Relovution

Завтрак на террасе виллы был обильным и безмятежным. Солнце ласкало белую скатерть, море шумело где-то внизу, создавая иллюзию полного покоя. Но Леннарт, сидевший во главе стола, разрушил эту иллюзию одним простым вопросом, обращенным к Августу. — Молодой человек, а как вы оцениваете нынешний курс Швеции в отношении общеевропейской миграционной политики? — спросил он, отламывая кусочек круассана. Тон был светским, почти небрежным, но глаза видели всё. Август выпрямился, как по струнке. Его поза, его взгляд — всё в нем мгновенно превратилось в идеально отлаженный механизм по воспроизведению одобренных свыше истин. Он откашлялся. — Безусловно, Швеция демонстрирует образцовую приверженность гуманитарным ценностям и солидарности в рамках ЕС. Наш курс направлен на создание сбалансированной системы, которая сочетает эффективный контроль границ с предоставлением защиты тем, кто в ней действительно нуждается, в строгом соответствии с международными конвенциями и... Он говорил безупречно. Каждое слово было выверено, каждое предложение — готовый тезис для парламентского отчета. Но в его глазах не было ни искры, ни убежденности. Это был голос системы, а не человека. Леннарт слушал, слегка склонив голову. Когда Август закончил, он мягко улыбнулся. — Правильный ответ, молодой человек. Идеально сформулировано. Но это ответ из учебника, из памятки для пресс-секретаря... — Он отпил глоток кофе, его взгляд стал пристальным, почти хирургическим. — А я спрашиваю у Августа. Не у представителя семьи. Что вы думаете о долге, когда он вступает в прямое противоречие с личным счастьем? Когда благо семьи, государства, требует от вас задушить в себе нечто очень важное? Воздух на террасе сгустился. Вильгельм, сидевший напротив, замер, его взгляд уткнулся в тарелку. Он сам искал ответ на этот вопрос и чувствовал, как он обжигает изнутри. Август побледнел. Вопрос Леннарта был ударом ниже пояса, точным и безжалостным. Он бил в самую суть его внутреннего конфликта — в ту самую трещину, что образовалась, он открыл рот, чтобы выдать еще одну порцию заученной бравады о чести и ответственности, но слова застряли в горле. Винсент, жующий тост с авантюрным видом человека, случайно попавшего на философский диспут, увидел панику в глазах Августа. Он быстро проглотил еду и встрял в разговор, давая тому передышку. — А я вот считаю, что вся эта политика — она как папин арсенал, — заявил Винсент, размахивая вилкой. — Куча блестящего, опасного хлама, который все хотят, но никто не знает, куда применить, чтобы не взорваться. Все эти конвенции... они как инструкции к старинному пистолету. Вроде все по правилам, а пальнуть-то хочется по-своему, да? И если этот пистолет мешает тебе жить, то, может, его нахуй послать и купить себе что-то попроще? А то ведь и правда рванет. Его речь была корявой, грубой и абсолютно искренней. Она контрастировала с вылизанной речью Августа как бархат и наждачная бумага. Леннарт с интересом посмотрел на Винсента, затем снова на Августа. Молчание последнего было красноречивее любых слов. И тогда в Августе что-то сорвалось. Осторожность, страх, годы дрессировки — все это рухнуло под давлением той простой, страшной правды, что его душила. — А что я думаю? — его голос прозвучал резко, сдавленно, будто его вырывали клещами. — Я думаю, что этот «долг» — это полная ложь, в которую тебя запихивают с рождения и заставляют благодарить за честь в ней сидеть! Я думаю, что «благо семьи» — это эвфемизм для того, чтобы продать свою жизнь, свои мысли, свою... — он чуть не сказал «любовь», но остановился, — ...свою душу за призрачную надежду не упасть в глазах таких же заложников, как ты сам! Он не смотрел на Леннарта. Его взгляд, горящий и яростный, был обращен внутрь себя, но каждый, кто его видел, понимал, что на самом деле он обращался к призраку своей матери, ко всей той системе, что его сковывала. — И что это за счастье, которое должно быть принесено в жертву? — продолжал он, его слова лились теперь потоком. — Чтобы сохранить фамильные портреты в пыльных галереях? Чтобы продолжать лгать себе и другим на бесконечных приемах? Чтобы в конце концов смотреть в зеркало на незнакомого человека с пустыми глазами и понимать, что ты — всего лишь хорошо одетая витрина для чужого величия? Да будь он неладен, этот долг, если цена за него — самоубийство при жизни! Винсент, слушавший, широко раскрыв глаза, тут же хлопнул ладонью по столу. — Вот! Блядь, вот! Я же говорил! Только не так пафосно. Проще: если тебе в этой клетке хреново, то надо либо клетку сломать, либо сдохнуть. А дохнуть — оно как-то не комильфо, зачем-то ж тебя на этот свет родили, простите уж за мат. Эта дурацкая, грубая реплика стала катарсисом. Напряжение схлынуло. Август облокотился на стол, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон. Он высказал это. Вслух. И его не поразила молния. Леннарт наблюдал за ним с тем же спокойным, понимающим выражением. — Вот это, — сказал он мягко, — уже больше похоже на ответ. Собственный. Спасибо за вашу честность, Август. Вильгельм поднял на него взгляд. В глазах принца была буря. Он видел в этом признании отражение своей собственной борьбы, только выраженное с той яростью и болью, которые он сам в себе подавлял. И слова Леннарта о предательстве по отношению к себе зазвучали в его ушах с новой, пугающей силой. После Винсент застал Мэдисон в саду виллы. Она сидела на качелях, вглядываясь в безоблачное небо, а в руках у нее мерцал кристалл горного хрусталя. — Я это… Предскажешь мне будущее? — Винсент плюхнулся на соседние качели, отчего те жалобно заскрипели.  — А ты веришь что ли? — ехидно улыбнулась девушка.  — Да тут уж… И в черта поверишь… Например, когда этот кошмар с моим бывшим закончится? Или когда я научусь не покупать билеты в неизвестность в состоянии алкогольного опьянения? — Твое будущее, Винсент, похоже на калейдоскоп в руках гиперактивного ребенка и без карт. Ярко, хаотично и совершенно непредсказуемо. А с бывшим... — Она повертела кристалл, ловя в нем последние лучи солнца. — Он просто отражение твоего страха перед чем-то настоящим. Ты бежишь от скуки, но панически боишься оказаться в ловушке. — Ой, да ладно тебе, Фрейд в юбке, — Винсент отмахнулся, но в его голосе прозвучала легкая натянутость. — У меня никаких ловушек. Я — сама свобода. Птица-говорун, если хочешь. — Птицы, как правило, летают парой, — мягко парировала Мэдисон. — Или, по крайней мере, ищут себе пару. А ты... ты как будто специально отталкиваешь всех, кто может подойти слишком близко. Даже меня. — Слушай, Мэд. Ты... ты классная. Правда. Умная, красивая, и с тобой не скучно. Но то, что между нами... — он сделал широкий жест руками/ — это как найти в чужом городе единственный паб, где наливают твое любимое пиво. Это уютно, приятно, но это не дом. Мы — приятели. И мне кажется, это куда круче и долговечнее, чем любая ебля с последующим выяснением, кто кого больше любит. Мэдисон наконец посмотрела на него. Ее взгляд был не обиженным, а проницательным, будто она читала строки между его шуток. — Я и не предлагала тебе «еблю», Винсент. Я говорю о том, что ты прячешься. И мне интересно, от кого? Или... от чего? — Она наклонилась ближе, ее голос стал тише. — Это ведь не из-за твоего бывшего. И не из-за меня. Это что-то... другое. Что-то, что сидит здесь, — она ткнула пальцем в воздух в его сторону. — и не дает тебе дышать. Что-то, что заставляет тебя искать ссор с конюхами и вытаскивать аристократов из воды. Что-то... высокое, темноволосое и с очень несчастными глазами. Винсент замер. Его привычная маска шута на мгновение сползла, обнажив чистое, животное изумление. Он попытался снова натянуть ухмылку. — Что? Орнес? Ты о чем? Он же... он же ходячая катастрофа! Напряженный, заносчивый... я его не из жалости спасаю! Так просто получается! Социальная ответственность, все дела! Но отшутиться не получилось. Слова Мэдисон, как игла, попали точно в цель, в тот самый смутный, неосознанный комок чувств, который он тщательно игнорировал. — На котят обычно не смотрят так, как ты смотрел на него сегодня за завтраком, после его тирады, — тихо сказала Мэдисон. — Это был взгляд... не жалости, Винсент. Она встала, положила хрусталь ему в ладонь. — Подержи. Он помогает прояснить мысли. Особенно те, которые ты сам себе боишься признаться. И ушла, оставив его одного с гудящей в ушах тишиной и кристаллом, который внезапно стал весить как гиря. Винсент побрел к себе в номер, чувствуя себя так, будто его разоблачили на месте преступления, хотя он и не был уверен, в чем именно его обвиняли. Он захлопнул дверь и прислонился к ней. «Высокое, темноволосое и с несчастными глазами». Черт возьми. Он начал расхаживать по комнате, ведя с собой яростный внутренний диалог: «Ладно, Клинтског, давай разберемся. Что мы имеем? Объект А: Август фон Переконченный-Орнес. Качества: 1. Ходит, как будто проглотил удила. 2. Психует у зеркала. 3. Тонет, как кирпич. 4. Говорит заученные речи. 5. Мать — мегера. 6. В панике хватается за меня, как коала эвкалипт. 7. Смотрит на меня так, будто я... ну, будто я не совсем урод. 8. Целуется... черт, а как он целуется? Да хуй его знает...» Он остановился, ткнув себя пальцем в грудь. «И что? И что с того? Не хочу я этого знать!». Он подошел к двери ванной, откуда доносилось тихое шипение воды в трубах. — Бред. Полный бред. Мэдисон что-то там накурила со своими кристаллами…  Он зашел в ванную и, садясь на корточки, уставился на бочок унитаза — единственного «собеседника», который точно не мог его осудить. — Ну что, санфаянсовый мудрец, — мрачно произнес он. — Говори, я в тупике. Это просто... возня какая-то, да? Нервное истощение. Испанская жара. Он же противный, а? Ну, в целом... Дверь в его номер с треском открылась. В проеме стояла Сара, бледная и взволнованная. — Винсент, ты не видел... — она начала и замолчала, уставившись на него, сидящего на корточках перед унитазом и ведущим светскую беседу. Винсент вскочил так быстро, что чуть не потерял равновесие. Не то, чтобы к его выкидонам за это время не привыкли, но в прямом смысле, становится буйнопомешанным в его планы не входило. — Что? Что тебе? — выпалил он, стараясь выглядеть как можно более нормально. Сара медленно моргнула. — Ты... с кем разговаривал? — Ни с кем! — Винсент засмеялся неестественно громко и фальшиво. — Просто... проверял сантехнику. Шумит что-то. А тебе что? — Я Августа ищу, — сказала Сара, все еще глядя на него с легким подозрением. — Он не отвечает. «Ага, присоединяйся к клубу, сестренка», — ядовито подумал Винсент. — Не видел, — буркнул он. — Попробуй на пляже. Или у него в номере хотя бы?... Или... — он махнул рукой. — где-то там, где ходят высокие, мрачные и несчастные. Тебе туда. Сара кивнула и удалилась. Винсент с облегчением выдохнул и снова посмотрел на унитаз. — Видишь? Даже она его ищет. Все его ищут. Я — нет. Абсолютно. Совершенно точно нет. Но, поворачиваясь, чтобы уйти, он поймал себя на том, что его рука сама потянулась к телефону. Проверить, не звонил ли кто. Ну, единственный, «высокий, темноволосый и несчастный» абонент. Сара заметила Августа на террасе, прислонившегося к перилам и смотрящего в сторону, но не на море, а куда-то внутрь себя. Он был бледен, и тень усталости лежала под его глазами. Она, подгоняемая наивной надеждой и желанием просто быть рядом, робко подошла. — Август? — начала она. — Как ты? Ты выглядишь... уставшим. Все в порядке? Он медленно повернул голову, и его взгляд сфокусировался на ней с видимым усилием, будто он возвращался из очень далекого путешествия. — Сара. — Его губы растянулись в вежливой, безжизненной улыбке. — Вполне. Просто... немного не выспался.  — Отдохни обязательно. — Спасибо за заботу. — Ты был таким смелым за завтраком, — продолжила она, восхищенно глядя на него. — Говорил то, что многие боятся даже подумать. Комплимент прозвучал пусто. Он кивнул, его разум был где-то далеко. Август думал о глазах Винсента, смотревших на него тогда, после его взрыва. Не с осуждением, а с... одобрением? С интересом? Он думал о том, как тот, не задумываясь, бросился за ним в воду. Эти мысли были навязчивыми и тревожными. — Ты сегодня очень мило выглядишь, — автоматически сказал Август, его голос звучал как записанная на пленку любезность, нежели нервная растерянность, нацеленная на произведение впечатления. Это был его защитный механизм, отработанный до совершенства за годы светской жизни: сказать комплимент, чтобы отгородиться, чтобы заполнить паузу, ведь комплиментам без разницы быть по факту или невпопад, кто им не рад. Но внутри него что-шевельнулось. Тревога за Винсента, которую он носил в себе с момента той пьяной ночи, вдруг стала острой и настоящей. Ему нужно было проверить его телефон. Сейчас. — Прости, — вдруг сказал он, и его тон стал чуть более резким, чем он планировал. Он шагнул к Саре, обнял ее за плечи и быстрым, сухим движением коснулся губами ее щеки. Это был жест, лишенный всякой теплоты, чисто механический, как ритуал. — Мне правда нужно... отойти. Неважно себя чувствую, отдохну, действительно. Хорошего вечера. Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрыми шагами направился к своей комнате, оставив Сару стоять с горящими от счастья щеками. Для нее этот холодный, вежливый поцелуй был знаком внимания, подтверждением того, что Симон ошибался. Она не видела двойного дна — пустоты в его глазах и единственной цели, которая гнала его прочь. Август вошел в его номер, сердце заполошно колотилось. Он знал, что Винсент в душе — тот доносил оттуда какие-то приглушенные ругательства и бормотание. «С кем он там разговаривает? — с долей раздражения подумал Август. — С шампунем?». Эта мысль была абсурдной, но у него не было других предположений, ну, разве что с унитазом. Август подошел к столику, где лежал телефон Винсента. Рука на мгновение замерла. Это было вторжение… Ну, и ладно, Август никогда не считал себя тактичным. Он быстрым движением взял телефон. Уведомления всплывали на заблокированном экране. Сообщения. Еще больше, чем вчера. Грубые, злые, полные манипуляций. Что-то щелкнуло в Августе. Холодная, знакомая ярость, которую он обычно направлял на себя, нашла новый выход. Он достал свой телефон. Его пальцы летали по экрану с леденящей скоростью. Он зашел в мессенджер под своим аккаунтом и нашел тот самый контакт. Август: Это парень Винсента. Твои сообщения вызывают отвращение. Прекрати это немедленно. Оскар: Какой еще парень? Ты кто вообще? Винсент всегда возвращается. Август: На этот раз — нет. Он занят. На постоянной основе. Если твое следующее сообщение будет содержать что-либо, кроме извинений, твой отец узнает о твоих долгах перед букмекерской конторой в течение часа. Я проверял. Отстань. Навсегда. Он не ждал ответа. Он положил телефон Винсента на место, как будто тот был раскаленным углем. Август стоял, глядя в стену, и его разум пытался осмыслить то, что он только что сделал. «Почему?» — этот вопрос грохотал у него в голове. По какой причине он, Август фон Орнес, ввязался в грязную перепалку с каким-то проходимцем? Он бы никогда не сделал этого для кого-то другого. Даже для Вильгельма он ограничился бы холодным предупреждением. Но тут... тут он влез в чужой конфликт, представился парнем, пригрозил, используя свою осведомленность о чужих слабостях, как дубину. Это его коснулось. Лично. Глубоко. Мысль о том, что этот человек может причинить вред Винсенту, вызывала в нем не просто отторжение, а яростное, первобытное желание защитить. Это было жутко и слишком непривычно. Это выбивало почву из-под ног, потому что не вписывалось ни в одну из его схем поведения — ни в роль идеального аристократа, ни в роль холодного циника. Август схватил свой телефон и с отчаянием забил в поиск: «Почему я вмешиваюсь в чужие проблемы? Почему мне не все равно?». Он лихорадочно пролистывал статьи по психологии, форумы, ища рациональное объяснение. «Гиперопека», «желание контроля», «перенос собственных травм». Август хватался за эти термины, как за соломинку, лишь бы не признать самую простую и очевидную истину. Он не хотел признавать, что Винсент ему нравится. Что этот шумный, невыносимый, абсолютно неподходящий ему человек заставил его чувствовать что-то настоящее. Что ему было не похуй. Что от этой мысли было одновременно так страшно, что перехватывало дыхание, и так... освобождающе. Шум воды в душе прекратился. Август резко выдохнул, отшвырнул телефон на кровать и принял безразличную позу у окна, стараясь заглушить грохот собственного сердца. Он не был готов к этому. Еще нет. Но игнорировать это становилось все труднее. Винсент, всё ещё раздражённо ворча на некоммуникабельность сантехники, собрался было спросить Августа, не видел ли он его телефон, как дверь в номер распахнулась. На пороге стоял Вильгельм. В одной руке он сжимал почти допитую бутылочку вина объёмом 0.3, а в другой — две полные, стандартного размера. Его взгляд был слегка затуманенным, а волосы — растрёпанными, будто он провёл руками по ним десятки раз. — Пить в одиночестве — это алкоголизм, — торжественно объявил он, шагнув внутрь и поставив бутылки на стол с таким стуком, что Винсент вздрогнул. — А я не алкоголик. Значит, пить будем вместе. Август, мгновенно оценив ситуацию, поднял бровь. Он знал своего кузена слишком хорошо. Эта показная бравада, этот неестественный блеск в глазах — Вилле был не просто навеселе, с ним что-то случилось. — Откуда у тебя вообще это вино? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Вилле почесал затылок, смотря в пространство, будто вспоминая. — Первые две... маленькие... мне Леннарт дал. Сказал, с рынка. А эти... большие... и эту... — он потряс почти пустой бутылочкой, — я на рынке купил. — До рынка ехать прилично, — Винсент свистнул. — Ты на чём? — На байке арендованном, — с глупой, довольной улыбкой ответил Вилле. Август аж подавился воздухом. — Ты... ты нетрезвым ездил? — его голос сорвался на пол-октавы выше. — Господи, благодать, что ты не убился по дороге, что бы я твоей матери сказал! — Что я умер от горя! В этот момент Вилле, решив, видимо, что ему жарко, сдернул с себя свою рубашку и небрежно швырнул её на стул. Под ней оказалась та самая белая футболка Симона. Ярко-розовые буквы кричали на всю комнату: «ЭТО БЫЛА ЕДИНСТВЕННАЯ ЧИСТАЯ ФУТБОЛКА, НА КОТОРУЮ Я НЕ КОНЧИЛ». Воцарилась секундная тишина, а затем Август разразился коротким, но искренним смехом. Это был не тот смех, что был на завтраке — нервный и освобождающий. Это был просто смех. — Ну и экипировка у тебя, кузен, — выдохнул он, показывая подбородком на футболку. Винсент тоже прыснул, оценив и ситуацию, и дерзкий текст. — Блять, Эрик бы обзавидовался твоему гардеробу, — фыркнул он. Вилле, вместо того чтобы рассмеяться в ответ, надулся, как ребёнок. Его пьяное веселье мгновенно сменилось обидой. — Чего вы ржёте? — он хныкающе спросил, плюхаясь на край кровати. — Мне грустно вообще-то. Очень. Август и Винсент переглянулись. Веселье как рукой сняло. Август вздохнул, подошёл и сел рядом с Вилле, а затем, без лишних слов, мягко, но уверенно, усадил его к себе на колени, как маленького. Вилле, к удивлению обоих, не сопротивлялся, а просто уткнулся лбом в его плечо, толканув его, мол, по голове погладь что ли ради приличия, так Эрик обычно и делал. — Ладно, — тихо сказал Август, одной рукой поддерживая его, а другой гладя по спине. — Рассказывай. Что случилось? И Вильгельм начал. Беспорядочно, обрывочно, перескакивая с темы на тему. Он говорил о пустоте в комнате, о том, как Симон «просто уехал», о своих мыслях, которые «съедают мозг». Он не ныл, но его голос дрожал, и было ясно — вино пошло ему не в веселье, а в тоску, усугубив её до состояния болезненной истерики. Август слушал, изредка кивая, и ловил взгляд Винсента. Тот, стоя в стороне, незаметно достал свой телефон (который нашёлся на тумбочке) и отправил Августу сообщение: Винсент: пьяненький вилле такое чудо. его даже жалко. в баре он выпил больше, но выглядел трезвее. Август, не отпуская Вилле, второй рукой достал свой телефон, прочитал и так же незаметно ответил: Август: До этого он вообще пил только по праздникам. А тут его так развезло. Залётное вино. В баре он был нормальным, потому что мы все были пьяные. Винсент: воооо отсутствие симона чего делает. еще немного и потеряем кронпринца. — Вы... вы по телефонам сидите! — вдруг заныл Вилле. — И мои душевные изливания не слушаете! — Слушаем, слушаем, — поспешно убрал телефон Август, снова прижимая его к себе. Но взгляд, который он бросил Винсенту, был красноречивее любых слов: «Надо что-то делать». Идея родилась мгновенно. Август жестом подозвал Винсента ближе и шепнул ему на ухо, пока Вилле продолжал бормотать что-то невнятное о «предательстве по отношению к себе»: — Позвони ему, узнай, когда вернётся. Винсент кивнул с понимающим видом стратега, берущего на себя ответственную миссию. — Ага, — громко сказал он, хлопая себя по карманам. — Сигареты кончились. Выйду, куплю. И... позвонить надо. Он вышел из комнаты, а Август тем временем начал свою часть операции по спасению кронпринца. Он мягко поднял Вилле с своих коленей и усадил его на стул. — Слушай, кузен, тебе надо немного прийти в себя. Симон же вернётся, а ты в таком виде... не очень презентабельно. — А какая разница? — уныло спросил Вилле, позволяя Августу стащить с себя футболку Симона и накинуть обратно его собственную рубашку. — Большая, — твёрдо сказал Август. — Тебе нужно умыться. Холодной водой. Прямо сейчас. Он взял Вилле под локоть и повёл в ванную. Тот шёл покорно, без возмущений, пить ему резонно и естественно расхотелось, да и за время, пока он ездил на рынок его тоже подотпустило. Август включил воду, намочил полотенце и без церемоний протёр ему лицо, шею, за ушами. Вилле поморщился от холода, но не сопротивлялся. — Дыши глубже, — командовал Август, стоя рядом и следя, чтобы тот не пошатнулся и не упал. — И выпей воды. Много. Винсент же закрыл за собой стеклянную дверь, убедился, что его не слышно, и набрал номер Симона. — Эй, золотце, — сказал он, когда на том конце взяли трубку. — Ты где? Когда назад? — Часа через два, два с половиной где-то, — ответил Симон. — А что, соскучился? — Да уж, — Винсент ухмыльнулся. — Без твоих криков и танцев тут как-то пусто. — Станет веселее, если купишь мне Boquerones en vinagre. — Какое вин-что-то? — Анчоусы маринованные, загугли, я за рулем просто. — Ладно, не задерживайся. Целую в жопку. Он положил трубку, довольно предвкушая реакцию Симона. План был в действии. — Ну что, — начал Винсент, вернувшись, но, увидев Августа, говорящего ему взглядом «молчи», тут же перестроился. — Сигареты не кончились, оказалось, я у себя заботливый. И... Симон звонил. Спрашивал, не видел ли кто его зарядку, размышляет, у бабули оставил или тут все же. Август тут же подхватил: — И что ты сказал? — А я сказал, что нет. Вернется, кстати, часа через два, просил маринованных в уксусе анчоусы с чесноком... Или два с половиной. Так, для справки. Ничего особенного. Они оба смотрели на Вилле, стараясь не выдать своего ожидания. Эффект был мгновенным. Для Вильгельма информация, выданная Винсентом, сработала как удар адреналина. Туман тоски и алкоголя в его голове мгновенно прорезала единственная ясная мысль: «Симон вернется. Через два часа. Он не должен видеть меня таким». — Холодный душ, — выдавил он, срываясь со стула и пошатываясь. — Сейчас.