Relovution

Август отключился и с силой швырнул телефон о массивное деревянное изголовье своей кровати. Не специально так метко, но, как уж, вышло. Раздался оглушительный треск. Корпус отскочил и упал на пол. Экран был паутиной трещин, но, по счастливой случайности, сам гаджет не разлетелся вдребезги, не те деньги, чтобы техника не выдерживала подобного насилия — пострадало лишь защитное стекло. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Августа. Он стоял, опустив голову, его плечи напряженно вздымались. Винсент осторожно подошел ближе и мягко, почти несмело, обхватил пальцами его предплечье. — Август... — его голос был непривычно тихим. — Это... кто это был? — Мама, — коротко бросил Август, не поднимая глаз. Он сделал глубокий вдох и выдох, словно пытаясь выбросить из себя яд. — Но теперь, кажется, нет. Винсент покачал головой, его лицо выражало полное недоумение и отвращение. — Я... я, конечно, не эталон сыновьей любви, вечно отца бешу своими выходками. Но... чтобы такое сказать своему ребенку... — он сглотнул. — У моих родителей, кажется, сердце разорвалось бы, прежде чем они произнесли бы нечто подобное. Никогда. Ни за что. Он видел, как дрожит рука Августа под его пальцами. Нужно было срочно менять атмосферу, вытаскивать его из этой трясины. И Винсент нашел свой, единственно верный способ. — Ну, ничего, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые шутовские нотки, хоть и немного приглушенные. — Зато ты моей маме понравился уже. Я ей твое фото скинул, ну, то, короче, где ты также без футболки, на фоне какого-то золотого унитаза, самую красивую выбрал, она аж всплакнула. Говорит, у нее в молодости как раз такой типаж был — высокий, надменный, с несчастными глазами, такой, рыцарь печального образа. Так что осторожнее, а то, как бы она тебя у меня не перехватила. Она у меня, между прочим, молодая и очень даже ничего!  Последовала пауза. А затем Август фыркнул. Это был сдавленный, неуверенный звук. Потом еще один. И вот он уже заливался настоящим, глубоким, грудным смехом, смеялся так, будто пытался вытолкнуть из себя всю накопившуюся горечь. Он схватился за живот, и слезы — на этот раз не от боли, а от смеха — выступили на его глазах. — Ты... ты совершенно невменяемый, — выдохнул он, все еще смеясь. — Зато твоя мама теперь в прошлом, а моя — в твоем потенциальном будущем, —  Винсент сиял, видя, что его план сработал. — Думаю, это прогресс. Идем фабаду есть, а то Симон съест все без нас. А там, глядишь, и телефон твой подымем. Может, еще живой. — Да живой, чему ему. А мне, кроме нее и не звонит никто. — Повод дать мне свой номерок, — ухмыльнулся Винсент, мягко подталкивая Августа к выходу.   Вильгельм, на удивление, проснулся не от солнца, которое обычно могло разбудить его своей навязчивостью или сквозняка, а от непривычного ощущения тепла и тяжести у своего бока. Он лежал на боку, и все его тело было сковано — не параличом страха, как это часто бывало в его королевской спальне, а мягкими, но цепкими объятиями спящего Симона. Прошлая ночь была... откровением. После ужина с той самой фабадой, которая оказалась на удивление вкусной, что Вилле, изначально не планировавший плотного ужина, съел аж две тарелки, они не говорили ни о чем важном. Они просто были. Сидели на террасе, слушали море, их пальцы иногда случайно соприкасались, и Вилле с замиранием сердца ждал каждого нового прикосновения. Потом Симон, зевнув, заявил, что падает с ног, и потянул его за собой в комнату. Не было страсти, не было постпьяной неловкости, было что-то более простое и оттого более пугающее — обыденность, которая превращалась в непривычную, но очень комфортную и желанную потребность к привычке. Они готовились ко сну рядом, в одной ванной, обмениваясь теплыми подначками и тычками и это ощущение совместного быта, этого негласного «мы», согревало Вилле изнутри сильнее любого алкоголя. Но если вечер был идиллией, то ночь превратилась в хаотичный бой без правил. Вилле, привыкший засыпать в идеальной, почти гробовой тишине и неподвижности, обнаружил, что Симон спит, как ураган. Сначала тот прильнул к нему, зарывшись лицом в его шею, и Вилле замер от неожиданного счастья, что само прикатилось в его руки. Счастье было не таким уж долгим. Через полчаса Симон с недовольным ворчанием откатился на самый край кровати, отобрав при этом все одеяло, но нет бы, накрыться - он подбил его в качестве подушки, вероятно из принципа - ни себе, ни людям. Вилле, уже избалованный его близостью, не так печалился из-за куска синтепона, сколько почувствовал ледяную пустоту и неловко подвинулся за ним. Затем Симон, все еще во сне, резко перевернулся, и его локоть пришелся Вилле прямо в ребра, а после снова обнял его, но уже ногой, закинув ее ему на бедра. К трем утра измученному Вилле, который уже отчаялся выспаться, это надоело. В полубессознательном состоянии, движимый смутным инстинктом собственности и желанием просто наконец-то уснуть, он перевернулся, лег поверх Симона, прижав его всем своим весом к матрасу, и закинул руку ему на грудь, зафиксировав его в объятиях, из которых было не вырваться. И это сработало. Симон издал тихое, сонное кряхтение, уткнулся носом в его плечо и наконец-то замер. И вот теперь, утром, Вилле смотрел на него с невероятной и, верно, даже неизведанной теплотой. Симон спал, безмятежный и прекрасный в полосе солнечного света, его темные кудри растрепались по подушке, ресницы отбрасывали легкие тени на милые щеки, которые уже очерчивались в скулы. Симон был похож в этот момент на какое-то теплое, дышащее солнце, случайно упавшее в его постель. И в груди Вилле происходило что-то невероятное. Это было щемящее, почти болезненное чувство нежности, смешанное с животным страхом это потерять. Вилле хотелось замереть так навсегда — в лучах этого солнца, в тепле этого тела, вдали от дворцов, долга и вечного чувства несоответствия. Осторожно, двигаясь с грацией опытного шпиона, он высвободил свою руку из-под Симона и потянулся за телефоном на тумбочке. Вильгельм зашел в чат с GPT, чувствуя легкий стыд. «Обещаю, это последний раз, — мысленно поклялся он себе. — Ну, или один из последних. Просто нужно понять... что со мной происходит». Он набрал сообщение, тщательно подбирая слова, умудряясь писать их одной нерабочей рукой с фантастической скоростью: Вилле: Проснулся рядом с человеком, который мне очень нравится. Спит. Я смотрю на него и чувствую смесь абсолютного счастья, панического страха это потерять и желания защитить его ото всего в мире. Также испытываю сильную потребность его обнять, даже если он спит, но боюсь разбудить. Это нормально? Что это значит? Ответ пришел почти мгновенно, бездушный и логичный: GPT: Здравствуйте! Опыт, который вы описываете, является распространенной комбинацией эмоций на ранних стадиях глубокой привязанности. Чувство счастья связано с выбросом окситоцина и дофамина. Страх потери является естественным следствием формирования эмоциональной связи. Желание обнять — проявление инстинктивной потребности в близости и заботе. Это означает, что вы испытываете сильные романтические чувства и формируете глубокую эмоциональную связь с этим человеком. Рекомендуется наслаждаться моментом и, когда он проснется, выразить свои чувства соответствующим образом. Вилле читал и чувствовал легкое разочарование. Все было так... научно, так бездушно, Хотя чего он ожидал от машины?... «Окситоцин». «Формирование связи». Это не передавало и десятой доли того шторма, что бушевал у него внутри. Он хотел не анализа, а... подтверждения, что он не сходит с ума в самом деле, и с горя он Симона просто не выдумал! Хотя, как его детская неиспорченная фантазия могла создать такое, стало бы загадкой похлеще ухода цивилизации Майя... В этот момент Симон на его груди пошевелился. Он сонно фыркнул, как котенок, его брови нахмурились, и он недовольно пробормотал что-то неразборчивое на испанском, явно выражая протест против неудобного положения своей шеи. И в этот миг все научные термины и рекомендации GPT показались Вилле абсолютно бесполезными. Перед ним был не «объект привязанности», а живой, теплый, настоящий Симон. И у него была очень конкретная, очень простая проблема — неудобно лежала голова. Вилле тут же отложил телефон экраном вниз. Все его замешательство, страхи и анализы ушли на второй план, вытесненные одной ясной, простой целью: сделать так, чтобы ему было хорошо. Он осторожно приподнялся, мягко высвободил свою руку, на которую тот опирался, и обеими ладонями аккуратно поправил подушку под его головой, приподнимая ее чуть выше, подкладывая руку под его шею. Симон издал глубокий, довольный вздох, и его лицо разгладилось. Затем Вилле, не раздумывая, снова обнял его, притянув к себе, но на этот раз устроив его так, чтобы тому было максимально комфортно. Симон что-то тихо прошептал, его губы коснулись кожи Вилле на шее, и он снова погрузился в глубокий сон, уже без тени недовольства. Вилле закрыл глаза, прижимая к себе это теплое, безмятежное солнце. Ответ, который он искал, оказался простым, как утро, и сложным, как вся вселенная. «Он фырчит — значит, надо поправить подушку и обнять. Остальное подождет». Первым окончательно проснулся Симон. Первое, что он ощутил, — это тяжесть и тепло вдоль всего тела, твердое, надежное тело Вильгельма прижималось к нему сбоку, его рука была крепко обвита вокруг его талии, а лицо уткнулось в шею, прямо под линию волос. Дыхание Вилле было ровным и горячим на его коже. Симон улыбнулся, не открывая глаз, и потянулся, как кот, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Это движение задело Вильгельма, и тот, все еще во сне, недовольно хмыкнул и инстинктивно притянул его еще ближе, прочно зафиксировав на месте. — Мне вставать надо, — сипло прошептал Симон, хотя все его тело протестовало против этой идеи. — М-м-м-м, не, — было единственным внятным ответом, который Вилле издал, зарываясь носом в его шею глубже, словно пытаясь вдохнуть его в себя и никогда не отпускать. Симон рассмеялся, тихого и сонного. Он попытался перевернуться, но рука Вилле была как стальной обруч. — Вилле, серьезно. Пусти. — Нет, — тот протестующе буркнул ему в кожу, и его губы коснулись ключицы Симона, вызвав мурашки. Тогда Симон начал возиться по-настоящему. Он попытался выскользнуть из объятий, отпихнуть его руку, перевернуться лицом к нему. Вилле, окончательно проснувшись, но не желая сдаваться, сопротивлялся. Их возня была лишена какой-либо агрессии; это было больше похоже на игру двух щенков — они толкались, ворчали, смеялись, их ноги сплетались под одеялом, а руки то отталкивали, то снова притягивали друг друга. В конце концов, Симон, хохоча, оказался прижатым к матрасу, а Вилле навис над ним, сияя от счастья и утренней растрепанности. — Сдавайся, — торжествующе прошептал Вилле, его глаза сияли так близко. — Ладно, ладно, — сдался Симон, все еще улыбаясь. Но затем его улыбка стала немного мягче, отдаленной. Он провел ладонью по щеке Вилле. — Правда, мне надо.  — Зачем? Успеешь ты и зубы почистить и попу вымыть, — тихо спросил Вильгельм нежно поцеловав парня в щеку. — Я... я сегодня уезжаю к родственникам. Вернусь ночью. Или... рано утром завтра. Слова повисли в воздухе, и температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов. Улыбка Вилле медленно угасла, сменившись легким замешательством и смутной тревогой. — К родственникам? — переспросил он, отстраняясь и садясь на кровати. — На весь день? Но... почему? У нас же все... — он запнулся, не решаясь сказать «все хорошо», потому что это звучало бы как упрек. Симон сел рядом, скрестив ноги. Он смотрел на свои руки, на простыню, на что-угодно, только не на Вилле. Ему нужно было это пространство, для мыслей, отнюдь не физическое. После разрыва с Маркусом, после этой головокружительной, стремительной близости с Вильгельмом, его сердце и разум были хаосом, которые отказались работать друг с другом, твердя набатом наперебой совершенно противоположные друг другу вещи. Симону нужно было подтверждение — что он не ошибся, порвав с прошлым, и что он не безрассуден, бросаясь в будущее так стремительно. А где найти такое подтверждение, как не в доме своей бабули, где пахнет привычной едой и где его будут любить просто так, без всяких «принцев» и сложных чувств? Это был побег, да. Но побег с минимальным ущербом для всех. — Просто... надо, — тихо сказал он, пожимая плечами. — Бабуля будет рада. Давно не виделись. Вилле смотрел на его профиль, и собственная неуверенность, как яд, разливалась внутри. Он хотел спросить: «Что не так? Я что-то сделал? Ты сожалеешь?». Но слова застревали в горле. По какому праву он мог лезть в его душу? Они были никем — не парой, не обещали друг другу ничего. Эта мысль причиняла физическую боль. Вильгельм чувствовал, как между ними нарастает стена, и он не знал, как ее разрушить, боялся сделать неверный шаг и обрушить все. — Понятно, передавай привет, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал глухо и отстраненно. Симон почувствовал эту перемену. Он обернулся и увидел, как тот отдалился, ушел в себя. Это ранило. Симон протянул руку и нежно потряс его за плечо. — Эй… Ничего страшного. Я же вернусь. — Конечно, — кивнул Вилле, пытаясь улыбнуться, но получалось это фальшиво. Он анализировал каждое слово, каждый жест, и приходил к выводу, что, вероятно, был слишком навязчив, слишком быстро позволил себе эти чувства. Он напугал его. Симон видел эту борьбу на его лице. Он видел, как Вильгельм переживает, и это заставляло его собственное сердце сжиматься. Он потянулся и нежно, почти по-матерински, сжал его щеку. — Не дуйся. Все хорошо. Сборы были быстрыми и немного неловкими. Атмосфера потеряла свою утреннюю легкость. Вилле молча помог ему собрать вещи, его движения были точными и лишенными прежней нежности. Когда Симон уже стоял в дверях с сумкой через плечо, Вильгельм не выдержал. Он сделал шаг вперед, его рука сама потянулась к Симону, но он не решался его удержать. Симон замер, глядя на него, и в его глазах читалась та же внутренняя борьба — между желанием остаться и потребностью уехать. И тогда Вилле наклонился. Быстро, прежде чем передумать, он поймал его губы в короткий, но пронзительно нежный поцелуй. — Возвращайся пораньше, — прошептал он, отрываясь, его лоб касался лба Симона. — Я буду скучать и буду ждать. Симон застыл с широко раскрытыми глазами, его щеки залила яркая краска. Он был смущен, растроган и совершенно растерян. Он не знал, хотел ли он, чтобы его остановили силой, но этот поцелуй... Неожиданно сделал его побег одновременно и слаще, и горше. Симон кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и быстро вышел за дверь, оставив Вильгельма одного в тихой комнате, наполненной эхом его слов и призраком его тепла. Утро было идеальным, слишком идеальным для того кошмара, что развернулся в его голове. Август стоял по грудь в прохладной, лазурной воде, пытаясь заставить свое тело запомнить это ощущение — невесомости, свободы, тишины. Он плавал медленно, почти лениво, стараясь заглушить назойливый голос в голове, который шептал о долге, деньгах, о разочарованном взгляде матери. Август сосредоточился на ритме своих движений, на солнце, согревавшем его спину. На несколько минут ему это удалось. А потом это пришло. Не извне, а изнутри, как подводное течение, которое внезапно схватило за ноги и потащило в черную бездну. Никакой видимой причины - просто оглушительный и физически ощутимый щелчок. Сердце заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в горле, легкие отказались вдыхать воздух, который внезапно стал густым, как сироп. Мир сузился до панического хаоса в его груди. Август попытался крикнуть, но вместо этого лишь захлебнулся соленой водой. Он забился, его тело, обычно такое послушное и сильное в тренировках, стало беспомощным и непослушным.  Самое смешное и нелепое было в том, что Август тонул даже не в море, а в самом себе. Какая же нелепая причина для того, чтобы расстаться с, пусть и не всегда приятным, бренным светом, когда только, кажется, начал дышать. Винсент пробегался по кромке прибоя, выбиваясь из ритма, его кроссовки оставляли глубокие следы на влажном песке. Решил, может, правда чего в своей жизни он не понимает, что Август так эти свои пробежки любит? Но легкие уже неумолимо требовали дыма, пятки пилинга, а сущность в кровать. Плохая идея была все-таки… И внезапно Винсент заметил барахтающуюся фигуру и сначала было подумал, что кто-то дурачится, даже развернулся. А кто дурачится на закрытом, мать его, пляже?! И тогда он сложил два плюс два и даже пять тысяч не получил, к удивлению. «Орнес. Черт возьми». Винсент рванул с места. Холодная вода обожгла его, наливаясь в кроссовки и джинсы, делая каждый шаг тяжелым, но он бодро для недавно изнывающего по никотину поплыл, не чувствуя усталости, его глаза были прикованы к темным волосам, то и дело исчезающим под водой. Когда он добрался до Августа, тот был в агонии. Он отбивался от невидимых демонов, его глаза были дикими и невидящими. — Отстань! — это было больше похоже на предсмертный хрип, чем на слова. Винсент не отступил, он схватил его за лицо обеими руками, жестко, по-мужски, заставляя того сфокусироваться. — Август! Смотри на меня! — его голос прозвучал как удар хлыста, резко и властно. — Дыши! Я тебя держу. Он чувствовал, как бьется под его ладонями челюсть Августа, как напряжены его мышцы. Винсент притянул его ближе, почти прижимая к своей груди, создавая точку опоры в этом водяном хаосе. — Заткнись и дыши! Вместе со мной. Вдох. — Он сделал преувеличенно громкий, шумный вдох. — Выдох. Винсент повторял это снова и снова, не отпуская его лицо, не давая ему снова ускользнуть в панику. И постепенно, мучительно медленно, тело Августа начало подчиняться. Борьба сменилась дрожью, а затем и он, захлебываясь и кашляя, начал синхронизировать свое дыхание с Винсентом. Они стояли уже теперь по грудь в воде, и Винсент, не выпуская его из объятий, начал медленно, пятясь, тащить его к берегу. Август был для него отнюдь все же не легким даже в воде, поэтому Винсент уже думал его волочь, если совсем не потянет. Или вызвать эвакуатор. На песке они рухнули, оба на коленях, отчаянно хватая ртом воздух. Вода с них стекала ручьями, образуя лужицы на песке. Август отвернулся, его плечи напряглись от нового приступа — на этот раз стыда. — Ты не должен был этого видеть, — просипел он, глядя куда-то в сторону скал. Винсент, отдышавшись, просто пожал плечами, хотя Август этого и не видел. — Видел и не такое. У меня старший брат в свое время с похмелья так же купался. До одного случая. Ну, там… нехорошо, короче, кончилось. Он понял, что сравнил трагедию с бытовухой, но не знал, как иначе подступиться к этой ране. Винсент боялся сказать что-то не то и снова спровоцировать панику. Август покачал головой, все еще не в силах посмотреть на него. Голос его был тихим и разбитым. — Ты невозможен. Второй раз застаешь меня в таких дурацких ситуациях. Мне начинает становиться стыдно. — Прекрати. Это начинает становиться моим хобби... — Он толкнул его плечом в плечо, заставляя того пошатнуться. Винсент наконец позволил себе ту самую, знакомую, раздражающую ухмылку. — Собирай свою королевскую задницу и двигай на песок. Сохнуть. Он встал, протянул руку Августу. Тот, после секундного колебания, все же взял ее, и Винсент рывком поднял его на ноги. Спина натужно предательски хрустнула, но это волновало сейчас Винсента наименее всего. Это хоть мануальный терапевт в состоянии на какой-то срок починить. Они побрели к сухому песку выше у кромки прибоя и плюхнулись там, плечом к плечу, как два потерпевших кораблекрушение. Солнце припекало мокрую кожу. Винсент достал несколько промокшие, но все еще целые сигареты, что он оставил в благородном порыве заботы о себе и, сморщившись, сунул одну в рот. — На, — буркнул он, предлагая одну Августу. Тот молча взял. Их пальцы соприкоснулись — холодные, мокрые, дрожащие. Винсент чиркнул зажигалкой, прикрывая пламя ладонями от легкого знойного ветерка. Они закурили молча. Дрожь понемногу начала отступать, сменяясь теплом, идущим изнутри. — Надо же, — Винсент выдохнул дым, глядя на море, которое всего несколько минут назад было их врагом. — Принц, а тонешь, как железный утюг. Никакой грации. — Отвали, — бросил Август, но в его голосе не было злости. Была усталая обреченность. — Не отвалю, — парировал Винсент, и это прозвучало уже не как шутка, а как констатация факта. — Кто же тогда будет вытаскивать тебя из воды и слушать твое нытье про стыд? Август украдкой посмотрел на Винсента. Тот, щурясь на солнце, что-то бормотал про то, как ему теперь кроссовки сушить, и как он, наверное, простудится и умрет, и это будет на совести Августа. И слабость, и стыд вдруг перестали казаться чудовищными. Они стали просто... частью чего-то. Частью этого утра, частью этой странной дружбы, частью того, что кто-то — этот невозможный, сумасшедший Клинтског — видел его в таком состоянии и не сбежал. А сел рядом и закурил сигарету. Горькую, невкусную, но Августу и не пришло бы в голову сейчас жаловаться. Комната Симона была пуста, но пропитана им. Воздух был густым от запаха его парфюма, будто он сейчас зайдет, вот-вот. Вильгельм стоял посреди этого пространства, и ему было физически не по себе. Он привык к огромным, пустым залам, к тому, что личное пространство — это условность, всегда нарушаемая присутствием охраны, слуг, обязанностей. Но эта комната на вилле была маленькой, уютной, и теперь, без Симона, она казалась ему огромной и давящей. Ему не находилось места. Он пересаживался с кровати на стул, вставал, подходил к окну, снова возвращался. Тошнотворное чувство тревоги, знакомое, но усугубленное до предела, съедало его изнутри. Он думал о Симоне, о его отъезде, о том, не совершил ли он ошибку, отпустив его. Мысли крутились по одному и тому же замкнутому кругу, выедая мозг. Взгляд Вильгельма упал на чемодан Симона, скромный, потертый, стоящий в углу. Вилле знал, что то, что он задумал, — глупо, неприемлемо, это вторжение в личное пространство, но его потянуло к нему с неодолимой силой, как магнитом. Он присел на корточки, не открывая чемодан, а просто проводя пальцами по шероховатой ткани. Потом, затаив дыхание, расстегнул молнию. Вильгельм не стал рыться, не перебирал вещи, просто смотрел. Аккуратно свернутые футболки, яркие, какие-то несерьезные, потертые джинсы, книга на испанском с загнутыми уголками страниц. И в углу, сложенная, лежала одна-единственная белая футболка. Вилле аккуратно взял ее за плечики и развернул. Ярко-розовые, почти неоновые буквы кричали: «ЭТО БЫЛА ЕДИНСТВЕННАЯ ЧИСТАЯ ФУТБОЛКА, НА КОТОРУЮ Я НЕ КОНЧИЛ». Вилле фыркнул, и одинокий, короткий смешок вырвался у него в тишине комнаты. Это было так на него похоже — дерзко, вызывающе, смешно. И одновременно ему было сложно представить Симона в этой футболке. Не потому что он не мог быть таким — Вилле уже видел его и пьяным, и танцующим на стойке бара. Но в его памяти Симон был чем-то другим, более камерным. Не дворцовым, а... домашним. Как теплый разговор на кухне за чашкой чая, когда все остальные уже спят. Вилле представлял его не в этом эпатаже, а в чем-то уютном, как котенка, которого хочется завернуть в мягкую, объемную толстовку. Или в рубашку теплого, медового или горчичного цвета — как само солнце, которое он принес с собой в его жизнь. И тут Вильгельма осенило. Он вскочил и пошел в свою комнату. Покопавшись в шкафу, он нашел то, что искал — поло Ralph Lauren на молнии, цвета топленого молока. Он купил его когда-то в попытке добавить в свой монохромный гардероб хоть каплю цвета, но так ни разу и не надел, счел неподходящим. Так и провисело до ревизии перед поездкой. Теперь Вилле держал его в руках и явственно представлял, как бы оно сидело на Симоне. Подчеркнуло бы загар, оттенило бы карие глаза. Это был бы его, Вилле, маленький, незаметный бунт — подарить Симону кусочек своего мира, но не холодный и официальный, а этот, теплый и отвергнутый. Вилле вернулся в комнату Симона и аккуратно, почти церемониально, положил поло сверху на вещи в чемодане. Не внутрь, а именно сверху, чтобы это выглядело не как вторжение, а как подарок, оставленный на виду. Чтобы Симон, вернувшись, не подумал, что он тут рылся. Было бы стыдно. Потом Вилле, почти не осознавая своих действий, поднес к лицу белую футболку с дурацкой надписью. Ткань пахла им. Не просто стиральным порошком, а им, и это был божественный, опьяняющий запах. И Вилле... надел ее. Футболка была даже на его фигуре великовата, хотя Вильгельм был выше и немного шире в плечах, впрочем, и в весе килограммов шесть разницы между ними точно было. Но это было не главным, она пахла им со всех сторон. Вилле закрыл глаза, погружаясь в это ощущение. Духи. Ему нужно было узнать, чем он пахнет, раз уж такая возможность!.. Вильгельм зашел в ванную. Флакон стоял на полке, долго искать его было не надо. TOM FORD. VANILLA SEX. Вилле брызнул немного на запястье и поднес к носу. Старт — горький миндаль, сложный и тревожный. Затем сердце — цветы и ваниль, сладкие, но не приторные. И, наконец, шлейф — абсолют ванили, бобы тонка, сандал. Глубокий, чувственный, обволакивающий. Реально секс, как было написано на флаконе. Вилле с душой брызнул на себя, чихнув от неожиданной концентрированности этого сладкого облика. В этом положении — в чужой футболке, с парфюмом на коже — его и застал Леннарт. Хозяин виллы стоял в дверях, его взгляд был спокойным и всевидящим. — Ваше Высочество, — сказал он без подобострастия. — Не желаете составить компанию за какао? Кажется, сегодня тот день, когда оно необходимо. Вилле, смущенный, кивнул, накинув сверху собственную рубашку, чтобы скрыть «трофей». Они сидели на кухне, за большим деревянным столом. Леннарт налил ему густой, ароматный какао в глиняную кружку. Он не расспрашивал с дипломатической осторожностью, вопросы были простыми и человеческими: «Как вам Испания? Чувствуете себя отдохнувшим? А этот молодой человек, Симон... он, кажется, много света вносит в вашу жизнь». И Вилле, к собственному удивлению, начал говорить. Сначала сжато, потом все свободнее. Он говорил не о долге, а об ощущениях, как впервые за долгое время он почувствовал себя просто Вилле, страхе это потерять, давящем грузе ожиданий. Леннарт слушал внимательно, его лицо было серьезным. Он не давал советов. — Вильгельм, — сказал Леннарт наконец, ставя свою кружку с глухим стуком. Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Я многое видел за свою карьеру. И я усвоил одну горькую истину. Иногда, Ваше Высочество, правильный поступок с точки зрения короны — это худшее предательство по отношению к себе. Система требует жертв. Вопрос в том, готовы ли вы принести в жертву то, что делает вас... вами. Он не смотрел на него осуждающе. Его взгляд был полон понимания и... жалости. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неумолимая. Вилле сидел, сжимая теплую кружку, и чувствовал, как эти слова впитываются в него, как яд. Они запали в душу, как семя, которому суждено было прорасти в самый неподходящий момент. В тот самый момент, когда ему придется выбирать между долгом перед короной и честностью перед самим собой и тем, кто пахнет ванилью и горьким миндалем. И он уже с ужасом чувствовал, что этот выбор неизбежен.