собственное «Уфф!» было скорее звуком радостного шока, чем протеста. Симон врезался в него, как торпеда, зарывшись лицом в его шею, втягивая знакомый, чистый запах его кожи, смешанный с легким ароматом древесного парфюма. Он чувствовал, как все мышцы Вилле на мгновение напряглись от неожиданности, а затем полностью расслабились, сильная рука обвила его спину, прижимая еще ближе, а вторая вплелась в волосы. На Симона нахлынула странная, тревожная мысль. Мысль о разнице. Огромной, как океан.  С Маркусом все было по-другому. Предсказуемо, логично, как по учебнику. Он был надежным, как швейцарские часы. Его объятия были крепкими, защищающими, но всегда с оттенком собственничества. Они словно говорили: «Ты мой, и я тебя не отпущу». Когда Симон пытался высказать ему что-то, возмутиться, Маркус либо сразу переводил все в шутку, либо — что было хуже — начинал читать лекцию. «Не драматизируй, Симон», «Давай будем взрослыми», «Ты не прав, потому что...». Его реакция была стеной, о которую разбивались все эмоции Симона. Ссора с Маркусом была сначала оглушительным взрывом, а после холодной, методичной осадой со стороны старшего, после которой Симон чувствовал себя опустошенным и неправым. Виноватым. Слишком громким, слишком эмоциональным, слишком «не таким». Маркус никогда не позволял ему просто побыть злым. Он гасил его огонь, заливая его ледяной водой рационализации и упреков.  А этот... этот принц, который, казалось бы, должен был быть олицетворением недоступности и холодного протокола... Он был полной противоположностью. Вилле не только разрешал Симону быть злым — он обожало это! Он видел в его гневе не угрозу, не истерику, а проявление подлинности. Вильгельм не отбирал его эмоции, а наоборот, давал им пространство, укладывая его на подушку, чтобы тому было удобнее их изливать. И реакция на их прикосновения была разной. Объятия Маркуса были нежеланными последнее время, но они всегда несли оттенок успокоения, усмирения. Они как бы ставили точку в конфликте, часто не решая его. Объятия Вилле, в которые он только что врезался... они были продолжением. Ярость таяла, но не исчезала бесследно — она превращалась в эту дикую, нежную потребность быть как можно ближе, вдавиться в него, слиться. «Почему? — растерянно думал Симон, чувствуя, как трепетное спокойствие разливается по его телу под ритмичные поглаживания Вилле по спине. — Они вроде делают одно и то же. Держат. Говорят ласковые слова. Но с Маркусом я после этого чувствовал себя усмиренным питомцем. А с ним... с ним я чувствую себя... человеком. Принятым». Подумав, Симон понял разницу. Маркус любил того Симона, которого сам же и создавал в своем воображении — уступчивого, удобного, «взрослого». А Вильгельм, казалось, был влюблен в самый его хаос. В ту самую бурю, которую все остальные, включая его самого, иногда считали нужным усмирить. — Ты как? — тихо спросил Вилле, его губы коснулись виска Симона. — Все еще хочешь меня прибить? — Нет, — честно выдохнул Симон, его голос был приглушен тканью его рубашки, он ткнулся ему в ключицу носом. — Ты испортил все мои планы по моральному унижению принца. Придется отменять. — В следующий раз, — засмеялся Вильгельм. — Обещаю, буду вести себя подобающе. Буду защищаться и оправдываться. Как все нормальные люди. — Врешь, — Симон укусил его за плечо, но без силы, скорее по-кошачьи. — Ты снова будешь смотреть на меня как загипнотизированный идиот и просить продолжения. — Возможно, — признался Вилле, и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку нежность.  Комната Винсента была погружена в полумрак, пахло сомнительного происхождения парфюмом, что было вообщем-то не удивительным, с отчетливыми нотами сладкой и удушающей ванили, дорогим коньяком и корицей из-за прогоревших ароматических свечей - аромат, хоть святых выноси. Сам Винсент спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука беспомощно свесилась с кровати, а нога изогнулась в странную абстрактную позу в полусгибе. Сам владелец апартаментов храпел негромко и по-детски. Август, уже одетый в свежие темные брюки и простое поло, сидел в кресле у окна, наблюдая за ним. Его мокрые волосы свидетельствовали о недавнем душе, который он принял в соседней ванной, оправдывая свое присутствие необходимостью «бдить, чтобы Клинтског во сне не захлебнулся собственным языком или не совершил полет на пол со смертельным исходом». На самом деле, тишина и покой, исходившие от спящего Винсента, были для него странным бальзамом после постоянного внутреннего напряжения. Дверь скрипнула. В проеме возникла Алессандра, элегантная и холодная, как всегда. Она бросила беглый взгляд на спящего Винсента, ее губы скривились в легком презрении, а затем ее глаза встретились с взглядом Августа. Она направилась к комоду, где лежали ее разбросанные вещи. — Забыла кое-что, — бросила она ему через плечо, складывая в маленькую сумочку тюбик помады и пару сережек. Август молча встал. Его движения были плавными, но не оставляли сомнений в намерениях. Он подошел к ней и жестом, не допускающим возражений, указал на дверь. — В коридоре, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. Алессандра недовольно подняла бровь, но повиновалась. В коридоре, залитом ярким испанским солнцем, она обернулась к нему, приняв свою привычную позу — слегка склонив голову, делая глаза больше и беззащитнее. — Что случилось, Август? Ревнуешь? Брось, я всего лишь с ним по документам живу, — ее голос был сладким, как сироп. — Избавь меня от этого зрелища, — холодно парировал он. — Ты нашла себе нового спонсора на эти пару дней? Как успехи? — Не спонсора, — поправила она, и в ее глазах мелькнул стальной блеск. — Парня. Милого, неглупого. И очень... податливого.  — Как будто иные тебя интересуют. — Я с детства усвоила одну истину: мужчины — слабы. Ими можно управлять, если знать, какие кнопки нажимать. А все эти разговоры о феминизме и силе — ерунда. Настоящая сила — это заставить сильного мира сего думать, что это он тебя защищает. Август смотрел на нее, и ему становилось физически противно. Не потому, что она была не права в своих наблюдениях — он и сам видел это в своем окружении. А потому, с каким циничным, почти религиозным удовольствием она это произносила. — И это твоя философия? — спросил он, и его голос был плоским. — Да, — парировала она, ее маска беззащитности на мгновение спала, обнажив расчетливый ум. — Ты же не думаешь, что твоя мать добилась своего положения, всегда будучи стервой? Нет. Она родилась у нужного мужчины, которым правила сильная женщина. Она позволяла твоему отцу и тебе чувствовать себя главными. А сама правила, пусть она и не королева у тебя, это больше к твоей бабушке, кто она была королю? Сестра? Племянница? Неважно. Я просто учусь у лучших. И тут в Августе что-то щелкнуло. Ее слова, которые должны были быть ядовитым комплиментом, прозвучали как самое страшное оскорбление. Потому что она не знала, да и неоткуда было, что его мать никогда не «позволяла» им чувствовать себя главными. Она доминировала всегда, железной рукой, не скрывая своего презрения к слабости, в том числе и к его. Его отец сломался под этим гнетом и нашел свой последний выход. А бабушка, та самая, о которой она так легкомысленно упомянула... Та была древним восточным деспотом в юбке, против воли которого не мог устоять даже король. Никаких игр, никаких масок «слабой женщины». Только холодная, беспощадная сила, уходящая корнями во властолюбие. И за эти несколько дней здесь, в этом хаосе, глядя на Винсента с его дурацкой, но честной улыбкой, на Симона с его огненной прямотой, он с ужасом и облегчением понял, что не хочет ни тем, ни другим. Ни марионеткой в руках матери, вечным должником, вынужденным доказывать свою состоятельность, ни таким же манипулятором, как Алессандра, или как те, кого она боготворила. Он устал от всех этих игр, от этой вечной войны за место под солнцем, где ты либо жертва, либо палач. Август хотел... третьего пути. Какого — он еще не знал, но он знал, что этот путь должен быть честным. Возможно, даже глупым, как прыжок в море с пирса, как дурацкие шутки Винсента, который оружием не то, что не горит, но простые бытовые мелочи ему милее. Как что-то, что не принесет ни гроша выгоды, но заставит чувствовать себя живым. Август посмотрел на Алессандру, и всякая тень интереса к ней угасла. Она была просто яркой, ядовитой бабочкой, порхающей над гнилым цветком системы, которую он начинал ненавидеть. — Поздравляю, — сказал он сухо. — Надеюсь, твои «уроки» принесут тебе все, о чем ты мечтаешь. Разочарование в ее глазах было мгновенным и острым. Она поняла, что потеряла его как возможного потенциального союзника в случае вероятного конфликта, потому что как персональный покровитель он ее не интересовал - для нее крупного пошиба, не смотря на скудоумие с не компенсируемым самомнением. Окончательно. — А тебе я желаю удачи с твоим... новым другом, — бросила она, ядовито взглянув на дверь в комнату Винсента, и ушла, щелкая каблуками по каменному полу. Август вернулся в комнату, дверь закрылась, и он с облегчением прислонился к ней. Он был рад, что она ушла. По-настоящему рад. С кровати в это время донесся хриплый, похмельный голос: — А где наша пиздобратия? Все разбежались, что ли? Август повернулся от неожиданности, он не планировал с этого ложа слышать звуков, как минимум, до глубокой ночи, когда жажда еды подкосит бедного Винсента и он отважится снарядиться в экспедицию к холодильнику. От него слишком разительно пахло перегаром и беспечностью. — Маркус уехал домой, — равнодушно сообщил Август, подходя к кровати. — Алессандра вроде недавно ушла, она заходила, пока ты спал, брала что-то. А Вильгельм, наверное, где-то с Симоном шляется. Как же может быть иначе. — О, эти двое! — его глаза блеснули озорством. — А давай предположим, а? Ну, чисто теоретически. Может, они пошли на пляж, и Симон учит Вилле своему коронному танцу под водой? Та еще Ариэль… Или Вилле, краснея, пытается повторить? Или они накупили кучу этой уличной еды и теперь кормят друг друга, как два дурачка, с одним столовым прибором на двоих? Или... Винсент продолжал фантазировать, и с каждой его репликой предположения становились все более дурацкими и откровенными. — ...или они заблудились в старом городе и теперь прячутся от солнца в какой-нибудь арке, и Вилле, весь зажатый, пытается... — Довольно, — резко перебил его Август, его уши и шея покраснели. Он не выдержал и, наклонившись, зажал ладонью рот Винсента, чтобы остановить этот поток. Винсент широко раскрыл глаза от удивления, а затем... ловко и без предупреждения укусил его за ладонь. Не сильно, но достаточно ощутимо. — Ай! Ты что, сумасшедший?! — А ты что, моя нянька, чтобы рот закрывать? — огрызнулся Винсент, тут же схватив его за запястье. И понеслось. То, что началось как попытка утихомирить, мгновенно переросло в шуточную возню. Винсент, все еще слабый и помятый, попытался перевернуть Августа на кровать. Тот, хоть и был сильнее, сопротивлялся без настоящей злобы, больше отбиваясь и призывая не дышать на него лишний раз вообще. Они с грохотом свалились на пол, запутавшись в простынях и одеялах, которые Винсент стащил с кровати, подушки полетели в разные стороны. Винсент, задыхаясь от смеха, попытался накрыть Августа одеялом с головой, тот вырвался, и его обычно идеально уложенные черные кудри теперь торчали во все стороны. — Сдавайся, аристократ! — хохотал Винсент, пытаясь прижать его к полу. — Ни за что, деревенщина! — фыркнул Август, и заливисто рассмеялся, и ткнул Винсенту подушку прямо в лицо. Они возились, как мальчишки, среди облака пуховых подушек и скомканного белья, и для Августа это было страннее и прекраснее, чем любая дипломатическая беседа или светский раут. Это был тот самый третий путь. Глупый, честный и по-настоящему живой. Перед ужином все было мирно. Август только зашел в их, теперь уже, видимо, полноправно с Винсентом номер, грудь тяжело вздымалась после интенсивной пробежки по холмистой местности. Пот стекал по вискам, соленые капли щипали глаза. Он только сорвал с себя мокрую футболку, отопнул кроссовки с мыслью, что надо бы их сегодня почистить, и собирался отправиться в душ, когда на столе завибрировал телефон. Имя на экране заставило его внутренне сжаться. «Мать». Август взял трубку, стараясь, чтобы дыхание выровнялось. — Алло? Голос на том конце провода был холодным и ровным, без каких-либо приветствий, он сразу перешел к сути. Мать флегматично говорила о его безответственности, о том, как он позорит фамилию, о его «жалких попытках» казаться лучше, чем он есть. Она напомнила ему о долге, о деньгах, о том, что он — последняя надежда их ветви семьи, и что он проваливает эту миссию с оглушительным треском. Август слушал, стоя у окна и глядя на яркое испанское солнце. Его пальцы бессознательно сжались в кулаки. Он не перебивал - давно уже усвоил, что любые возражения только подольют масла в огонь. Он просто принимал удар за ударом, мысленно констатируя: «Хоть что-то новое придумала бы для приличия. Все те же старые песни, наш патефон и тот, большим разнообразием отличается». Август чувствовал, как знакомое варево из стыда, гнева и бессилия закипает у него в груди. Внезапно дверь в его комнату с треском распахнулась. — Орнес, ты тут? Симон какую-то фабаду набодяжил, пахнет на всю виллу, будто... — Винсент, румяный и запыхавшийся, ворвался внутрь, но, увидев позу и лицо Августа, замолк на полуслове. Он мгновенно оценил обстановку: напряженная спина, мертвенная хватка на телефоне, стеклянный взгляд. Не раздумывая, Винсент стремительно закрыл расстояние между ними и выхватил телефон из руки Августа. — Да сколько пиздеть можно! — весело крикнул он в трубку. — Я состарюсь, пока ты слушаешь этот бред, а ты и так зеленый весь, как просроченные оливки! Хотя они и так зеленые! Там Симон какую-то фабаду набодяжил, настоящая испанская жопа, а не суп, бежим пробовать, а ты тут стоишь! — Винсент, верни! Ты не понимаешь! — взревел Август, пытаясь отобрать свой телефон. Его лицо исказилось не гневом, а настоящей паникой. Он знал, чем это обернется. — А что тут понимать? — Винсент, хихикая, увертывался, пытаясь удержать скользкий корпус телефона. — Человека от скуки спасаю! В этой короткой борьбе его палец случайно нажал на экран, активировав громкую связь, благо, хорошо, что хоть внутренний динамик Август додумался выключить. И в тот же миг комната наполнилась ледяным, отточенным голосом его матери, который теперь звучал на всю комнату: — ...и не удивляйся, что твой отец предпочел смерть жизни с таким никчемным сыном. Он хотя бы вовремя понял, что из тебя никогда не выйдет ничего, кроме позора для нашей крови. Ты — его ошибка, которую мне приходится расхлебывать. Воздух выстрелил. Винсент замер с широко раскрытыми глазами, его шутливая ухмылка застыла и медленно сползла с лица. Он смотрел на Августа, не веря своим ушам. Он, Винсент, который за свои восемнадцать лет успел вытворить столько, что хватило бы на троих, никогда — никогда — не слышал от своих родителей ничего подобного. Ругали? Да. Наказывали? Регулярно. Но чтобы такое... Винсенту это не снилось даже тогда, когда он машину отца в озере утопил, тот даже воспринял это как-то, по-своему, философски. Август стоял абсолютно неподвижно. Но это была не прежняя окаменелость от унижения, его лицо, еще пару секунд назад бледное от напряжения, залила густая, багровая краска. Он медленно, почти церемониально, вытянул руку. Винсент, все еще в ступоре, молча вернул ему телефон, никак не препятствуя из-за тотальной растерянности. Август поднес его ко рту, сняв блок с динамика. Его голос был низким, хриплым и абсолютно спокойным, но в нем дрожала такая сконцентрированная ярость, что по спине Винсента пробежали мурашки. — Знаешь что? — сказал он, четко выговаривая каждое слово. — Иди. К. Черту.