Relovution

Август, видя эту резкую перемену, кивнул с одобрением. Впервые за сегодня его кузен выглядел целеустремленным, а не просто несчастным. — Иди. Я пока кофе закажу и еды. Пустой желудок — твой враг. Пока Вилле, скрипя зубами, стоял под ледяными струями, пытаясь смыть с себя и хмель, и стыд, Август распоряжался на кухне с командной точностью. Винсент, тем временем, слонялся по комнате, пока его не осенило. — О, черт! Симон же просил каких-то анчоусов. Побегу, куплю, а то забуду! — И он, не мешкая, ретировался, радуясь возможности сбежать от атмосферы экстренного медпункта. Когда Вилле, красный и продрогший, но уже гораздо более собранный, вышел из ванной, Август указал ему на стол, где стоял большой кувшин воды, тарелка с пастой и чашка черного кофе. — Ешь. И пей. Воду в первую очередь. — Зачем? Мне не до еды, — Вилле, всё ещё морщась от холода, уставился на тарелку. — Резорбция, — отрезал Август, садясь напротив и заваривая какой-то мятный чай, пахнущий аптекой. — Алкоголь всасывается в слизистой рта, желудка и кишечника. Основной удар принимает на себя кишечник. Если ты набьешь его едой, процесс замедлится. Организм будет тратить силы на переваривание, а не на усвоение этанола. Время резорбции определяется не только количеством выпитого, но и количеством съеденного. Так что ешь. Это не про голод, это про химию. Вилле смотрел на него с туповатым изумлением, не понимая и половины слов, но тоном Августа было ясно — спорить бесполезно. Он покорно начал есть безвкусную пасту и запивать её водой, чередуя с глотками горького кофе. Затем настал черед главного испытания. Август поставил перед ним тарелку с горкой истолчённых в порошок чёрных таблеток. — Активированный уголь. Адсорбент. Свяжет остатки того, что не успело попасть в кровь. Вилле с отвращением посмотрел на эту чёрную кашицу. Теперь он уже искренне жалел, что решил напиться. Голова почти прояснилась, тошнота отступила, но перспектива есть этот уголь была хуже самой сильной тоски. — Это же... это же ужасно, — простонал он. — Не ныть, — безжалостно сказал Август, пододвигая тарелку ближе. — Представь, что это икра. Чёрная. Очень дорогая. — Я ненавижу черную икру… С гримасой крайнего отвращения Вилле зачерпнул ложку угольного порошка, запихнул в рот и с трудом проглотил, залив половиной стакана воды. Он чувствовал, как мелкие, шершавые частицы обволакивают язык и зубы, оставляя послевкусие, напоминающее погребальную пыль. — Фу... Теперь мне ещё минут пять зубы чистить надо! И язык! Будто я угольный фильтр облизал! — Значит, почистишь, — невозмутимо ответил Август, отпивая свой чай. — Зато встретишь своего певчего, если не трезвым как стеклышко, то хотя бы вменяемым. Пока в номере шла операция «Очищение», Винсент брел по дороге к местному магазинчику. Тревога и абсурдность всего происходящего — от пьяного принца в вызывающей футболке до собственных неразберих с чувствами — переполняли его. Ему нужен был совет. И он знал, кому можно позвонить, не боясь быть неправильно понятым. Он набрал номер. Трубку взяли почти сразу. — Клинтског? — голос Нильса Полтьерны звучал привычно настороженно. — У нас ночь… — Я ненадолго, меня просто… — Если ты опять звонишь, чтобы посмеяться над моим профилем в Grindr, я... — Полтьерна, — перебил его Винсент, и в его голосе не было ни капли привычного зубоскальства. Он звучал сбитым, растерянным. — Я, кажется, влип. По-настоящему. Мне надо просто сказать, я идиот или идиот в квадрате! Пять минут, больше у меня у самого времени нет с этими гурманскими извращениями… На том конце провода воцарилась пауза, настолько густая, что её можно было потрогать. Затем Нильс выдохнул. — Боже... — в его голосе прозвучала не маска паники, а настоящая, глубокая озабоченность. — В кого на этот раз? Какую-нибудь замужнюю графиню с сорока котами? Или проститутку и ты решил сподобить ее судьбе... — он замолчал, и Винсент буквально слышал, как в его голове щёлкнул предохранитель. — Стой. Это не тот заносчивый Орнес, с которым ты в Испании? Тот, кудрявый такой, что у тебя в истории засветился? — Ты... ты как узнал? — выдавил он, поражённый. — Потому что ты, Клинтског, — голос Нильса приобрёл терпкие, почти отеческие нотки. — всегда, с самого детства, идешь по пути наибольшего сопротивления. Не выбрать же тебе простого парня из соседнего квартала, нет. Ты должен вляпаться в самого сложного, самого колючего аристократа с целым возом личных трагедий за спиной. Это твой фирменный стиль. — Ну, я... — Головка ты от хуя. Ну, ладно. Хотел знать идиот ли ты? Еще какой, но я не осуждаю. Любовь зла - полюбишь и козла. — И на пони покатаешься… — Что? — Да так, к слову пришлось. — Держись там, — мягко, но твёрдо перебил его Нильс. — И... будь осторожен. Я не шучу. С ним не все просто. Вернее, не все так просто. Там... там настоящая бездна. Ты в этом плаваешь? — Я... я даже не знаю, плаваю ли я, или уже тону, наверное, говно не тонет, — честно признался Винсент, глядя на испанское небо. — Чёрт, Нильс, я тут даже с унитазом советуюсь. Это же полный пиздец. Нильс на том конце провода тихо рассмеялся, но смех его был грустным. — Значит, всё серьёзно. Звони, если что. В любое время, но, пожалуйста, имей сердце не в ночи, когда я пытаюсь видеть сны про стриптезеров, мешающих мне «космополитен». И... Винсент? — Да? — Он тебя хоть... ценит? Или просто использует, как все остальные? Винсент задумался на секунду, вспоминая руку Августа на своём лице в воде, его смех над футболкой, его заботу о Вилле. — Не знаю, — снова ответил он честно. — Но кажется... нет. Кажется, по-другому. — Тогда удачи, — сказал Нильс. — Тебе она понадобится. И... спасибо, что позвонил. Они попрощались. Винсент опустил телефон и постоял ещё минуту, глядя в пустоту. Разговор не дал ответов, но подарил странное утешение. Он был не один в своём безумии. Кто-то на другом конце Европы понимал. А это уже было что-то. Он вздохнул и побрёл дальше, на поиски анчоусов с честноком для того, кто, сам того не зная, устроил эту весёлую карусель. Винсент вернулся в номер с видом победителя, прошедшего через великие испытания. Он был взъерошен, одна пола его рубашки вылезла из брюк, на колене джинс сияла дыра, и Вилле видел, что они не были куплены такими изначально, а в руках он сжимал запотевший пластиковый контейнер, как трофей. — Не спрашивайте, как я это достал, — выдохнул он, торжественно ставя контейнер на стол. — Пришлось объяснять продавщице на языке жестов, что такое «анчоусы с честноком». Я изобразил рыбу, потом дракона, который ест эту рыбу, а потом у меня из носа пошла кровь от напряжения. Она, видимо, сжалилась... Или испугалась. В общем, вот они, чёртовы деликатесы. Вилле, сидевший на кровати с выражением глубокой скорби на лице, лишь безнадёжно махнул рукой. — Бесполезно. Я выпил тонну воды, съел эту адскую пасту, проглотил угольный апокалипсис... а из меня всё ещё пахнет, как из винной бочки. Я дышу на ладонь и чувствую ароматы всего виноградника долины Дуэро. А я еще не настолько отчаялся, чтобы духи в рот брызгать. — Сигареты, — деловито предложил Винсент, уже доставая пачку. — Проверенный метод. Перебивают всё. Август, стоявший у окна, резко развернулся. Его лицо выражало столько неприятия, будто Винсент предложил поджечь виллу. — Абсолютно нет, — отрезал он. — Это не метод, это идиотизм. И это доказано. Сигареты только усугубляют положение, маскируя один отвратительный запах другим, ещё более отвратительным и вредным, а когда уж никотин соединяется с продуктами распада этанола... И не вздумай развращать моего кузена этой дрянью. Винсент пожал плечами и, словно делая ход конём, потряс контейнером с анчоусами. — Ну тогда, может, этих? Чеснок же, все дела... Вилле посмотрел на маслянистые кусочки рыбы с плавающими зубчиками чеснока с таким ужасом, будто ему предложили яд. — Ты с ума сошел? После этого со мной и разговаривать-то никто не захочет в радиусе километра! Винсент хлопнул себя по лбу с таким звуком, что Вилле вздрогнул. — Точно, блять! Вам же целоваться ещё! — воскликнул он с прозрением. — Заткнись! — Вилле густо покраснел и, не выдержав, звонко шлёпнул Винсента по плечу. Август, наблюдавший за этой сценой, поднял бровь. Его интерес был внезапно подогрет не только происходящим, но и скрытой личной выгодой. — Погодите-ка, — вклинился он, его голос приобрёл отстранённо-аналитический тон. — Вы... до этого целовались? Я думал, у вас там только взгляды и томные вздохи. Если уже целовались, то чего он так переживает из-за пустякового запаха? Вилле закатил глаза, желая провалиться сквозь землю. — Да, целовались, — пробормотал он, умышленно опуская детали про петтинг в машине. — Доволен? Август, вместо ответа, сделал шаг вперёд. Его взгляд стал интенсивным, словно он изучал редкий научный феномен. — И как? — спросил он с искренним, неподдельным любопытством. Вилле аж подпрыгнул от негодования и смущения. — Что «как»?! Может, тебе ещё в эпитетах и красках расписать?! Со всеми анатомическими подробностями?! Идиот! Атмосфера в комнате стала невыносимой. Август, поняв, что зашёл слишком далеко, отступил, но в его глазах затаилась ценная информация. Винсент, хихикая, спас ситуацию. — Ладно, комиссары, проветримся. Тут воздух спёртый, как в бабушкином сундуке. Они вышли на балкон, залитый вечерним солнцем. Винсент, как заправский дилер, достал из кармана небольшой электронный испаритель. — Вот, кстати, — сказал он, протягивая устройство Августу. — Мне отдали, а мне не очень-то и надо, я к обычным сигаретам привык. Это вейп. Жидкость на 20 мг, пахнет какими-то ягодами. Почти что тупо ароматный дымок, испаритель пятьдесят вряд ли нормально потянет, хотя не знаю, не шарю. Вилле с надеждой уставился на аппаратик. — А это... это может помочь? Ароматизаторы же... Может, перебьёт? Август, издав тяжёлый, театральный вздох, сдался. — Ладно. Но только при мне. И это первый и последний раз, — он строго посмотрел на обоих, а затем... достал свою пачку обычных сигарет. — А я свою отраву буду курить. Для равновесия. Они закурили втроём, создавая сюрреалистичную картину: аристократ с классической сигаретой, принц с вейпом, издающим клубничный пар, и оружейник, спокойно пускающий колечки обычного третьесортного дыма. — Фу... сладкий... — Вилле поморщился после первой затяжки. — как все это курят… Отдам обратно, когда Симон... ну, когда он меня поцелует и не помрёт, походу, уже. Винсент махнул рукой. — Да оставь. Симону отдай, если не побрезгует. Мы как-то болтали, он такое иногда курит. Говорит, помогает нервы успокоить перед выступлением. — Серьёзно? При мне он ни разу... — Вилле удивлённо поднял брови. — Ой, — Винсент с наигранным ужасом прикрыл рот ладонью. — Сорян, братан. Контору спалил. Не хотел светить секреты твоего бойфренда. Вилле фыркнул, но без злобы. Ему даже стало немного легче. Он снова потянулся к вейпу, сделал ещё одну осторожную затяжку и снова скривился. — Не мой он! Ну… пока что. Как будто воздух из жвачки вдыхаешь... Винсент, облокотившись на перила, с интересом посмотрел на Вилле. — А чего ты вообще так печёшься-то? Не плывёшь по течению?.. Не по-королевски это. Должен был, по идее, с ноги всё послать и сказать: «Принимайте меня таким, какой я есть, алкогольный выхлоп и все дела, сегодня у меня расслабон». Вилле покачал головой, выпуская сладковатый пар в прохладный воздух. — Я так не умею, — тихо признался он. — Если я что-то делаю, то... стараюсь делать это хорошо. Даже если это... пьянство и последующее раскаяние. Полумеры — это не про меня. Август, стоявший рядом, негромко хмыкнул. Он стряхнул пепел с сигареты и сказал с неожиданной, почти братской теплотой: — В этом, Вилле, твоя и сила, и главная проблема. Ты не умеешь быть наполовину. Ни в чём. Даже в идиотизме. Винсент рассмеялся. — Ну, хоть в чём-то вы, аристократы, похожи. Всегда на полную катушку. Или идеальный принц, или идеальный алкоголик в дурацкой футболке. Золотая середина не для вас. Они стояли втроём на балконе, и странный, сладковато-табачный дым смешивался с лёгким вечерним бризом. И в этом мгновении, несмотря на всю абсурдность ситуации, было что-то очень простое и понятное. Вечер уже полностью вошел в свои права, когда на вилле раздался знакомый шум мотора скутера, который тут же сменился громкой, заводной музыкой. Из динамиков телефона лился уверенный, игривый бит, а над ним парил чистый, звонкий голос, беззаботно выпевавший: «Ooh, na na, what's my name? What's my name?». Это был Симон. Он возвращался. Для Вилле этот звук стал одновременно и спасительным громом, и сигналом тревоги. Он, стоявший на балконе с вейпом, аж подпрыгнул, чуть не выронив устройство. Панически замахав руками, он стал раздувать сладковатый клубничный дым, окутывая им и слегка поморщившегося Августа, и хихикающего Винсента. Затем, с ловкостью карманника, сунул вейп в карман штанов, как будто это был краденый бриллиант. Симон появился в арочном проёме, ведущем в сад, словно сошедший со сцены исполнитель. Он выглядел отдохнувшим, посвежевшим, его кудри, казалось, впитали в себя всё испанское солнце. Фисташковой толстовки на нём не было — он демонстративно оставил её у бабушки, бросив на прощание: «На, забери, не знаю, попугая своего ей накрывай! Видеть не хочу». Весь день они с бабушкой провели в своеобразной терапии: они обосрали и Маркуса со всех сторон, обсудили и Вильгельма, пересмотрели все найденные в сети фотографии принца и сделали единодушный вывод, что Симочка — звезда, а все остальные, включая Маркуса, — «тупые идиоты и патологические пидорасы с не всегда стоящим членом», а у Вилле, скорее всего, выдающееся мужское достоинство, хотя бы на глаз под широкой линзой очков. Эта безусловная, юмористически-агрессивная поддержка подняла ему настроение лучше любых лекарств. Правда, от ритуала бабушкиной «порчи на понос» Маркусу Симон тактично отказался, сославшись на гуманизм. Он был одет в простую чёрную майку, обтягивающую его стройный торс, на шее и на запястье поблёскивали массивные серебряные цепи. Рядом с браслетом Вилле его собственная цепь смотрелась как дерзкий, но гармоничный контраст. Джинсовые шорты до колен и огромный, на 0.8 литра, стакан матча-латте в руке завершали образ. Он собирался с юмором рассказывать о своих приключениях — о том, как бабушка пыталась накормить его на десять человек вперёд, как соседский кот ворвался на кухню и устроил погром, — но внезапно запнулся. На него смотрели. Не просто смотрели, а впивались взглядами, полными такого облегчения и радости, будто он был не Симон, а явившееся чудо. Он замедлил шаг, обернулся вокруг своей оси, проверяя, не прилипло ли что-то к его спине, и спросил, подняв бровь: — Чего такое? Чего вы так уставились? Винсент ответил действием. С громким, ликующим криком: «Испанская радость наша!» — он подлетел к Симону, подхватил его на руки, не обращая внимания на стакан с матчей (который чудом уцелел), и принялся кружить, как в детском хороводе. — Эй! Осторожно, дурак, прольётся! — смеясь, протестовал Симон, но его удивление быстро таяло в этом безумном, тёплом приёме. Затем подошёл Вилле. Медленно, почти робко. Его движения были полны такой бережности, будто он боялся спугнуть момент. Он не стал хватать Симона в охапку, как Винсент, а просто обнял его, положив голову ему на плечо, и притянул к себе так сильно, словно хотел вобрать в себя всё его тепло, всю его энергию, чтобы заполнить ту пустоту, что образовалась за день. И Симон всё понял мгновенно. Он был как старый, опытный сомелье, только вместо вина он считывал состояния людей - чувствовал не только явный или совсем незаметный запах алкоголя, но и его отголоски — лёгкую неестественную сухость кожи, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев, прижатых к его спине, особую, чуть замедленную интенсивность объятия. Он понял, что Вилле пил, и делал это не так давно, но теперь изо всех сил пытался это скрыть за маской трезвости. Но он ничего не сказал. Вместо этого он мягко похлопал Вилле по спине и с лёгкой, доброй насмешкой в голосе сказал: — Ладно, красавчик, помоги-ка мне распаковать бабушкину передачку. Там, предупреждаю, пакет в половину моего роста. Эта леди позаботилась не только обо мне и Саре, но и о тебе, и об Августе, и даже о Винсенте. Август и Винсент, стоявшие поодаль, фыркнули. Винсент, сложив руки у груди, с пафосом провозгласил: — Я люблю эту женщину! Я ни разу её не видел, но я готов жениться! Симон расхохотался. — Осторожнее со словами, Винс. Моей бабуле пятьдесят девять, и её любовник ненамного тебя старше. Ты же не хочешь остаток отпуска скрываться по всей Испании от горячего темпераментного местного с арбалетом? Забрав с собой Вилле, Симон повёл его в свою комнату, где у двери действительно стоял огромный, туго набитый пакет. По пути он боком посмотрел на принца, его глаза блестели озорством, но во взгляде не было ни капли упрёка. — Ну что, — начал он, нарочито небрежно. — признавайся, во скольких градусах сегодня купался мой принц? Вилле попытался было изобразить непонимание, начал что-то бормотать про «просто одно пиво» и «жарко было», но под пристальным, тёплым и всё понимающим взглядом Симона его ложь рассыпалась, как карточный домик. Он сдался, опустив голову. — Ладно... было немного вина... Несколько бутылок… Маленьких. В этот момент взгляд Симона упал на чемодан, а точнее — на аккуратно сложенное поло теплого, нежного оттенка, лежавшее сверху. Он взял его в руки, и на его губах расплылась улыбка. — О, а это что? — Это... тебе, — Вилле покраснел. — Просто подумал... что тебе может пойти. Симон рассмеялся, звук был звонким и счастливым. Он отбросил поло на кровать и снова обнял Вилле, прижавшись щекой к его щеке. — Спасибо. Это мило, — Симон потянулся, чтобы поцеловать его, но Вилле с грустным видом отвернулся. — Не надо... Я сейчас как плантация винограда... С оттенком синтетической клубники. Противный. Симон не стал слушать. Он мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе и кратко поцеловал. Нежно, не спеша, как будто пробуя на вкус и правда ощущая слабый винный дух и привкус ягодного пара. Он оторвался, улыбнулся и сказал: — Люблю клубнику. Затем он взял то самое поло, накинул его себе на плечи поверх чёрной майки, оставив расстёгнутым. Он повернулся к Вилле спиной. — Помоги руки в рукава засунуть, а то я как маленький. Вилле, всё ещё смущённый, но уже сияющий, бережно взял его за запястье и помог продеть руки в рукава. Симон повернулся, встряхнул кудрями и посмотрел на себя в зеркало. Поло, надетое поверх майки, с цепями на шее и руке, делало его образ одновременно уютным и дерзким. Он выглядел божественно. И в глазах Вилле, смотревшего на него, было всё, что Симон хотел видеть — обожание, облегчение и безоговорочная гордость. Комната постепенно наполнялась ароматами бабушкиной передачички — в воздухе витали запахи вяленых колбасок, домашнего сыра, маринованных оливок и чего-то ещё неуловимого, но безумно аппетитного. Симон, не теряя ни секунды, принялся распаковывать пакет с энергией торнадо, раскидывая по комнате свёртки и банки, одновременно настраивая колонку. — Вот, пробуй, это папа с прошлой осени вялил, — он сунул Вилле в руку кусок салями, а сам, откусив другой, принялся рыться дальше. Вилле смотрел на него, заворожённый этой хаотичной жизненной силой. Включилась музыка. Началось с чего-то тревожного, почти электронно-готического — Bambie Thug, «Doomsday Blue». Вилле насторожился. Он ожидал от Симона чего-то попсового, танцевального, а не этого мрачного, давящего бита. Но затем начался вокал — не пение, а почти что речитатив, отрывистый, полный сарказма и боли. И Симон, продолжая распаковывать еду, начал сопровождать текст жестами. И вот музыка пошла на нарастание, приближаясь к припеву. Вилле приготовился к очередной порции речитатива, но вместо этого Симон, отшвырнув пачку орехов в сторону, сделал глубокий вдох и... СКРИМ. Громкий, хриплый, пронзительный, полный такой нефильтрованной ярости, что у Вилле по спине пробежали мурашки, и он непроизвольно дёрнулся. Это было настолько неожиданно и мощно, что он на секунду застыл, как вкопанный, с куском салями в руке. Его взгляд был прикован к Симону, который, казалось, в этот момент выплеснул из себя всё, словно скинул тяжелый рюкзак. И так же резко, как началось, скрим оборвался, перетекая в мягкий, почти девичий, тягучий и меланхоличный припев. Симон подпевал уже тихо, задумчиво, глядя в окно на темнеющее небо, его голос стал нежным и уязвимым. А потом, в пост-припеве, снова — тихий, сдавленный, но оттого не менее пронзительный скрим, словно загнанный глубоко внутрь и все равно прорывающийся наружу. Вилле не мог оторвать от него глаз. Он чувствовал себя так, будто на него только что накричали, вывернули наизнанку, а потом нежно погладили по голове. В его голове беспомощно крутилась одна мысль: «Ничего себе... Как он умеет... Так... по-настоящему...». Симон, закончив партию, наконец вышел из своего транса. Он обернулся и поймал на себе растерянный, почти шокированный взгляд Вилле. Он тут же выключил музыку. — Ой, — смущённо прошептал он. — Прости. Я... забываюсь. Могу потише. Или вообще переключить, если тебе такое не заходит. Просто... — он взъерошил свои кудри. — энергия сейчас бьёт через край, а тишина — это не про меня. Вилле наконец перевел дух и поспешно, почти оправдываясь, пробормотал: — Нет-нет! Всё в порядке. Это... неожиданно. Но... мощно. Я просто... не привык. Ты... ты умеешь так? По-настоящему? Симон рассмеялся, снова включая музыку, но уже на меньшей громкости. — Ага. Помогает. Лучше, чем бить посуду. Хотя и её иногда хочется, — он подмигнул и снова принялся за свои три дела одновременно: раскидывал еду по полкам, откусывал от сыра и подтанцовывал под уже менее агрессивный, но все ещё мрачноватый бит. Они болтали. Симон рассказывал забавные истории про бабушку, про то, как та пыталась научить его уму-разуму жить за чужое хорошее настроение в перерывах между сиестой, а он чуть не сбежал в горы от страха. Вилле слушал, улыбался и чувствовал, как странное напряжение от музыки и скрима постепенно растворяется в этой тёплой, бытовой атмосфере. Ему нравилось просто наблюдать за Симоном — за тем, как он двигается, как его глаза горят, когда он о чём-то увлечённо рассказывает. В какой-то момент, передавая Вилле банку оливок, Симон как бы между делом, не глядя на него, бросил: — Кстати, билеты на концерт на днях есть Чарли XCX. А одному скучно. Составишь компанию? Вилле почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он знал. Он подслушал этот разговор, но он сделал вид, что это полная неожиданность. Он даже изобразил лёгкое удивление, прежде чем ответить с мягкой улыбкой: — Конечно. С удовольствием. Он не сказал, что уже знал, как и не сказал, что мысленно уже представлял этот вечер. В этот момент ему хотелось, чтобы это был его подарок, спонтанное предложение, а не нечто заранее спланированное другим человеком, но чудом свалившиеся ему в руки. И глядя на Симона, который, кажется, уже забыл о своём вопросе и вовсю комментировал качество оливок, он понимал, что устроит и гораздо лучше. Комната Августа была погружена в предвечернюю тишину, нарушаемую лишь затихающими за стеной звуками музыки и голосов Симона и Вильгельма. Воздух все еще был сладковато-пряным от бабушкиных гостинцев, но здесь, в его личном пространстве, пахло только чистотой, дорогим мылом и легким, едва уловимым напряжением. Вилле сегодня можно было не ждать, ну, и к лучшему. Август стоял у раковины в ванной, с силой опираясь руками о холодный камень. Он смотрел на свое отражение в зеркале — бледное, с темными кругами под глазами, с влажными от недавних слез, которые он так и не смог сдержать, но которые никто не видел, следами на висках. Его пальцы сжали край раковины так, что костяшки побелели. Весь день был чередой эмоциональных встрясок: яростная исповедь за завтраком, паническая атака в море, странная, навязчивая забота о Винсенте, переписка с его бывшим... Его собственные чувства, пугающие и незнакомые, бушевали внутри, не находя выхода. И куда их вылить и как было столь же ему непонятно, как экономическая политика аборигенов где-нибудь на Огненной земле. Дверь открылась без стука, как и можно было ожидать только от знакомого глистоватого безумия. В проеме возник Винсент, его обычно насмешливые глаза с легкостью выцепили ванну, так как там свет горел, да и нигде не было видно эти 190 сантиметра беспокойства. — Орнес? — тихо позвал он, переступая порог. — ты там, днем неудачу потерпев, решил в ванной утопиться? Август не обернулся. Его дыхание было прерывистым. — Выйди, — это прозвучало не как приказ, а как усталая, беспомощная просьба. Но Винсент не вышел. Он подошел ближе, его шаги были неслышными на кафельном полу, и остановился в сантиметре от его спины, не прикасаясь. Он видел, как дрожат его плечи под тонкой тканью рубашки. — Выйди, — уже рыкнул Август, закрывая глаза. Винсент молчал секунду, а затем его руки медленно, давая тому время отстраниться, легли на его плечи. Нежно, но твердо. Август вздрогнул всем телом, как от удара током, но не оттолкнул его. Наоборот, его собственная рука поднялась и сжала запястье Винсента с такой силой, что тому на мгновение перехватило дыхание. — Дыши, — тихо сказал Винсент, его губы почти касались его уха. — Просто дыши. Я тут. И Август выдохнул, долго, протяжно. Он развернулся и, не глядя Винсенту в глаза, уткнулся лицом в его плечо. Его тело сотрясали беззвучные, глубокие, абсолютно сухие спазмы. Винсент не говорил ни слова. Он просто крепко держал его, одной рукой обнимая за спину, другой гладя его мокрые от пота и, возможно, слез, волосы, Винсент не знал. Он мягко покачивал его, как ребенка, принимая на себя весь этот немой шторм. Винсент чувствовал, как горит щека, к которой он прижимался, слышал его сдавленные, хриплые всхлипы. Он видел самого Августа — не надменного аристократа, не несчастного мальчика, а просто человека. Прошло несколько минут. Дрожь понемногу стала стихать. Дыхание Августа выравнивалось, становясь глубже, но он все еще не отпускал его, его лицо было скрыто в складках его футболки. — Я... не... — он попытался что-то сказать, но голос сломался. — Ничего, — перебил его Винсент, и голос был непривычно мягким, без единой ноты насмешки, он уткнулся носом в его волосы. — Абсолютно ничего. Просто молчи. Винсент позволил ему отойти только тогда, когда почувствовал, что то напряжение, что сковывало его тело, наконец-то отпустило. Август отстранился, избегая его взгляда, его лицо было опустошенным, но очищенным. Он потянулся к бумажному полотенцу, чтобы вытереть лицо, но его руки дрожали. Винсент молча взял полотенце из его рук, аккуратно промокнул его виски, лоб, шею. Это было простое, практическое действие, но в нем было больше интимности, чем в любом поцелуе. Август позволил ему это сделать, его взгляд был прикован к кафелю на полу. — Какой ужасный день, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала усталая констатация факта. Винсент фыркнул, и в этом звуке снова появилась знакомая ему доля иронии, но сейчас она была целительной. — Да? А по-моему, просто «так себе». Ничего особенного. Меня чуть не утопил психованный аристократ, потом этот же аристократ устроил истерику на кухне, потом ввязался в драку с моим бывшим по телефону... Обычный вторник. Скукота. Уголки губ Августа дрогнули в слабой попытке улыбки. — Ты невыносим. — Знаю, — Винсент бросил мокрое полотенце в корзину. — Но ты, кажется, именно такого и заслуживаешь. Кто-то же должен тебя тормошить. А то ты сам с собой скоро с ума сойдешь от всей этой... — он сделал широкий жест, — ...внутренней бури в стеклянной банке. Он посмотрел на его руки. — Дай сюда. Август покорно протянул ему руку. На костяшках указательного пальца была ссадина — видимо, он сжал кулак так сильно, что поранился о край раковины. Винсент достал из кармана пластырь (он всегда носил их с собой, на случай очередной дуэли с реальностью) и с привычной ловкостью, приобретенной в отцовской мастерской, заклеил ранку. Его прикосновения были уверенными и бережными. — Спасибо, — тихо сказал Август, наконец поднимая на него взгляд. Его глаза были уставшими, но в них не было прежней пустоты. В них была... благодарность. И что-то еще, сложное и невысказанное. — Не за что, — Винсент пожал плечами, отступая на шаг, давая ему пространство, но Август потянулся за ним, обняв, и ввергнув в небольшой ступор. — Просто в следующий раз, когда захочешь устроить разборки с раковиной, позови. У меня опыта больше... Ночь затянула небо густой, бархатной тканью, усеянной бриллиантами звёзд. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием Симона. Он спал, как убитый, устроившись на Вилле с полным правом хозяина самой удобной в мире подушки. Его щека была прижата к груди Вилле, одна рука бессознательно обвила его талию, а нога перекинулась через его бедро. Симон был теплым, тяжелым и абсолютно безмятежным анклавом посреди ночи. А Вилле не спал. Его тело было сковано странным, тревожным напряжением. Мысли, которые днем удавалось отгонять, ночью вернулись с утроенной силой. Слова Леннарта о предательстве себя, образ матери, холодный и осуждающий, смешанное чувство вины и желания, которое вызывал в нём Симон, — всё это кружилось в голове бесконечным, беспощадным хороводом. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить сон Симона, и от этого его собственное тело становилось всё более одеревеневшим, а разум — более ясным и несчастным. Он чувствовал каждое дыхание Симона, каждый неровный мурчащий вздох, и эта близость, которая днем была спасением, ночью стала ещё одним источником мучительной тревоги. «А что, если я всё испорчу? Что, если я не смогу? Что, если он увидит, какой я на самом деле...» Симон пошевелился. Сначала это был просто глубокий вздох, затем его пальцы непроизвольно сжали ткань футболки Вилле. Потом Симон медленно, открыл глаза, потягиваясь прямо так. Он не сразу понял, где находится, его взгляд был мутным и несфокусированным, но он тут же почувствовал неестественную скованность тела, на котором лежал. — Ммм?.. — прошептал он, его голос был хриплым от сна. Он приподнял голову, пытаясь разглядеть лицо Вилле в полумраке. — Вилле? Ты чего не спишь? Вилле, пойманный на месте преступления, сглотнул. Его рука, лежавшая на спине Симона, непроизвольно напряглась, но потом погладила парня между лопаток и мягко уложила кудрявую голову себе на грудь обратно. — Всё хорошо, — тихо солгал он. — Спи дальше. Но Симон не купился. Он был как радар, настроенный на его частоту и Вилле, кажется, мог даже услышать этот надоедливый писк с припиской «Вилле тревожится». Симон приподнялся на локте, его тёплые, осовелые глаза вглядывались в его лицо, выхватывая из темноты напряженные черты, слишком широко открытые глаза. — Не верю, — Симон протёр кулаком глаза и зевнул, но его взгляд стал внимательнее. Он опустил голову обратно на его грудь, прислушиваясь. — Сердце у тебя стучит, как у загнанного зайца. И ты весь каменный. Вилле почувствовал, как по его шее и щекам разливается предательский жар. Он попытался отшутиться, его голос прозвучал неестественно высоко: — Может, просто... перевозбудился. От такой-то близости. Он надеялся, что это сработает, что Симон смутится, засмеётся и уснёт. Но Симон лишь фыркнул, его дыхание тепло коснулось кожи Вилле, а рука мягко погладила по низу живота. — Ага, конечно, — он сказал с лёгкой, сонной насмешкой. — От того, что я использую тебя, как матрас, уже который час? Не смеши мои тапки. — Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе зазвучала настоящая, мягкая забота: — Что случилось-то? Голова болит? Или... мама смс-ку прислала? При последних словах Вилле невольно вздрогнул. Это было так близко к правде, что стало больно, сам Вильгельм ей писать не хотел и с тревогой ждал какого-то непонятного ему разноса. Он не смог сдержать короткий, нервный выдох и, побежденный, окончательно спрятал лицо в его волосах, в тёплом, пахнущем ванилью и сном пространстве между его шеей и плечом. — Нет, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Всё не так. И всё сразу. Не знаю. Просто... не спится. Тревожно… Симон лежал неподвижно несколько секунд, ощущая, как бьётся его сердце. Он понимал - сам часто просыпался ночью от того, что мысли начинали грызть его изнутри. Симон чувствовал, что простые объятия сейчас не помогут — Вилле был слишком скован, слишком ушел в себя. Тогда Симон медленно, нежно отстранился. Он сел на кровати, его силуэт вырисовывался на фоне лунного света, падающего из окна. Он потянулся, с наслаждением хрустнув позвоночником, и повернулся к Вилле. Его лицо было мягким и понимающим, хотя на губах играла лёгкая, усталая улыбка. — Ну, раз не спится великому принцу, — сказал он, его голос был тихим и хриплым, но твёрдым. — значит, нечего тут валяться и копаться в себе, как в помойном ведре. Пойдём пройдёмся. — Сейчас? Но... уже ночь. И ты же хотел спать, — Вилле смотрел на него, не понимая. — Хотел, — согласился Симон, уже спуская ноги с кровати и на ощупь находя свои шорты. — А теперь не хочу. Хочу прогуляться. Со мной моё желание спорить не будет, надеюсь? — Он посмотрел на него через плечо, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Или тебя во дворце ночью на улицу не выпускали? Боялись, что соловьи украдут? Он встал, потянулся ещё раз и протянул руку Вилле. Это был не вопрос, а решение. Забота, выраженная не в словах, а в действии. Он видел его состояние, понимал, что уснуть не получится, и предлагал единственное разумное лекарство — сменить обстановку, дать мыслям выветриться на ночном воздухе. Вилле смотрел на его протянутую руку, на его сонное, но решительное лицо. И в его собственной груди что-то сжавшееся и холодное начало понемногу оттаивать. Он медленно кивнул и взял его руку. — Ладно, — тихо сказал он, позволяя Симону поднять себя с кровати. — Пойдём.