Relovution

Картина, открывшаяся Августу, могла бы послужить иллюстрацией к слову «апокалипсис», но в миниатюре и с кулинарным уклоном. Словно ураган прошелся по ранее стерильной кухне. По столу и полу растекалась мучная лавина, усеянная осколками яичной скорлупы, словно странными панцирями доисторических насекомых. В центре этого бедствия, с ножом в одной руке и подгоревшей сковородой в другой, стоял Винсент. Его лицо было перемазано мукой, на лбу застыла капля пота, а в воздух вырывались отборные, творчески переработанные ругательства на шведском и ломаном испанском. «...и чтобы тесто твое, тысяча чертей, прилипало к рукам! Да я тебя, противная... э-э-э... масса!» Август замер в дверном проеме, его аристократичные ноздри расширились от возмущения. В глазах читался ужас, смешанный с холодным, безмолвным осуждением. Казалось, сама кровь Бернадоттов в его жилах взывала к порядку и гармонии, попранным этим кухонным вандалом. Он стоял недвижимо несколько секунд, наблюдая, как Винсент пытается отскрести от сковороды нечто черное и дымящееся. Затем последовал тяжелый, многострадальный вздох, в котором уместилось все отчаяние мира. Не говоря ни слова, Август подошел к раковине, снял дорогие часы, аккуратно положил их на сухую полку и, с невозмутимым видом хирурга, готовящегося к сложнейшей операции, закатал рукава своей белоснежной рубашки. — Отойди, — его голос прозвучал ровно, но с такой ледяной интонацией, что Винсент вздрогнул и чуть не выронил сковороду. — Ты превращаешь еду в биологическое оружие массового поражения. Винсент, оправдываясь, размазал муку по щеке. — Ага, а ты сейчас покажешь мне высшую кухню по-аристократически? — он фыркнул. — С золотыми блестками и лебедями из сахара? — Просто помолчи, — Август мягко, но недвусмысленно отодвинул его в сторону, отбирая нож и сковороду. — И смотри. Если, конечно, способен помолчать хотя бы пару минут. Он принялся за работу. И это было завораживающе. Движения его были выверенными, экономичными и невероятно эффективными. Там, где Винсент метался и размахивал руками, Август делал одно точное движение. Он очистил и нарезал овощи ровными, идеальными кубиками, будто отмеряя их линейкой, разбил яйца в миску одной рукой, не уронив ни крошки скорлупы. Его руки, сильные, с длинными и утонченными пальцами, двигались с уверенностью мастера. Винсент, притихший, наблюдал за ним, опершись о столешницу. Он смотрел не на процесс, а на самого Августа. На то, как сходятся его брови в сосредоточенной складке, как напрягается мышца на его скуле, как ловко и красиво поворачивается его кисть. Он любовался, Август был чертовски привлекательным. — Эй, а это... сюрприз? — наконец выдавил он, нарушая тишину. — Тогда нам готовил Симон, а ты прикинулся шлангом. «Ах, я не умею, ах, я только мешать могу». Август, не отрываясь от разделочной доски, ответил с легкой усмешкой: — Так проще. Когда тебе с детства внушают, что ты должен быть лучшим во всем, ты учишься и этому. Просто предпочитаю не делать это своей публичной практикой. В этот момент ему понадобилась соль. Винсент, словно поймавший невербальную команду, тут же потянулся к полке, взял солонку и передал ему. Их пальцы встретились — горячие, липкие от муки Винсента и прохладные, чистые Августа. Никто не отдернул руку. Мгновение длилось дольше, чем было необходимо. Воздух на кухне снова сгустился, но теперь не от гари и хаоса, а от чего-то теплого и трепещущего. И тогда Винсент не выдержал. Все его напускное балагурство испарилось. Он шагнул вперед и горячо, почти с отчаянием, обнял Августа сзади, прижавшись щекой к его спине. — Спасибо, — прошептал он благодарно и тепло. — Что не дал умереть с голода. И что... что ты вообще есть. Август замер на секунду, его руки остановились над сковородой. Затем он расслабился под этим объятием, позволив Винсенту держать себя. Это длилось несколько секунд, прежде чем Винсент, ободренный его молчаливым согласием, начал неистово лезть целовать его в шею, в щеку, в плечо, бормоча что-то неразборчивое и бесконечно благодарное. — Клинтског, прекрати, — пробормотал Август, но в его голосе не было ни капли прежней суровости, только усталая, почти счастливая покорность. — Я жарю лук. Он пригорит. — Пусть горит, — Винсент вцепился в него еще крепче. — Ты вкуснее. Комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый лишь легким сиянием ночника и ровным дыханием Симона. Он лежал на боку, лицом к центру кровати, одна рука под щекой, другая вытянута вперед, как будто и во сне искала Вилле. Это было удивительно — Симон, ночная сова, чья энергия обычно затухала лишь под утро, отключился до девяти вечера, сраженный эмоциональной бурей дня и последовавшим за ней облегчением. Вильгельм сидел на краю кровати, наблюдая за ним с таким трепетом, будто перед ним находилось самое хрупкое и ценное сокровище на свете. Он не мог просто уйти. Его пальцы, движимые безмолвным инстинктом заботы, сами потянулись к спящему. Вилле осторожно, чтобы не разбудить, поправил сбившуюся подушку, освободив прядь темных кудряшек, прилипших ко лбу Симона. Затем его взгляд упал на подол футболки, задравшийся и открывший полоску кожи на животе и Вилле мягко потянул ткань вниз. Наконец, он взял край одеяла и нежно, тщательно «подзабил» его со всех сторон, создав вокруг Симона своеобразное мягкое гнездо, кокон безопасности. Только убедившись, что тому тепло, удобно и ничто не мешает его сну, Вилле наклонился и едва слышно поцеловал его в висок, позволив себе эту крохотную нежность, от чего Симон очаровательно понежился. Вильгельм вышел из комнаты, притворив дверь без единого щелчка, и оказался в тихом коридоре. И почти сразу же столкнулся с Августом. Тот выглядел... помятым и слегка неряшливым. Его черные кудри были слегка растрепаны, на дорогой льняной рубашке виднелось несколько подозрительных мучных пятен, а в уголках его губ играла тень усталой, но глубоко довольной улыбки. От него пахло не духами, а чесноком, травами и чем-то домашним, съедобным. — А ты чего один? — тихо спросил Август, останавливаясь. Его голос был хрипловатым от долгого молчания и, возможно, от сдерживаемого смеха. — Где наша общая... гм... любимая поп-звезда? Неужто сбежал с труппой бэк-танцоров? Вилле не смог сдержать улыбки. Он кивнул в сторону двери своей комнаты. — Спит. Вырубился почти мгновенно. День был... насыщенным. На лице Августа мелькнуло что-то похожее на понимание. Не то, чтобы сочувствие — это было не в его стиле, — но некое признание того, что и их общая «поп-звезда» имеет предел прочности. — Понятно, — Август потянулся, и его лицо на мгновение исказила гримаса легкой боли. Он провел рукой по пояснице. — Черт, спина... Напряг ее, видимо, пока этого идиота от кухонной катастрофы спасал... — Он помолчал, глядя куда-то в сторону кухни, где, судя по доносившемуся приглушенному радио, резвился Винсент. — Пойдем ко мне. Просто полежу. Поболтаем. Если, конечно, твое королевское величество не против составить компанию калеке. В его тоне не было прежней язвительности. Это было скорее приглашение разделить тишину и усталость прошедшего дня. Возможность побыть просто кузенами, без зрителей и без необходимости играть роли. — Конечно, пойдем, — просто сказал он. — Только если твой личный ураган не устроит там новую катастрофу. — Он занят, — Август фыркнул, поворачиваясь и направляясь к своей двери. — Я его накормил. Теперь он, как удав, будет переваривать и сидеть смирно. По крайней мере, минут на двадцать. Они вошли в комнату Августа. Здесь тоже царил относительный порядок, если не считать брошенной на стуле куртки Винсента и пары его носков под столом. Август, сдержав легкий стон, опустился на кровать на спину, закинув руки за голову. Он закрыл глаза, и его лицо, наконец, полностью расслабилось, выдав ту самую усталость, которую он так тщательно скрывал. Вильгельм неосознанно протянул руку и начал медленно, ритмично гладить его по растрепавшимся черным кудрям. Это было спонтанное, братское движение, полное тихой симпатии и понимания. Август сначала вздрогнул, как от удара током. Его глаза тут же открылись, и в них вспыхнула знакомая молниеносная искра возмущения. — Вильгельм, — его голос прозвучал притворно-грозно, — ты в своем уме? Ты что, принимаешь меня за одного из тех своих корги, которых ты так любишь гладить? — Успокаивающий эффект тот же… — Вилле усмехнулся, но не убирал руку. — Только ты меньше линяешь. — Невероятно, — проворчал Август, но его веки снова начали тяжелеть. Он не отстранился. Напротив, его голова чуть заметно прижалась к ладони Вилле, ищущей опоры. Так они лежали минуту-другую, пока Вилле, решив, что Август засыпает, не попытался осторожно убрать руку. Это была ошибка. — А-а-а, нет, нет, нет, — Август тут же приоткрыл один глаз, и в его взгляде засверкала опасная, но теплая насмешка. Он даже приподнял голову с подушки. — Ты что это, твое высочество? Насладился мною и бросил? Завел и оставил? Вот же бессердечный тип. Использовал мою усталость в своих гнусных целях. Продолжай. Я приказываю. — Деспот, — Вилле рассмеялся и снова погрузил пальцы в его шевелюру. — А ты лишь сейчас это понял? — Август с удовлетворением закрыл глаза, снова укладываясь поудобнее. Тишина снова стала комфортной, но Вилле чувствовал, как тревога, отогнанная на время, снова подползает к краям сознания. — Август? — тихо позвал он. — М-м-м? — Там... с фото... это еще не все... — Вилле помолчал, собираясь с мыслями. — Есть и видео. Короткое, секунды три. Мы смеемся, и я... я его целую в висок. Август не открыл глаз, но его лицо стало сосредоточенным. — И? Неужто кто-то рассмотрел на нем прыщ, недостойный царственных уст? — Нет, — Вилле вздохнул. — Но шума прибавилось. Зато тебе лучше… — Он сделал паузу для драматизма. — Что до этого ты стоял с Сарой... Шум вокруг этого момента моментально утих. До нее... никому нет дела. Они это даже не обсуждают, просто... стебутся немного и забыли. На лице Августа промелькнула тень чего-то сложного — не злорадства, а скорее горького понимания. Он открыл глаза и уставился в потолок. — Знаешь, — сказал он тихо и очень четко, — я не хочу с ней вообще нигде светиться. И дело не в ударе по имиджу. Хотя и в нем тоже. Просто... как факт. Я не хочу, чтобы ее имя и мое были в одном предложении. Я не хочу с ней пересекаться. Ни в жизни, ни в прессе. Нигде. Он перевернулся на бок, чтобы посмотреть на Вилле, и его взгляд стал решительным. — Потому что у меня сейчас другой человек в фаворе. И он... — губы Августа дрогнули в сдержанной улыбке, — я уже сегодня послал к черту свою мать по телефону. Может, мне сразу к Винсенту переезжать? Мать узнает — она меня даже из той мизерной доли наследства, что осталась, выпишет. Официально. С гербовой печатью. Вилле фыркнул, но смех его был нервным. Он снова запустил пальцы в его волосы, чтобы успокоить и себя, и Августа. — Не преувеличивай. С твоей матерью еще можно договориться. — Договориться? — Август поднял бровь. — С женщиной, которая считает, что я должен жениться на богатой наследнице ради спасения фамильного гнезда? Она скорее сама выйдет замуж за этого Винсента или его отца… Ведь денег всегда больше, чем с ними проблем. Он заметил, как напряглось лицо Вилле при упоминании семьи. — Эй, ну ладно тебе, что все обо мне… — смягчив тон, сказал Август. — У тебя-то чего бояться? Кристина... Она хоть и железная леди, но адекватная хотя бы. Поворчит, настучит по голове тебе протоколом, но примет все же. Лучше уж гей, — Вилле проворчал, что он не гей, а бисексуал, вероятнее всего. — чем влюбившийся в проститутку и каждую неделю в разную. В конце концов, она же видела Эрика в самых дурацких ситуациях, и ничего, и он живой, и она здравствует. Эрик же... Большой брат тебя никогда не осудит. А Людвиг... — он усмехнулся, — твой отец, я уверен, узнает о твоей личной жизни только в двух случаях: если вы с Симоном будете так громко ебаться, что портрет Густава Вазы свалится со стены в тронном зале. Или если ему об этом официально доложат в рамках ежедневного брифинга, и то, подумает, брешут. В ином случае — вряд ли. Вилле слушал его, и его дыхание понемногу выравнивалось. В словах Августа была жестокая, но успокаивающая правда. — И вообще, — Август продолжил, глядя в потолок, — если ты так переживаешь, то не сильно-то и видно, что это именно Симон. Кто его вообще знает?...  — После того, как он выиграл суд… Много кто… — Я имею ввиду на видео. Кто его знает? — он повернул голову и посмотрел на Вилле с легкой ухмылкой. — У него внешность-то типичная для здешних. Этот довод, циничный, но практичный, наконец заставил Вилле расслабиться. Он глубоко вздохнул. — Я не стыжусь его, понимаешь, чтобы бояться раскрытия... — тихо, но очень твердо сказал Вилле. — Ни капли. Я... я счастлив с ним. Очень. Но я хотел бы... я хотел бы сам сказать им. Маме, отцу, Эрику. Не чтобы они узнали из какой-то желтой газеты, как о сенсации. А чтобы я мог посмотреть им в глаза и объяснить... что он для меня значит. Он замолчал, и в его голосе послышалась та самая, тщательно скрываемая неуверенность. — Но пока... пока сил не хватает. Боюсь. В этих двух словах призналась вся тяжесть его положения — бремя короны, ожиданий и страх разрушить хрупкий семейный мир. Август смотрел на него, и на его лице не было ни насмешки, ни снисхождения. Было лишь понимание. — Никто не торопит, — тихо сказал он. — У тебя есть еще время. А пока... — он снова закрыл глаза, с наслаждением погружаясь в поглаживания Вилле. — пока просто гладь меня по голове. Все образумится. У нас обоих.  Дверь в номер открылась, и на пороге возник Винсент. Его взгляд перескакивал с Вильгельма, сидящего в кресле, на Августа, растянувшегося на кровати, и его лицо озарилось самой бесстыжей ухмылкой. — Ну что, у нас тут сход монаршьих особ? — провозгласил он, разводя руками. — И я что-то пропустил? Где повестка дня? Где протокол? Или вы уже все мировые проблемы решили и дошли до обсуждения моих недостатков? — Мы просто болтали, не волнуйся, — Вилле мягко улыбнулся, поднимаясь с кресла. — А мне как раз пора. Симон спит уже. Винсент тут же переменился в лице. Его насмешливый тон сменился на искренне озабоченный. — Серьезно? Так рано? — он присвистнул. — Беда-то какая... Бедный парень, совсем вымотался... — Он посмотрел на Вилле с внезапной серьезностью. — Смотри там, поправь ему подушку и подоткни одеяло!  Вилле кивнул, тронутый этой неподдельной заботой. — Обязательно. Спокойной ночи, вам. После его ухода в комнате на секунду воцарилась тишина. Август с легким стоном приподнялся на локте. — Мне нужно проветриться. Пойду покурить. — О, отлично! Я с тобой! — Винсент тут же оживился, словно щенок, услышавший слово «гулять». Август посмотрел на него с тем особым выражением, в котором смешивались нежность, раздражение и полное бессилие. Он поднял руку, останавливая его на полпути. — Нет. — Его голос прозвучал не как отказ, а как констатация непреложного закона природы. — Ты останешься здесь. И займешься делом. — Каким еще делом? — возмутился Винсент. Август окинул взглядом комнату, его взгляд упал на идеально сложенные стопки его собственных футболок в шкафу. — Переложи все мои футболки из стопки «спорные» в стопку «бесспорные». А носки... — он сделал театральную паузу, — рассортируй по степени потертости. На десять минут как раз хватит. — Ты... ты сейчас серьезно? — Винсент застыл с открытым ртом, пытаясь понять, шутит ли он. — Абсолютно, нечего их раскидывать куда упало, да куда не долетело, — без тени улыбки ответил Август, уже направляясь к двери. Он обернулся на пороге. — И не вздумай совать носки в стопку с футболками. Это будет считаться саботажем. — И, уже выходя, бросил через плечо: — И раз уж тебе так неймется, покури на балконе. С видом на звезды. Будет тебе романтика. С этими словами он вышел, оставив Винсента в полном недоумении посреди комнаты. Август прихватил и мусор по долгу дежурства, чтобы не выкидывать с утра, и вдруг услышал тихий жалобный писк. Звук был таким крошечным, что его почти заглушал шелест листьев. Он замер, насторожившись. Из-под густых кустов жасмина, росших у стены виллы, вышла тощая, грязная кошка, она нервно огляделась и, заметив его, мгновенно юркнула обратно в темноту. А из-за кустов, неуверенно переваливаясь, выкатился крошечный, пушистый комочек шоколадного цвета. Котенок. Он остановился, пошатываясь на своих тонких лапках, и поднял на Августа большие, круглые зеленые глаза, полные немого вопроса и голода. Август замер. Его первым импульсом было развернуться и уйти. Но ноги не слушались. — Иди отсюда, — тихонько, почти беззвучно произнес он, не в силах сдвинуться с места. Котенок, вместо того чтобы испугаться, сделал шаг к нему, жалобно пискнул и потянулся крошечной лапкой, тыкая ею в воздух в его направлении, словно пытаясь дотянуться. Август огляделся. Было поздно, темно, и оставлять этого малыша одного... Он сдавленно выдохнул, смиряясь с неизбежным. Ну, не бросать же этого малыша? Он осторожно, почти с благоговением, наклонился и взял котенка в руки. Тот был легким, как пушинка, и дрожал. Август прижал его к груди, прикрыв ладонью, и быстрыми шагами понес в дом. На кухне, озираясь по сторонам (не дай бог, это увидят, конечно), он осторожно посадил котенка на пол. Тот сидел с удивительным спокойствием и дисциплиной, лишь тихо изредка пища, смотря, чего делает человек, но не делая никаких потугов уйти, его зеленые глазки не отрывались от Августа. Тот же вымыл маленькую мисочку, налил в нее молока из холодильника, немного подогрев а микроволновке. Он поставил ее на пол рядом. Котенок, привлеченный запахом, подошел не сразу, сначала потыкал лапкой, а потом начал аккуратно, почти чинно лакать молоко, не пролив ни капли. Август сел на пол по-турецки рядом и, преодолевая некоторую неловкость, начал гладить его по крошечной, еще не окрепшей спинке. Под его пальцами проступали крошечные ребрышки. Когда молоко было допито, котенок, к его удивлению, тщательно умыл лапки и мордочку, приведя себя в порядок. Затем он подошел к Августу и, острожно, не выпуская коготков, неловко вскарабкался к нему на колено, устроился там и начал перебирать лапками, беззвучно «меся» его дорогие льняные брюки. Именно в этот момент на кухню ворвался Винсент. — Август, я твои носки... — он замер на пороге, его челюсть отвисла. Его взгляд упал на Августа, сидящего на полу в позе лотоса, с котенком на колене. — Что... что это? Его лицо озарилось таким чистым, безудержным умилением, что Август почувствовал легкий приступ стыда. — Это я… — пробормотал он, отводя взгляд. — Да это же ребенок! — Винсент рухнул на колени рядом с ними, его глаза стали размером с блюдца. — Он такой крошечный! Посмотри на него! — он восторженно тыкал пальцем в котенка, не трогая и сильно не шумя, чтобы его не испугать. — Он ко мне не пошел, хотя я его видел, а к тебе пошел! Это знак, Август! Это Судьба! — Судьба, которая мяукает и пахнет молоком, — сухо парировал Август, но не стал сгонять котенка, который у него уютно пригрелся. — Мы его моем! Сейчас же! — Винсент уже вскакивал, полный решимости. — Его нужно отмыть, накормить досыта и... и мы его берем с собой! — Куда «с собой»? В смысле «мы»? — Август поднял на него взгляд. — В Швецию! Я лечу чартером, помнишь? Мне позволено взять животное в салон. Он наш ребенок теперь! — Винсент говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что спорить было бесполезно. — Вот, смотри. — Он ткнул пальцем то в Августа. — Папа. — Ткнул в себя. — И папа. — Ткнул в котенка. — Ребенок. Все логично. Август издал долгий, страдальческий звук, но протестовать не стал. Ибо котенок, словно подтверждая слова Винсента, поднял лапку и легонько, но решительно шлепнул Винсента по руке, когда тот попытался слишком уж навязчиво его потискать. Затем он устроился поудобнее на животе у Августа, свернулся калачиком и замурлыкал, словно моторчик. — Видишь? — торжествующе прошептал Винсент. — Он меня воспитывает!.. А тебя признал за территорию. Все, приехали. Мы родители. Август смотрел на маленькое, теплое существо у себя на животе, которое уже безраздельно владело его коленями и, похоже, жизнью. Он вздохнул и нежно провел пальцем по шерстке между ушами. — Ладно, — сдавленно сказал он. — Но только потому, что он... дисциплинированный. И тебя шлепает. Мне это нравится. Винсент сиял, как новогодняя елка. Он уже не сомневался. Они были папой и папой. И их маленькая, пушистая, шоколадная семья была официально учреждена. Вилле, стараясь не шуметь, замер на пороге, привыкая к полумраку. Его сердце, привыкшее к постоянной, фоновой тревоге, сжалось при виде фигуры на кровати. Симон не спал. Он лежал на спине, его глаза были открыты и смотрели в потолок, полные ночной тоски. Услышав шаги, он медленно, словно сквозь вату, повернул голову. Его движения были тяжелыми, лишенными обычной грации. Он сонно потянулся, закинув руки за голову, и принялся тереть кулачками глаза, словно пытаясь стереть остатки сна, но получалось это плохо — веки будто налились свинцом. — Солнышко? — тихо, почти шепотом, позвал его Вилле, подходя ближе и садясь на край кровати. Его пальцы сами потянулись к его взъерошенным волосам, но он сдержался, дав тому время прийти в себя. — Что случилось? Почему не спишь? В его голосе тут же зазвучала знакомая Симону нота беспокойства. Вилле наклонился, вглядываясь в его лицо в полумраке. — Я тебя разбудил? Когда заходил? Прости, я старался быть тише. Симон отрицательно качнул головой, и на его губах появилась теплая, усталая, но безмерно любящая улыбка. Он поймал его руку и прижал к своей щеке, его кожа была прохладной от простыней. — Нет, дурак, — его голос был хриплым от сна. — Не ты. Просто... кошмар какой-то. Приснилась мне Сара... и ты... и моя мама, Линда... А еще моя бабушка... — Он фыркнул, и в звуке послышалась абсурдность сна. — И она, представляешь, пыталась навести на тебя порчу, чтобы у тебя... член не стоял. Вообще. Никогда. А вокруг какие-то репортеры с камерами бегали. Он снова закрыл глаза, словко отгоняя наваждение. — Проснулся весь в поту. Уже минут пять лежу, хочу встать, дойти до кухни, молока себе погреть... Но не могу… Вилле слушал, и его тревога понемногу таяла, сменяясь нежностью и желанием помочь. Он сжал его руку. — Пошли вместе. Я как раз чаю хочу. Составлю тебе компанию. Симон кивнул, с облегчением позволяя ему принять решение. Вилле помог ему подняться, и они, как два сонных привидения, поплелись по темному коридору на кухню.