Relovution

Кухня, залитая холодным светом луны и уличного фонаря, показалась им уютным убежищем. Они двигались в полной синхронности, будто делали это годами. Вилле поставил чайник, достал заварку. Симон, прислонившись к столешнице, налил молоко в маленькую кастрюльку и включил конфорку. Тишину нарушал лишь нарастающий гул чайника и тихое потрескивание газа. — Ну, и что это у тебя за огонь-бабуля такая? — спросил Вилле, засыпая чайные листья в заварочный чайник. На его лице играла улыбка. — Которая в свои... сколько ей? — Семьдесят три, — сонно подсказал Симон, помешивая молоко. — ...в семьдесят три года наводит порчи на обвал члена во сне принцу? Да еще и с любовником ровесником Винсента? Это же надо так жизнь прожить. Симон рассмеялся, и его смех наконец-то прозвучал по-настоящему, смывая остатки кошмара. — О, это Маргарита... Она — явление. Мужененавистница, как она сама говорит. Ну, за исключением меня. Она меня с рождения обожает. Я к ней пару дней назад ездил, она в трех часах отсюда живет, в деревушке, — он взял подогретое молоко и налил себе в кружку, а Вилле разлил по кружкам чай. — Представь: маленький домик, полный сушеных трав, кристаллов и непонятных кукол. И она — вся в черном, с сигаретой в мундштуке. А рядом — этот... мальчик. Тони. Антонио, точнее. Лет двадцать ему, двадцати трех нет точно. Ходит за ней, как привязанный. Кто вяжет, кто готовит, кто по дому управляется... а она... — Симон сделал драматическую паузу, — она порчи наводит на неверных мужей и читает заговоры на деньги. Она тут местная достопримечательность. К ней со всего побережья ездят. Вилле слушал, раскрыв рот, а затем разразился таким смехом, что ему пришлось поставить кружку, чтобы не расплескать. Он смеялся до слез, держась за столешницу. — Боже... — выдохнул он, вытирая глаза. — Я влюблен в твою бабушку. Я должен с ней познакомиться. Немедленно. Она мой герой. — Она тебя, возможно, приворотным зельем напоит, пока я не вижу, — с серьезным видом предупредил Симон, делая глоток молока. — На всякий случай. Их тихий смех был прерван внезапным криком, донесшимся сверху. Это был голос Винсента. Не испуганный, а скорее возбужденно-возмущенный, и такой громкий, что его было прекрасно слышно даже на первом этаже. Оба замерли, прислушиваясь. — Что это его опять прорвало? — сонно пробормотал Симон, отпивая молоко. Вилле прислушался на секунду, затем пожал плечами, возвращаясь к своему чаю. — Не Август кричит. Значит, все в порядке. А Винсент... черт его знает. Может, Август его на балконе запер — надоел ему. Август на такое способен. — А он... тебя закрывал на балконе? — Симон поднял на него взгляд, его сонные глаза сузились с внезапным интересом. — Меня? Нет. А вот Эрика... — он усмехнулся, отхлебывая чай. — О, это была легенда. Лет мне было, наверное, десять... И он начал рассказывать. Историю о том, как Эрик дразнил его во время важного телефонного разговора их отца, и как юный Август, в приступе ярости, заманил брата на балтон, хлопнул дверью и подпер ее тяжелым садовым креслом. Эрик просидел там два часа, пока его не нашла горничная. Смеху потом было... Они сидели на кухне, допивая свои напитки, и тихий, теплый смех Вилле смешивался с сонным покачиванием головы Симона. Кошмар отступил, растворившись в тепле молока, чая и этого нелепого, уютного рассказа. А с верхнего этажа доносились приглушенные, но оживленные голоса Винсента и спокойные, ровные контраргументы Августа. Казалось, сама ночь обволакивала виллу своим покровом, странным, хаотичным, но бесконечно дорогим всем ее обитателям. Утро на вилле было свежим и прозрачным, воздух пах морем и кофе. На балконе, прислонившись к резной каменной балюстраде, стоял Август. Он был безупречен, как с обложки глянцевого журнала о жизни аристократов. Темные льняные брюки, свежая белая рубашка с расстегнутым воротником, волосы уложены с небрежной, но очевидно стоившей немалых усилий легкостью. От него пахло дорогим мылом, душистым лосьоном после бритья и легким, едва уловимым ароматом сигаретного дыма. В одной руке он держал смартфон, только что завершив деловой разговор, в другой — сигарету. — Да, Киллиан, спасибо еще раз, — его голос звучал ровно и деловито. — Штрафы оплатил, да. Скажи Амале, что мы обязательно как-нибудь... Да, конечно. До связи. Он положил телефон в карман, затянулся и выпустил струйку дыма в утреннее небо, наблюдая, как ее уносит бриз. Его день уже был в полном разгаре: пробежка вдоль берега, ледяной душ, тщательное бритье и решение текущих проблем. Он чувствовал себя собранным и продуктивным. В этот момент дверь на балкон с скрипом открылась, и на пороге появился Симон. Он был полной противоположностью - темные кудри взъерошились во все стороны, словно над ними поработал мини-торнадо, на нем была мятая, некогда серая футболка Вилле и пижамные штаны с рисунком пиццы. Его глаза были полузакрыты, а лицо выражало вселенскую усталость, хотя он только что проснулся. В руке он сжимал вейп. — Мррфф... — это было все, что он смог издать, опускаясь в плетеное кресло рядом с Августом. Август окинул его оценивающим взглядом, от кончиков растрепанных волос до носков с совами, выглядывающих из-под пижамных штанин. Уголок его рта дрогнул. — Боже правый, — произнес он беззлобно. — Похоже, твой будильник скончался, так и не сумев тебя поднять. Или ты провел ночь в рукопашной с призраками? — Угу, — буркнул Симон, тычась пальцем в поисках кнопки на вейпе. — С призраком собственной лени. Я проиграл... — Он нашел кнопку, сделал затяжку и выпустил облако пара со вкусом... Ред Булла. Август поморщился, будто почувствовал не запах, а физическую боль. — Что это за адская смесь? Я думал, Винсент исчерпал лимит дурного вкуса, сбыв эту штуку Вилле. Но «ред булл»? В девять утра? Ты пытаешься завести сердце или окончательно его добить? — Это... кофе для бедных и ленивых. Или для тех, кто еще не открыл глаза до конца. Выбор невелик был: какая-то клубничная жуть или это. Выбрал меньшее из двух зол… — Он снова затянулся. — А ты чего такой бодрый и сияющий? Уже мир спас? Или просто побрился? — И то, и другое, — с легким высокомерием ответил Август, затушив сигарету. — Пробежался, привел себя в порядок, уладил кое-какие формальности с машиной. Штрафы, если тебе интересно, оплачены. В отличие от твоего, мой организм не считает, что день начинается после полудня. — Зато мой организм умеет радоваться мелочам, — парировал Симон, сонно разглядывая его. — Например, тому, что ему не пришлось бежать под горку. Или тому, что он может сидеть здесь, в штанах с пиццей, и никуда не торопиться. Сиеста, — Он закрыл глаза, подставив лицо солнцу. — мое достижение на сегодня - я проснулся. Пока что. Возможно, позже я еще и почищу зубы. Будет просто невероятный день. Август покачал головой, но в его глазах читалось не раздражение, а скорее удивленное любопытство. Как этот человек умудрялся существовать в таком режиме и при этом быть... таким живым? — Ты — ходячий парадокс, Эриксон. И, боюсь, твое влияние уже сказывается на Вильгельме. Он давеча уснул в десять вечера. В десять! Я чуть не вызвал врача, подумал, что он заболел. — Может, ему просто нужно было выспаться, а не составлять планы по захвату мира на следующие пять лет, — проворчал Симон, наконец-то открыв глаза и смотря на Августа с прищуром. — Это полезно. Попробуй как-нибудь. Расслабиться. Похавать в пижаме. Подышать ред буллом. — Я лучше последний штраф оплачу, чем опущусь до этого, — с достоинством заявил Август, но беззлобно. Он снова достал пачку сигарет, но потом, посмотрев на Симона, медлящего с своим вейпом, сунул ее обратно. — Ладно. Признаю, в твоем подходе есть своя... варварская прелесть. Но только не говори Винсенту, что я это сказал. — Наши страшные тайны, — с серьезным видом пообещал Симон, поднимаясь с кресла. — А теперь я пойду... э-э-э... продолжу свой продуктивный день. Возможно, переоденусь в штаны с тако. — Ужасающе, — констатировал Август, но проводил его взглядом, и на его губах все же играла та самая по-настоящему теплая улыбка.  Вилле и Симон отплыли достаточно далеко, чтобы берег превратился в размытую полосу зелени и песка, а вилла стала крошечным кубиком, затерявшимся среди других. Солнце палило, но прохладная вода, пробивавшаяся сквозь тонкую ткань надувного матраса, спасала от зноя. Они лежали на спине, плечом к плечу, их матрас медленно вращался по воле невидимых течений. Мир сузился до размеров этого шаткого плота, до звона в ушах после недавнего купания и до тихого, прерывистого звука, доносившегося из единственного телефона, лежавшего на груди у Вилле. Это был последний процент заряда, агонизирующий под любимым плейлистом Симона. Сейчас из динамика, тихо и с помехами, лилась акустическая гитара и хрупкий вокал – песня «we fall in love in october» от girl in red. Для Вилле это была просто мелодия. Для Симона – саундтрек к целой вселенной чувств, о которой Вилле еще не знал. — Расскажи, — тихо сказал Вилле, не поворачивая головы, его взгляд был устремлен в бездонную синеву неба. — Расскажи мне все. Я хочу... я хочу понять. Какой ты на самом деле. Не тот, кого все видят. Симон лежал с закрытыми глазами, его рука болталась в воде. — А что рассказывать? Обычная история. — Для меня – нет, потому что это твоя история, — возразил Вилле. Его голос был твердым, но не давящим. Это было приглашение. Просьба. Симон вздохнул. И начал. Сначала неохотно, обрывочно. Но чем дальше, тем больше плотины его осторожности рушились под тихим, ненасытным вниманием Вилле. Он говорил о своем детстве в Испании, о переезде, о трудностях с языком, о том, как его дразнили за акцент и кудри. Он рассказал о своей сестре Саре, об их сложных, переплетенных любовью и обидой отношениях. И тогда он дошел до Феликса. — Мой первый... все. Первая драка, первый поцелуй, первая любовь, первое предательство, — он горько усмехнулся. — Мы подрались у школьных раздевалок. Он разбил мне нос за то, что я гей, — Симон провел пальцем по переносице, будто все еще чувствуя старую боль. — А потом... потом он пришел ко мне домой с извинениями и букетом каких-то ободранных одуванчиков. И мы целовались, пока у меня из носа текла кровь ему на рубашку. Это было... пиздец как романтично, если подумать. Идиотизм, конечно. Но так ярко. Так по-настоящему. Он рассказал и о Маркусе. Не только о плохом. Он говорил о том, что сначала было хорошим – о чувстве стабильности, о заботе, о тех мелочах, из которых складывается иллюзия «долго». А потом – о том, как эта забота стала контролем, как его желание танцевать, быть ярким, стало «пошлым», а его открытость – «неуместной». — И теперь я... я как будто всегда готовлюсь к худшему, — признался Симон, и его голос стал тихим-тихим, почти шепотом, заглушаемым плеском воды. — Я знаю, что это глупо. Что если бояться кирпича, то на улицу не выйти. Но я не могу иначе. Я впускаю человека, а в голове уже строю теоремы, потому что не может быть так просто, так понятно. Чтобы... чтобы не было так больно, когда он уйдет. Или разобьет мне лицо. Или назовет шлюхой. Не знаю. Со стороны я, наверное, кажусь уверенным. А внутри... Ну, подсознательно я, видимо, и не готов к хорошему. Что могу нравиться. И все будет спокойно. Без отягчающих «но». Вилле слушал, не перебивал. Он просто лежал и впитывал каждое слово, каждый оттенок боли, иронии, горечи и той дикой, животной силы, что сквозила в этой исповеди. И он понял несколько вещей с кристальной, почти болезненной ясностью. Во-первых, он осознал, насколько безумно ему хорошо с Симоном. Не с тем дерзким, неукротимым парнем с караоке, а вот с этим – уязвимым, уставшим, сломленным и все равно не сдавшимся. Ему было хорошо с любой его ипостасью. И он понял, как жестоко ошибался, думая, что хоть что-то в Симона понимал. Этот человек был не просто «открытым геем» или «талантливым певцом». Он был целой вселенной со своими законами, черными дырами прошлого и сияющими звездами надежд, бесконечно сложным и бесконечно прекрасным. Во-вторых, сквозь гнев и жалость к Маркусу, он с удивлением поймал себя на чувстве... благодарности. Да, этот «козел» был козлом. Но он освободил место. Он оставил после себя раны, но и открыл путь. И этот путь в самое сердце Симона, к его спрятанной, самой ценной части, был теперь открыт. Как никогда. И в-третьих, Вилле смотрел на него и понимал, что ему нравится в Симона абсолютно все. Каждая шрамовая ткань на его душе, каждый парадокс. Его способность любить того, кто разбил ему нос. Его упрямая надежда, пробивающаяся сквозь толщу самозащиты. Его дикая, необузданная искренность, даже когда она ранит. Его философия про новые трусы и старые футболки. Его абсурдная бабушка-ведьма. Все это было частями мозаики по имени Симон. И картина была идеальной. И, слушая его, Вилле с болезненной остротой осознал свою собственную маску. Принц. Наследник. Человек, чья жизнь – это протокол и долг. А под ней – тот же уязвимый, неуверенный мальчик, который боится не оправдать ожиданий, который хочет, чтобы его любили не за титул, а просто так. — У меня есть брат, — тихо начал Вилле, и его голос прозвучал непривычно голо, без привычных защитных интонаций. Он смотрел в небо, но видел прошлое. — Эрик. Идеальный наследник. Красивый осень, умный невероятно, ответственный. Все у него получалось легко и правильно, с первого раза. А я... я всегда был его тенью. Неуклюжей, вечно говорящей не то и не вовремя. Он рассказал Симону историю, которую редко кому доверял. О том, как в одиннадцать лет, на официальном приеме, он так нервничал, что пролил стакан апельсинового сока на белую кружевную скатерть и на платье какой-то важной герцогини. Все замерли в ужасе. А Эрик, которому было четырнадцать, подошел, взял у него из рук стакан, улыбнулся герцогине и сказал: «Простите, это я его нечаянно толкнул. Вильгельм как раз пытался мне помочь его поднять». Он взял вину на себя. — И все заулыбались, — голос Вилле дрогнул. — Потому что это был Эрик. А я стоял и понимал, что никогда не смогу быть таким. Что я всегда буду тем, кого нужно выгораживать. Прикрывать. И с тех пор... с тех пор я просто старался быть тише. Не привлекать внимания, чтобы не подводить, не заставлять его или кого-то еще брать на себя мои ошибки. Я очень боюсь ошибаться. Поэтому многого просто даже и не начинаю делать. Хвалят только за хороший результат, а ждут не хорошего - ждут идеального, лучшего. Будто… у меня нет никакого права на ошибку. Он замолчал. Песня на телефоне давно закончилась, и последний процент заряда угас, оставив их в полной тишине, нарушаемой лишь плеском воды и их собственным дыханием. Симон повернулся на бок, чтобы смотреть на него. Его лицо было серьезным. — А он... Эрик... он тебя за это когда-то?.. — Нет, — быстро ответил Вилле. — Никогда. Он... он всегда был моей самой надежной опорой. Но от этого иногда было еще больнее. Потому что я чувствовал себя обязанным. И не мог этого вернуть. — Ты ему не должен, — тихо, но очень четко сказал Симон. Его рука нашла руку Вилле и крепко сжала ее. — Быть братом – это не про долг. Это про... про стакан сока. Просто быть рядом. И любить, даже если кто-то неуклюжий. Вилле смотрел на него, на это смуглое лицо с темными, проницательными глазами, и чувствовал, как что-то щемящее и теплое разливается у него в груди. В этом простом, бесхитростном понимании было больше мудрости, чем во всех учебниках по этикету, что он изучал. — Знаешь, — прошептал Вилле, переплетая свои пальцы с его пальцами. — Я сейчас здесь, на этом дурацком матрасе... и я никогда в жизни не чувствовал себя более... на своем месте. Симон улыбнулся, и это была не его обычная дерзкая ухмылка, а что-то нежное, глубокое и понимающее. — Да. Потому что здесь некуда плыть. И не нужно никого спасать. Просто... быть. Они так и лежали, держась за руки, пока матрас медленно вращался, уносимый течением. Без телефонов, без берега, без прошлого и будущего.  По возвращению Вильгельм и Симон прошли через шумную кухню, где уже кипела работа, и укрылись в своей комнате. Солнце, ласковое на матрасе, оказалось коварным на берегу. Вильгельм, с его аристократически бледной кожей, щедро украсил плечи и нос алым румянцем. — Дай сюда, — Симон порылся в своем чемодане, который уже прочно обосновался в номере Вилле, и достал тюбик с алоэ вера. — Двинься, солнышко обожженное. Вилле с тихим стоном устроился на кровати на животе, подложив подбородок на сложенные руки. Симон сел рядом, его пальцы, нежные и уверенные, нанесли на обгоревшую кожу прохладный гель. Вилле вздрогнул от прикосновения, но не от боли, а от странного, щемящего облегчения. — М-м-м... — пробормотал он, закрывая глаза. — Это волшебство. — Нет, это алоэ вера, купленное в местном супермаркете за два евро, — парировал Симон, но в его голосе сквозила та самая нежность, которую он так яростно защищал. Его пальцы медленно втирали гель, аккуратно разминая напряженные мышцы плеч. — Надо было тебя мазать кремом. Я видел, ты взял SPF 50. — Забыл, — честно признался Вилле, его голос был приглушен тканью простыни. — Я был... отвлечен. Симон улыбнулся, хотя Вилле не видел его улыбки. Он чувствовал ее в прикосновениях. — Отвлеченный принц — это опасно. Мог и вовсе сгореть дотла. — Стоило того, — прошептал Вилле и повернул голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза вблизи казались бездонными, Вилле нежно взял Симона за руку. — Спасибо. За... за все. Симон замер. В воздухе повисло невысказанное «за то, что позволил мне увидеть тебя настоящего». Вместо ответа Симон наклонился и мягко, почти неслышно поцеловал его в макушку, в самые мягкие темные волосы у виска, вызвав у Вилле умиленную улыбку. — Ничего страшного. Теперь лежи смирно, мой обугленный аристократ. Они вернулись на кухню, когда хаос достиг своего апогея. Леннарт с видом полководца руководил процессом, Фелис идеально нарезала овощи, а Мэдисон пыталась «очистить пространство» от негативной энергии с помощью пучка шалфея, чем вызывала легкий приступ чихания у Винсента. Именно Винсент был эпицентром бури. Он с преувеличенным отчаянием размахивал огромной креветкой. — Но как?! — вопил он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Она же живая! Смотрит на меня своими черными бусинками-глазками и укоряет! Я не могу лишить ее... ее хвостика! Это бесчеловечно! Август, стоя у раковины с безупречно закатанными рукавами и с выражением глубочайшего стоицизма на лице, мыл мидии. — Клинтског, если ты не прекратишь эту мелодраму, я лично лишу тебя не только хвостика. Отдай сюда. — О, мой рыцарь в сияющих доспехах! — Винсент прижал креветку к груди. — Спаси мою невинность от этого жестокого мира! Август тяжело вздохнул, вытер руки и протянул свою. Винсент с комической торжественностью вручил ему креветку. Август взял ее, и за три секунды его умелые пальцы ловко отделили голову и панцирь, оставив идеальное, розовое мясо. Он молча протянул очищенную креветку обратно Винсенту. — Вот. Никакой магии. — Магия есть, — парировал Винсент, принимая креветку. Его глаза блестели озорством. — Я же видел, как ты вчера просил Сару завязать тебе галстук перед ужином. Говорил, что у тебя не получается красиво. А потом, когда она ушла, ты сам себе завязал его идеальным виндзорским узлом за пять секунд. Я все видел. Он подмигнул. На мгновение Август застыл, его маска бесстрастия дала трещину. В его глазах мелькнуло нечто — не гнев, а скорее удивление и... уважение? Он видел в этом не разоблачение, а игру. Ту самую игру, в которую он сам был мастером, но с которой столкнулся впервые с равным противником. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, но самой что ни на есть настоящей улыбке. — Наблюдательность — не самое твое ужасное качество, — сухо заметил Август. — Но если ты будешь и дальше стоять и болтать, наша паэлья превратится в рисовую кашу с непотрошеными обвинениями. Винсент рассмеялся, счастливый и победоносный. Он схватил еще одну креветку и принялся чистить ее с преувеличенным энтузиазмом, нарочито неуклюже, постоянно поглядывая на Августа, который снова отвернулся к раковине, но теперь его спина казалась менее напряженной. Симон, наблюдавший за этой сценой, прислонившись к косяку двери, тихо фыркнул. Вильгельм, стоявший рядом, наклонился к его уху. — Что? — прошептал он. — Да так, — так же тихо ответил Симон, глядя на Винсента и Августа. — Просто наблюдаю, как два идиота находят свой собственный язык. Это почти красиво. — Почти? — улыбнулся Вилле. — Ну, один из них все-таки мой лучший друг, а второй — твой кузен. Полная катастрофа. Но... милая. Они пошли помогать, но их помощь свелась к тому, что Симон, смеясь, поправлял Вилле руку, когда тот пытался размешать рис в гигантской сковороде, а Вилле, краснея, делал вид, что у него все равно не получается, только чтобы еще раз почувствовать прикосновение его пальцев. В этот момент на кухню влетел маленький пушистый комочек — спасенный котенок, которого Винсент гордо назвал Педро. Он, подражая большому хищнику, набросился на брошенный на пол хвостик от креветки и начал с ним яростно сражаться. Кухонная суматоха достигла своего апогея, когда Леннарт, сдвинув брови, указал лопаткой для паэльи на пушистый комок, мило трогающий край его брюк. — Позвольте поинтересоваться, — его голос, привыкший к тишине дипломатических приемов, прорезал гамор. — откуда на моей вилле, в эпицентре гастрономического безумия, взялось это... четвероногое существо?