Relovution

Все замерли. Педро, почувствовав себя в центре внимания, уселся, обернул хвост вокруг лапок и издал вопросительное «мяу». Винсент, не моргнув глазом, шагнул вперед, подхватил котенка и воздел его над головой, как трофей. — О великий Леннарт! Позволь представить! Это — наш с Августом ребенок! Плод нашей пламенной страсти под испанской луной! Мы нашли его в кустах, грязного и голодного, и наши сердца растопились! — он прижал Педро к своей груди с такой драматической пафосностью, что котенок удивленно запищал. Словно гром среди ясного неба. Воздух на кухне сгустился до состояния желе. Фелис замерла с ножом в руке, ее глаза стали круглыми. Мэдисон поперхнулась своим шалфеем. Симон, пытавшийся попробовать соус, чуть не уронил ложку, едва удержав ее в руках. Вильгельм просто застыл с открытым ртом. Со стороны Августа последовала реакция, которую можно было описать только как мгновенную внутреннюю ядерную зиму. Все краски сбежали с его лица, оставив мертвенную бледность. Его пальцы, только что так ловко чистившие креветки, сжались в белые, костяные кулаки. По его напряженной спине можно было бы изучать анатомию мускулатуры. Он медленно, как механизм, повернул голову в сторону Винсента. В его голубовато-зеленых глазах бушевала такая буря из ярости, паники и абсолютного, животного ужаса, что, казалось, воздух вокруг него затрещал от статического электричества. «Убить. Сейчас же его убить. Задушить голыми руками. Выбросить с балкона. Сжечь. Сжечь дотла, чтоб не нашли никогда», — пронеслось в его голове со скоростью света. Он никогда, НИКОГДА не предполагал, что их тайна, их хрупкое, только что родившееся что-то, будет обнародовано таким образом — идиотским, клоунским, на потеху всей этой... кухонной рати! Вчерашняя случайность, когда Леннарт застал их в коридоре — Август прижал Винсента к стене и целовал его с такой нежностью, что сам себе удивлялся, — казалась ему досадной, но поправимой оплошностью. Леннарт был джентльменом, он сделал вид, что не заметил, и прошел мимо. Но это... это был публичный позор. — Винсент... — его голос прозвучал тихо, хрипло и так опасно, что даже Педро насторожил уши. — Заткнись. Сию же секунду. Но Леннарт, к всеобщему удивлению, не взорвался. Он не потребовал немедленного выдворения грешников с виллы. Вместо этого он медленно опустил лопатку, его суровые черты лица смягчились едва заметной улыбкой. Он внимательно посмотрел на Винсента, держащего котенка, потом на Августа, который выглядел так, будто готов был или провалиться сквозь землю, или устроить бойню. — Плод страсти, говорите? — Леннарт поднял одну седую бровь. — Надо же. А я, по наивности, полагал, что для подобного требуются несколько иные... биологические процессы. Видимо, наука шагнула дальше, чем я думал. Винсент, не смущаясь, парировал: — Любовь творит чудеса, хозяин! Она способна и горы свернуть, и котенка в подоле принести! Леннарт покачал головой, но в его глазах читалось не осуждение, а странная, отцовская снисходительность. — Что ж, поздравляю с... прибавлением. Только имейте в виду, ответственность за воспитание и поведение вашего... «чада» лежит на вас. Если он порвет хоть одну из моих антикварных скатертей, стоимость возместите из своего кармана. Или отработаете. Мытьем посуды до скончания веков. Напряжение спало так же быстро, как и возникло. Фелис выдохнула, Мэдисон улыбнулась, Симон тихо хихикнул. Но Август все еще стоял, как вкопанный, его тело было натянуто, как тетива. Винсент, наконец, почувствовал ледяную волну, исходящую от него. Его шутовская улыбка сменилась на мгновение искренним беспокойством. Он осторожно подошел к Августу, все еще держа Педро. — Эй, — тихо сказал он, так, чтобы слышал только он. — Орнес. Дыши. Все нормально. Смотри, он же не вызвал гвардию. Август не отвечал. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его взгляд был пустым и потерянным. Винсент почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Винсент понял, что перестарался. Он всегда так, поэтому единственное, что мог он беззащитно сделать - протянуть котенка. — Держи. Он тебя… успокоит, и он молчит. Август машинально принял пушистый комочек. Теплое, беззащитное существо устроилось у него на ладони, уперлось крошечной головой в его большую руку и замурлыкало. Это мурлыкание, тихое и доверчивое, казалось, достигло какой-то потаенной струны в его душе. Он медленно, очень медленно поднял руку и одним пальцем провел по спинке котенка. Педро ответил ему, тычась мордочкой в его палец. Винсент наблюдал за этим, и его сердце сжалось уже по-другому — от нежности. Он видел, как каменная маска Августа трескается, как ярость и страх в его глазах сменяются на что-то хрупкое и умиротворенное. — Прости, — прошептал Винсент, больше не шутя. — Я... Я всегда захожу слишком далеко. И я… не понимаю, как это получается всегда… Август поднял на него взгляд. Глаза его были по-прежнему полны бури, но теперь это была буря другого рода — смесь упрека, облегчения и той самой нежности, которую он так боялся показывать. — Ты... невозможный идиот, Клинтског, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли злобы. Была лишь усталая, ласковая констатация факта. — Знаю, — виновато улыбнулся Винсент, чувствуя, как камень падает с его души. — Но я твой идиот. Твой же… да? Август вымученно кивнул, и позволил себя приобнять. В этот момент Леннарт, решивший положить конец семейной драме, снова взял слово. — Поскольку «родители» явно заняты выяснением отношений, а кухня — не место для яслей, предлагаю передать... э-э-э... младенца на попечение кому-то более ответственному, — Его взгляд упал на Вильгельма, который все это время наблюдал за происходящим с мягкой, понимающей улыбкой. — Вильгельм. Вы, кажется, пострадали от солнца и нуждаетесь в спокойном занятии. Будьте так добры, займитесь нашим пушистым гостем. Будьте его... крестным, если угодно. Вилле просиял. Он обожал все мягкое и мяукающее, а возможность позаботиться о ком-то маленьком и беззащитном казалась ему идеальным лекарством от всех тревог. — С огромным удовольствием! — он тут же подошел к Августу и почти с благоговением принял из его рук Педро. Котенок, почувствовав новое, надежное убежище, тут же устроился на его плече, уткнувшись в шею. Вилле нежно погладил его, и его карие глаза сияли от счастья.  Симон, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как по его щекам разливается теплая волна. Он видел, как Вилле, этот неуверенный в себе принц, расцветает, держа на руках котенка. Симон подошел к Вилле и положил руку ему на спину. — Смотри, не разбалуюй. А то потом с ним никто не справится. Вилле кивнул, все еще сияя, и понес Педро, одаривая всех счастливой улыбкой. Кухня постепенно вернулась к своему ритму, но атмосфера в ней изменилась. Стала теплее, проще, домашнее.  Вечер на вилле после ужина был тихим, но натянутым, как струна. Воздух был густым от невысказанных обид и горьких послевкусий. Компания распалась: Винсент и Август ушли курить на террасу, их тихий разговор изредка прерывался сдержанным смехом, что, казалось, еще сильнее ранило Сару. Вильгельм и Симон сидели в шезлонгах у бассейна, их пальцы были сплетены, а плечи соприкасались в безмолвной поддержке. Именно в этот момент Сара, чье молчание за столом было оглушительным, решила атаковать. Она подошла к группе у бассейна, ее глаза блестели от непролитых слез и выпитого вина. — Как мило, — ее голос прозвучал неестественно высоко и слащаво. — Все разбились по уютным парочкам. Даже те, кто еще вчера делал вид, что принадлежит к нормальным людям. Август, стоявший спиной к ней, замер, а после медленно выдохнул дым и повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия. — Сара, — произнес он без интонации. — Не стоит. — Не стоит чего? — она фальшиво улыбнулась. — Говорить правду? А что, твой новый... друг не оценит? Или ты боишься, что он узнает, каким подонком ты можешь быть? Винсент нахмурился, делая шаг вперед, но Август едва заметным жестом остановил его. В его голове пронеслось: «Прости, Симон. Я знаю, она твоя сестра. Но я не могу...» — Ты переходишь границы, — голос Августа был тихим и опасным, как шипение змеи. — Уйди. Пока я говорю это вежливо. Но Сара, пьяная от обиды и чувства унижения, не слышала предупреждения. Она видела лишь его холодность и то, как Винсент стоял рядом с ним — его опора, его защита. — О, я вижу, он тебя уже дрессирует? — она язвительно рассмеялась, указывая подбородком на Винсента. — Красиво вышел из положения, да? Нашел того, кто будет платить за тебя? Ведь твоя-то семья, как я слышала, на мели! Это была последняя капля. Глаза Августа вспыхнули зеленым огнем. Все его сдержанность, все дипломатические манеры испарились, сожженные белой, чистой яростью. — Заткнись, — его голос грянул, как удар хлыста, заставив Сару вздрогнуть. — Заткнись и убирайся к черту отсюда. Симон, услышав тон Августа, мгновенно поднялся с шезлонга. Его лицо стало жестким. Он знал эту грань, и Сара только что переступила ее. Он видел, как дрожат руки Августа, и понимал, чем это может обернуться. Но Сара, ослепленная болью, не отступала. — Что? Будешь меня запугивать? Или твой щенок будет за тебя драться? Он же, я слышала, уже отметился! В тот же миг Симон рванулся вперед, но Август был быстрее. Он не ударил ее -  никогда не поднял бы руку на женщину. Но его движение было стремительным и пугающе точным. Он оказался перед ней, его руки с силой впились в косяк двери по бокам от ее головы, заточив ее в пространстве между своим телом и деревянной преградой. Август наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице — горячее и яростное. — Слушай меня внимательно, — его голос был низким, гортанным шепотом, полным такой ненависти и презрения, что по спине Сары пробежали мурашки. — Я не буду тебе угрожать. Это ниже моего достоинства. Но если ты произнесешь еще хоть одно слово в его адрес или в мой, я тебя уничтожу. Он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждый слог. — У меня богатая фантазия, Сара, чтобы сделать с твоей жизнью все, что захочу. Ты так хочешь быть рядом с аристократами? Хочешь прикоснуться к нашему миру? Я могу устроить так, что ты будешь в нем вечно. В качестве дорогой, но безмолвной мебели в доме какого-нибудь старого, развратного герцога, которому нравятся наивные девочки с комплексом жертвы. Ты поняла меня? Сара замерла, ее глаза расширились от чистого, животного ужаса. Она увидела в его взгляде не просто гнев, а холодную, расчетливую жестокость, и поняла, что это не пустые слова. — Август, хватит! — Симон рявкнул, с силой отталкивая его от сестры. Он встал между ними, его грудь вздымалась от гнева. — Тронь ее — и я тебе все кости переломаю, кольцо твое королевское не спасет! Винсент, не медля ни секунды, вцепился в Августа и потащил его назад, обхватив сзади, почти как в тот день на пляже. — Орнес, успокойся! Все, конец, она поняла! — он говорил резко, но в его голосе слышалась паника. Он видел, как Август трясется от невыплеснутой ярости. Вилле в это время подхватил Симона, обняв его сзади и мягко, но настойчиво оттягивая в сторону. — Симон, все, все, он ее не тронул. Успокойся, солнышко. Все хорошо. Сара, освободившись, отшатнулась, обхватив себя за плечи. Она бросила на брата взгляд, полкий немой мольбы, но Симон смотрел на нее с таким холодным разочарованием, что ей стало еще хуже. Сара развернулась и побежала в дом. Спустя час Симон, все еще кипящий, решил выйти и прокатиться на скутере до ближайшего магазина. Ему нужны были матча, пиво для парней и просто глоток воздуха, свободного от этой токсичной атмосферы. — Ты вернешься? — тихо спросил Вильгельм, провожая его до двери. Симон кивнул, и Вилле, наклонившись, нежно поцеловал его в губы. — Я буду ждать. Симон вышел в теплую ночь, сел на скутер и уже заводил мотор, когда из тени вышла Сара. — Симон, подожди. Мы должны поговорить. Он даже не взглянул на нее, притворяясь, что проверяет зеркало заднего вида. — Нет, Сара. Не должны. — Но он... он угрожал мне! Ты слышал?! — Я слышал, с чего все началось, — его голос был плоским и усталым. — Я слышал слово «шлюха» в свой адрес. Ты думаешь, после этого я хочу с тобой разговаривать? — Я была не права! Я... я просто хотела... — Знаешь, что? — он резко повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела у Августа, только направленный на нее. — Я знаю, что ты моя сестра. И я знаю, что однажды я это проглочу и прощу. Потому что я всегда всех прощаю. Но не сейчас. Он ткнул пальцем в ее сторону. — Сейчас я смотрю на тебя и вижу не наивную дуру. Я вижу эгоистку, которая, когда ей больно, готова ранить всех вокруг. И мне это отвратительно. Ты перешла черту. И пока я не остыну, у меня для тебя нет ни слов, ни сочувствия. Он завел скутер, и рев мотора заглушил ее следующий сдавленный возглас. — Иди поплачь кому-нибудь другому, Сара. Мне сейчас не до тебя. И он рванул с места, оставив ее одну в темноте, с глазами, полными новых, горьких слез, на которые, как она теперь понимала, действительно некому было обратить внимание. Сара, задыхаясь от рыданий, почти бежала по темным коридорам виллы. Слезы заливали лицо, делая мир размытым и нереальным. Единственным светлым пятном в этом хаосе была щель под дверью комнаты Фелис. Она, не раздумывая, постучала, сжавшись в комок от стыда и отчаяния. Дверь открылась. Фелис стояла на пороге в шелковом халате цвета слоновой кости, ее лицо было очищено от макияжа, и она выглядела моложе и уязвимее. В руках она держала книгу по истории искусств. — Сара? — ее голос прозвучал скорее с удивлением, чем с радушием. — Он... они все... — Сара не смогла выговорить ничего внятного и просто расплакалась еще сильнее, закрыв лицо руками. Фелис тяжело вздохнула. Она отступила, пропуская Сару внутрь. — Войди. Но предупреждаю, я не в настроении для слезливых драм. Комната Фелис была такой же идеальной, как и она сама: ничего лишнего, каждая вещь на своем месте. Сара опустилась на край кровати, ее плечи тряслись. — Август... он так ужасно со мной обошелся! — выдохнула она, пытаясь найти сочувствие. — Он прижал меня к стене, угрожал! Говорил, что уничтожит меня, что сделает из меня... мебель! Фелис не подошла обнять ее. Она закрыла дверь, медленно вернулась к своему креслу и села, сложив руки на коленях. Ее взгляд был не осуждающим, но и не мягким. Он был аналитическим. — Расскажи мне все, — сказала она спокойно. — С самого начала. Что ты ему сказала? — Я... я просто хотела... он же использовал меня! А теперь он с этим... с этим Винсентом! И я сказала, что он подонок, и что Винсент его дрессирует, и что его семья на мели! — слова вырывались пулеметной очередью, перемешанные с рыданиями. Фелис слушала, не перебивая. Когда Сара закончила, в комнате повисла тяжелая пауза. — И ты считаешь, что твои слова были справедливыми? — наконец произнесла Фелис. Ее голос был ровным, как лезвие. — Он заслужил! — вспылила Сара. — Он играл моими чувствами! — Сара, — Фелис откинулась на спинку кресла, и в ее глазах читалась усталая мудрость. — Давай разберем по полочкам. Ты сама бросилась в эти отношения, как мотылек на огонь, видя в нем только титул и красивую обертку. Ты думала, принц из сказки? Реальность аристократии — это сделки, расчет и холодный прагматизм. Август — продукт этой системы. Он не мог бы быть с тобой, даже если бы захотел. Его бы просто растоптала его же семья. Ты стала для него не более чем развлечением, отвлекающим маневром от его собственных проблем. И ты это знала. Глубоко внутри ты это знала, но предпочла носить розовые очки. Сара смотрела на нее, широко раскрыв глаза. Она ждала утешений, а получала холодный душ правды. — Но он не имел права... — попыталась она возразить. — Имел, — жестко прервала ее Фелис. — Ты перешла линию. Ты задела не только его, но и человека, который, судя по всему, для него сейчас значит больше, чем ты когда-либо могла значить. Ты оскорбила его партнера. В нашем мире, какой бы он ни был лицемерный, это объявление войны. Ты полезла не в свою лигу, Сара. И получила ответный удар. — Но он угрожал мне! — всхлипнула Сара. — А что ты хотела? Чтобы он упал на колени и стал просить прощения? — Фелис подняла бровь. — Он — Август Орнес. Его с детства учили, что сила — это единственный язык, который понимают. Ты показала ему зубы, пусть и маленькие. Он ответил тебе когтями. Это естественно. Жестоко? Да. Но предсказуемо на сто процентов. Фелис помолчала, давая словам просочиться. — И давай на чистоту: он не ударил тебя. Он не оскорбил твою семью. Он ответил на твою же агрессию. Ты назвала его парня… и намекнула, что он содержанка. После этого любая реакция, кроме извинений, была бы мягкотелостью. А Август не мягкотелый. Он — боец. И ты сама полезла на ринг. Сара опустила голову. Гнев понемногу сменялся горьким осознанием. — А Симон... Симон меня ненавидит. — Симон тебя любит, — поправила ее Фелис. — Именно поэтому твое поведение причинило ему такую боль. Он видит, как ты унижаешься, как позволяешь обиде ослеплять себя. Он видит в тебе ту самую наивную девочку, которую использовали, и это его бесит. Потому что он знает, что ты сильнее. Но ты отказываешься это показать. Фелис встала и подошла к окну, глядя на темное море. — Ты хочешь мой совет, Сара? Хватит искать спасения в других. В Августе, во мне, даже в Симоне. Ты стоишь на ногах. У тебя есть талант, есть страсть к лошадям. Построй свою жизнь. Стань самодостаточной, чтобы никто не мог тебя унизить намеком на твое происхождение или статус. Сильные мира сего уважают только силу. Силу характера, силу воли, силу таланта. Обрети ее. И тогда никто, даже Август Орнес, не сможет прижать тебя к стенке. Она обернулась. Ее лицо было серьезным. — А сейчас... тебе нужно пережить этот позор. Принять его. Понять, что ты была неправа. И извиниться. Не перед Августом — ему твои извинения не нужны. Перед Симоном. Потому что он твой брат. И он заслуживает уважения, даже если ты с ним не согласна. Сара сидела, сжимая в руках край одеяла. Слезы уже высохли. Внутри все горело от стыда, но этот стыд был очищающим. Это была не жалость к себе, а горькое лекарство. — Ты... ты очень жесткая, Фелис. — Мир жесткий, Сара, — тихо ответила Фелис. — И чем раньше ты это поймешь, тем меньше он будет тебя ранить. Я не буду носить тебя на руках. Это унизительно и для тебя, и для меня. Но я помогу тебе встать. Если захочешь. Впервые за весь вечер Сара посмотрела на Фелис не как на идеальную принцессу, а как на человека. И увидела в ее глазах не снисхождение, а уважение — суровое, требовательное, но настоящее. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Путь к самопринятию и исправлению ошибок был болезненным, но впервые он казался ей единственно верным.