Beast mode

soundtrack

Бетховен — лунная соната

🐉🐉🐉

Мы принимаем свою слепоту за чистоту помыслов. Ты выстроил свою святость на обломках его тишины, не замечая, что за каждым его рыком скрывается надрывный хрип утопающего, а за каждым ударом — попытка заглушить стук сердца, которое он когда-то остановил.

Ночь — самый беспощадный исповедник. Она сдирает позолоту с юноши и сталь с мужчины, оставляя лишь обнаженную боль двух теней, запертых в одной клетке. И когда чужой кошмар становится твоим единственным дыханием, ты осознаешь пугающую истину: чистота — лишь пустое эхо, если она не познала веса чужой вины. Ты можешь годами вдыхать ладан, так и не учуяв запаха жизни, в то время как тот, чье дыхание пропитано едкой гарью пепла и горечью разочарований, несет в себе больше Бога, чем все твои вызубренные псалмы. Настоящие раны не всегда кровоточат на виду; иногда самая черная бездна скрывает в себе свет, который ты, в своей слепящей праведности, принял за тьму. 

Так ты стал единственным, кто в этом доме по-настоящему нуждается в милосердии — за то, что посмел судить того, чью Голгофу ты не смог бы даже вообразить. Ибо нет ничего более жестокого, чем святость, лишенная шрамов сострадания. 

G_Kai

 

🐉🐉🐉

Следующие сорок восемь часов превратились для Чонгука в затяжной, изнурительный бред. Его собственный дом, прежде бывший тихой гаванью, внезапно превратился в территорию, усеянную невидимыми растяжками. Каждый шаг по коридору второго этажа требовал невероятных усилий, каждый скрип половицы заставлял сердце замирать, ожидая, что дверь напротив распахнется. Но дверь не распахивалась. Намджун исчез. Он не просто последовал своему же совету «забыть» — он стер себя из пространства дома с пугающей эффективностью. Его не было за завтраком, когда мама с надеждой поглядывала на лестницу; он не спускался к обеду, и даже на ужин, когда отец открывал бутылку вина в честь гостя, стул напротив Чонгука оставался пустым. Вечером того же дня Юнги уехал. Чонгук слышал, как хлопнула дверь машины, как взвизгнули шины, унося прочь единственного человека, который связывал этот дом с внешним, непонятным миром Намджуна. Но даже этот отъезд не заставил гостя выйти из тени. Дверь напротив оставалась глухой, запертой на все засовы невидимого отчаяния. — Намджун очень устал, — мягко пояснял отец, который один сохранял невозмутимость, методично поглощая домашнюю еду. — Смена часовых поясов, акклиматизация… и творческий кризис. Ему нужно полное уединение. Пожалуйста, не беспокойте его. Пусть отдохнет. Отец сам относил подносы с едой наверх и забирал их через час — почти нетронутыми.  Для Чонгука эта тишина за дверью напротив была хуже любого открытого конфликта. Он жил в постоянном, выматывающем ожидании. Он слышал через тонкую стену тяжелые, редкие шаги, скрип кровати, а иногда — глухой, низкий кашель, от которого у Чонгука сводило внутренности. Намджун был рядом, за тонким слоем дерева и штукатурки, но его отсутствие ощущалось весомее, чем если бы он постоянно мелькал перед глазами.  Это было унизительно. Положение, в котором оказался Чонгук.  На второй день пошел мелкий, колючий дождь. Суён зашла днем, под предлогом что принесла какой то десерт, но Чонгук едва мог поддерживать беседу. Он улыбался ей, кивал, даже позволил поцеловать себя в на прощание, но всё это время его слух был настроен на лестницу. Он чувствовал себя предателем — и перед Богом, и перед этой девушкой, и перед самим собой. Вечером второго дня, когда дом погрузился в сонную синюю тишину, Чонгук вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Он не зажигал свет в коридоре, двигаясь на ощупь. Остановившись у своей двери, он не выдержал. Его взгляд, словно притянутый магнитом, замер на двери напротив. Ни единого звука. Ни полоски света под порогом. Чонгуку вдруг стало нестерпимо, по-детски обидно. Это было чувство человека, которого сначала вытащили из ледяного оцепенения, сожгли своим жаром, а потом выбросили обратно на мороз, захлопнув дверь перед самым носом. Забыть, — горько подумал он, прижимаясь лбом к холодному дереву своей двери. — Как будто этот позор будет так легко забыть. Как можно забыть человека, который дышит в паре метров от тебя, отравляя сам воздух твоей чистоты своим нахождением в его доме.  Бог не просто отправил его на войну с самим собой. Бог запер его в одной клетке с врагом, который даже не соизволил явиться на бой. И эта тишина была самым сокрушительным поражением Чонгука. Он понимал: его правильный мир не просто треснул — он медленно превращался в руины под тяжестью этого безмолвного присутствия.  Чонгук лег в постель, но сон не шел. Он закрывал глаза и видел не лики святых, а ту самую ямочку на щеке и насмешливый взгляд человека, который разрушил его, даже не прилагая к этому особых усилий. Намджун не выходил из комнаты, но он уже полностью оккупировал разум Чонгука, не оставив в нем места ни для молитв, ни для покоя. На следующее утро во двор въехал грузовик. Чонгук сидел в гостиной с Суён, делая вид, что увлечен фильмом, пока его отец с энтузиазмом помогал рабочим разгружать тяжелое оборудование. Железо глухо звенело, ударяясь о гравий; на задний двор тащили грифы, диски для штанги. Этот лязг металла казался Чонгуку громом, предвещающим бурю. — Твой папа так старается для него, — прошептала Суён, прижимаясь к его плечу.  Чонгук лишь рассеянно кивнул. Мыслями он был далеко отсюда — на обледенелом парапете моста. Он снова и снова прокручивал в голове те секунды, когда шагнул в пустоту. Это было безумие. Один-единственный случай из детства на Чеджу, когда приятная вода внезапно превратилась в липкий кошмар, навсегда выжег в нем страх перед глубиной. Тогда, на глазах у испуганного отца, он пошел ко дну камнем, и это ощущение воды, заполняющей легкие, стало его личным адом. Но там, на мосту, он не колебался ни секунды. Страх, копившийся годами, просто исчез, сгорев в огне странной, пугающей решимости. Присутствие Суён рядом начинало его тяготить. Она приходила каждый день, принося с собой запах цветочных духов и невинности, который теперь казался Чонгуку удушающим. Ему было стыдно перед ней; он знал, что не заслуживает её преданности, её чистых помыслов. Ему хотелось попросить её не приходить так часто, сказать, что у него много дел, работа в мастерской отца забирает много времени... но слова застревали в горле. Глядя на её улыбку, он чувствовал себя чудовищем, скрывающим под воротом свитера клеймо той ночи. На третий день за обедом атмосфера стала еще более напряженной. Чонгук застал отца за телефонным разговором с Юнги — уже и папа начал беспокоиться. Он говорил о том, что парень совсем ничего не ест и не выходит на свет. Когда они сели за стол, мама долго помешивала суп, прежде чем решиться заговорить. — Чонгук-и, — начала она, обмениваясь многозначительным взглядом с мужем. — Мы с отцом посоветовались... и Юнги-ним тоже так считает. Намджуну плохо. Чонгук мысленно закатил глаза. Единственный кому было плохо в этом доме был он сам.  — Он сын моего лучшего друга, — подхватил отец, откладывая приборы. — Я не могу просто смотреть, как он увядает в нашем доме. Ему нужен кто-то молодой. Кто-то... чистый, спокойный. Кто-то, кто сможет его разговорить. Чонгук замер, чувствуя, как холодная волна ужаса поднимается от живота к груди. — А причем тут я? — тихо спросил он. — Мы хотим, чтобы ты пошел к нему, — прямо сказал отец. — Постучись. Зайди. Не принимай отказов. Попробуй вытащить его на прогулку или хотя бы заставь поесть здесь, с нами. Ты у нас умеешь убеждать, Чонгук. Нам кажется, перед тобой он не будет так закрываться, как перед нами — стариками. — Нет, — выпалил Чонгук, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Почему я? Пап, ты сам знаешь, он... он незнакомый мне человек. Почему ты не пойдешь сам? Ты же его типа опекун сейчас. — Потому что меня он может постесняться, — вздохнул отец. — А в тебе увидит понимание. Сделай это ради меня. Я обещал Юнги, что присмотрю за ним, но я не справляюсь. Чонгук посмотрел на мать — её глаза были полны надежды. Он чувствовал, как его загоняют в угол. Родители, сами того не зная, толкали его прямо в пасть к хищнику, от которого он пытался отгородиться молитвами и стенами. — У меня ничего не получится, — прошептал он, глядя в свою тарелку. — Я не знаю, что ему говорить. — Просто будь собой, — улыбнулась мама. — Ты мудрый не по годам, справишься.  Чонгук едва не рассмеялся от этой горькой иронии. Мудрый? Да он рассыпается на части каждый раз, когда слышит его шаги за стеной. Но отступать было некуда. Он был хорошим сыном. Это была его роль, его единственное убежище. И если хорошему сыну велели войти в клетку со зверем, он должен был подчиниться. — Я попробую, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё обрывается. 

🐉🐉🐉

Лестница под ногами Чонгука казалась бесконечной, а каждый шаг — предательством собственного инстинкта самосохранения. Он чувствовал себя приговоренным, который сам идет к эшафоту, сжимая в руках невидимые четки. Воздух на втором этаже казался плотнее, застоявшимся, словно само присутствие Намджуна в доме изменило физические свойства пространства. Остановившись перед дверью гостевой комнаты, Чонгук замер. Сердце колотилось в ребра так сильно, что, казалось, этот звук должен был разбудить весь дом. Он поднял руку и коротко, едва слышно постучал. Тишина. Плотная, тяжелая, обвиняющая. Чонгук подождал несколько секунд, надеясь на резкий отказ, на грубость — на что угодно, что позволило бы ему с чистой совестью развернуться и уйти. Но за дверью не было ни звука. Страх, перемешанный с каким-то болезненным, зудящим любопытством, толкнул его на безрассудство. Он взялся за ручку и медленно приоткрыл дверь. Но прежде чем Чонгук его увидел его, он услышал его.  Звук не был похож на человеческий стон. Это было низкое, утробное клокотание, поднимающееся откуда-то из глубины грудной клетки — звук, который мог бы издавать раненый, засыпанный землей зверь, пытающийся пробиться к свету. В этом хрипе было столько концентрированного страдания и первобытного ужаса, что у Чонгука волосы зашевелились на затылке. Чонгук замер, боясь дышать. Он стоял в дверях, парализованный этой чужой, интимной агонией. В этом душном полумраке он вдруг отчетливо понял: Намджуну сниться кошмар. В комнате царил густой, душный полумрак. Тяжелые шторы были задернуты так плотно, что дневной свет просачивался лишь тонкой, призрачной нитью у самого пола. Чонгука поразило то, насколько комната выглядела нежилой: вещи не были распакованы, на столе стояла лишь его сумка, постель казалась почти не тронутой с одной стороны. Словно Намджун и не собирался здесь пускать корни, оставаясь призраком в чужом доме. Единственным центром этой неподвижной вселенной был сам Намджун.  Он лежал на кровати лицом вниз, глубоко зарывшись в подушку. Одеяло сползло до поясницы, обнажая широкую спину, которая в полумраке отливала бронзой. Чонгук невольно засмотрелся на рельеф мышц, на то, как мерно и тяжело вздымаются лопатки при каждом вдохе. Одна рука, тяжелая и мускулистая, безвольно свешивалась к полу. Дверь, которую Чонгук пытался удержать, предательски скрипнула. Звук прорезал тишину.  Намджун мягко, словно преодолевая плотное сопротивление воды, поднял голову.  Их взгляды встретились. Глаза Намджуна были широко открыты, но в них не было реальности. Это был взгляд человека, который только что вернулся из ада и обнаружил, что ад последовал за ним в его спальню. Чонгука замер, зажатый между дверным косяком и этим неподвижным, тяжелым взором, и время в комнате окончательно остановилось. В этом затянувшемся молчании Чонгук вдруг почувствовал странный, почти траурный покой. Он смотрел на Намджуна — на спутанные волосы, на эту мощную, но сейчас беззащитную гору плоти — и понимал, что видит свою гибель. Это было похоже на то, как человек в замедленной съемке наблюдает за падением хрусталя: он знает, что он разобьется, он знает, что не успеет его поймать, и всё, что ему остается — это впитывать последние секунды его цельности. Глаза Намджуна, темные и пустые, казались двумя бездонными колодцами, на дне которых покоились кошмары. Чонгук позволил этому взгляду ощупать свое лицо, свои плечи. Ему казалось, что Намджун сейчас видит его насквозь — видит его страх, его нарастающий зуд греха и ту пустоту, которую Чонгук так тщательно прикрывал молитвами. В этом взгляде не было страсти — только общая на двоих обреченность, признание того, что они оба уже мертвы для того мира, что остался за дверью. Прошла вечность, прежде чем Намджун, так и не произнеся ни звука, медленно опустил голову обратно на подушку. Он просто отвернулся, разрывая контакт, словно возвращая Чонгуку его право на побег. Чонгук стоял еще несколько секунд, глядя на вздрагивающую лопатку мужчины. Внутри него что-то надломилось — тихо, беззвучно. Он медленно потянул ручку на себя, закрывая дверь с такой осторожностью, словно запечатывал гробницу, в которой только что похоронил остатки своего покоя.  Чонгук шел к себе, оказавшись за дверью, он прижался к ней спиной, задыхаясь. Его колотило. Горло пересохло, а мысли метались в голове.  Не в силах выносить этот внутренний пожар, Чонгук рухнул у кровати. Колени больно ударились о твердый пол. Чонгук судорожно сплел пальцы перед грудью, сжимая их до белизны в костяшках, и зажмурился. — Отче наш… — прошептал он сухими, дрожащими губами. — Господи, защити… отведи искушение… не дай мне пасть… помоги.  Молитва, которая всегда была его щитом, сейчас казалась дырявым зонтом под проливным дождем. Слова вылетали из головы, заменяясь картинкой: взлохмаченные волосы на подушке, запах чужого сна и эта невыносимая, живая плоть.  Он молился яростно, почти в исступлении, пытаясь заглушить голос собственного тела, который кричал громче любых псалмов. — Помилуй меня, Господи, — хрипел он, упираясь лбом в край кровати. — Ибо я не ведаю, что творю. Но в глубине души он знал: он ведает. И это знание было самым страшным грехом из всех возможных.

🐉🐉🐉

Весь следующий день Чонгук провел в попытках вернуть себе ощущение нормальности. Чимин и Суён приехали за ним в полдень — яркие, шумные, пахнущие городом и беззаботностью. Чимин травил байки, Суён крепко держала Чонгука за руку, и на какое-то время ему почти удалось поверить, что его жизнь всё та же. Кино, полумрак зала, затем шумный итальянский ресторанчик, где они выпили по паре бокалов легкого вина.  Алкоголь приятно тупил остроту стыда, но не приносил забвения. В центре любого разговора, за каждой шуткой Чимина Чонгук видел серые тени моста. Он словно смотрел фильм о самом себе — вот он смеется, вот он ест пасту, а на самом деле его душа всё еще там, в ледяной воде, падает за перила без единого грамма страха. Этот контраст между «правильным» Чонгуком, который гуляет с друзьями, и тем, другим, который шагнул в бездну, вызывал у него тошноту. Домой его привезли на такси около девяти вечера. Ночной воздух отрезвлял, колючим холодом пробираясь под куртку. Чонгук зашел в дом, привычно ожидая встретить тишину и пустой коридор — он уже привык, что Намджун стал добровольным узником своей комнаты. Но стоило ему переступить порог гостиной, как он замер. На диване перед телевизором сидел отец, а рядом с ним — Намджун. Работающий телевизор освещал их лица неровным синим светом. Намджун выглядел пугающе домашним: черное оверсайз-худи, свободные штаны и — деталь, которая прошила Чонгука насквозь — очки в тонкой оправе. Они делали его лицо взрослым, сосредоточенным и каким-то… нормальным. Словно не было никакого моста и сарая.  Чонгук почувствовал секундную растерянность, но в этот раз он не позволил румянцу или дрожи выдать себя. Он просто стоял в дверном проеме, глядя на эту почти идиллическую картину. — О, Чонгук-и, ты уже вернулся? — отец обернулся, улыбаясь. — Как погуляли? — Всё отлично, пап, — голос Чонгука прозвучал ровно, почти буднично. — Сходили в кино, поужинали. Намджун даже не повернул головы. Он продолжал смотреть в экран, поправляя очки средним пальцем, но Чонгук кожей чувствовал, как напряглась его спина под плотной тканью худи.  — Ну и хорошо, — кивнул отец. — Мы тут решили старую комедию пересмотреть. Присоединишься к нам? — Нет, спасибо. Я устал, пойду сразу к себе. Спокойной ночи, пап. Чонгук не поздоровался с Намджуном. Он даже не взглянул в его сторону во второй раз. Просто развернулся и ушел к лестнице, неся в себе странное, горькое удовлетворение от собственной холодности. Он сделал то, что от него требовали: он вел себя так, будто этого человека не существовало.

🐉🐉🐉

В шесть утра дом еще спал, окутанный тяжелым ноябрьским туманом. Чонгук проснулся от жажды; во рту было сухо после вчерашнего вина. Он спустился на кухню в одних пижамных штанах и футболке, двигаясь бесшумно, как тень. Налив полный стакан воды, он сделал жадный глоток, глядя в окно, выходящее на задний двор. В следующую секунду вода фонтаном выплеснулась у него изо рта, а стакан едва не выскользнул из онемевших пальцев. Там, в серой мути рассвета, происходило нечто запредельное. На заднем дворе, где отец помог установить оборудование, висела массивная боксерская груша. Намджун обхватил ее ногами, зафиксировался и, висев вниз головой, делал взрывные подъёмы корпуса. На каждом подъёме подтягивался к мешку и бил коротким хуком по его боку. Хук — поворот — подъём — хук. Сухой звук бинтов по коже мешка глухо отзывался в стекле. Его торс был обнажен, несмотря на температуру близкую почти к нулю. Кожа, влажная от пота, блестела в тумане, как мокрый камень. Намджун ритмично поднимал корпус вверх, к своим коленям, и в момент максимального напряжения его руки, туго замотанные в белоснежные боксерские бинты, рассекали воздух серией резких, свистящих ударов.  Это было не просто упражнение — это была демонстрация абсолютного контроля над плотью. В каждом его движении сквозила такая концентрация и такая ярость, что Чонгуку стало страшно. Намджун не просто тренировался; он словно пытался выбить из своего тела саму память о жизни, измотать себя до состояния чистого механизма. Чонгук стоял у окна, не в силах отвести взгляд. Вода стекала по его подбородку, намочив футболку, но он этого не замечал. Он смотрел, как Намджун методично уничтожает себя на рассвете, и понимал, что весь его вчерашний холод в гостиной была лишь детской игрой. Настоящая война Намджуна происходила здесь, в тумане, под звуки рассекаемого воздуха, и Чонгук, сам того не осознавая, снова стал её единственным и самым преданным зрителем. Чонгук почти взлетел по лестнице, стараясь не шуметь. Сердце колотилось в горле, а перед глазами всё еще стоял образ Намджуна. Это зрелище было слишком интимным, слишком мощным, чтобы просто забыть о нем. Он вошел в свою комнату, не зажигая свет, и сразу сел за компьютер. Экран монитора резанул по глазам холодным неоновым светом. В хаосе последних дней — между мостом, сараем и внезапным ужасным соседством — Чонгук даже не удосужился узнать, кто такой этот Ким Намджун на самом деле. Он знал, что тот спортсмен, но масштаб личности оставался для него загадкой. Пальцы быстро вбили имя в поисковик.  Кто такой Ким Намджун? Страница загрузилась мгновенно, выплеснув на него десятки заголовков: «Ким Намджун: абсолютный чемпион в тяжелом весе», «Путь к второму поясу», «Триумф в Лас-Вегасе». На фотографиях Намджун выглядел иначе: в боксерских перчатках, с яростным оскалом, облитый потом под светом софитов. Чонгук быстро пролистывал статьи, не вникая в детали боя. Он был уверен: странное поведение Намджуна здесь, в их доме, вызвано их ночной встречей.  Он открыл новую ссылку. Ким Намджун. Профессиональный боксер. 30 побед, 0 поражений. Возраст: 32 года. Чонгук замер, вглядываясь в цифры. Тридцать два. На целых двенадцать лет старше его. Эта разница в возрасте вдруг показалась ему пропастью. Намджун был взрослым, состоявшимся мужчиной с длинным прошлым, в то время как Чонгук был на распутье. Он перешел на форумы и новостные порталы с комментариями. Статьи о закулисной жизни чемпиона были куда менее лестными. «Грубый пьяница», «заядлый курильщик», «человек без тормозов». Писали, что он совершенно не заботится о своем имидже и что даже Мин Юнги — его менеджер, которого в индустрии считали воплощением железной воли и контроля — порой не может совладать с деструктивным характером своего подопечного. Чонгук спустился в раздел комментариев, и его обдало волной чужой желчи. Видел его в торговом центре в прошлом месяце. Подошел попросить автограф, так он посмотрел на меня как на кусок дерьма и прошел мимо, даже не замедлившись. Высокомерный ублюдок, — писал один. Да он вечно под кайфом или пьяный. Удивляюсь, как его еще не дисквалифицировали за такое поведение вне ринга, — вторил другой. Но Чонгука зацепил диалог в самом низу ветки: — Интересно, почему у такого альфы до сих пор нет постоянного партнера. Видимо, характер совсем дрянь. — Какой еще постоянный портрет!! Его каждую неделю видят в клубах Каннама с новыми пассиями. Сегодня одна модель, завтра другая. — Да Намджуну вообще плевать, с кем спать. Говорят, там и парни в списке имеются. Я знаю о чем говорю.  Чонгук резко захлопнул крышку ноутбука. В комнате снова воцарилась темнота, но внутри него полыхал пожар. Он был зол. По-настоящему, до скрипа зубов зол, хотя понимал, что жизнь Намджуна его абсолютно не касается. — Мерзость, — прошептал он, забираясь под одеяло. — Просто мерзость. Он ворочался, сбивая простыни в комки. Сон не шел. Каждая мысль о Намджуне казалась колючей проволокой.  Спустя полчаса он услышал тяжелые шаги на лестнице. Скрипнула половица в коридоре, затем хлопнула дверь напротив. Чонгук замер, прислушиваясь к каждому звуку. Через пять минут в ванной комнате зашумела вода. Звук текущей воды в тишине дома казался оглушительным. Чонгук отчетливо представил, как горячие струи стекают по той самой широкой бронзовой спине, которую он видел на рассвете, как Намджун смывает с себя пот и холод тумана... Разъяренный собственным воображением, Чонгук схватил подушку и с силой накрыл ею голову, пытаясь задушить и эти звуки, и свои мысли.  — Ненавижу, — выдохнул он в темноту подушки, чувствуя себя абсолютно проигравшим в этой войне. 

🐉🐉🐉

К десяти утра, когда Чонгук, наконец, заставил себя выйти из комнаты, дом уже вовсю жил своей привычной, но ставшей какой-то чужой жизнью. Снизу доносились голоса, звон посуды и редкий, приглушенный смех отца. Чонгук долго стоял перед зеркалом, тщательно поправляя воротник футболки и приглаживая волосы. Ему было жизненно важно не выглядеть жалко. Когда он зашел на кухню, воздух в легких внезапно загустел. Намджун сидел на своем месте, по левую руку от отца — монументальный, свежевыбритый. На нем была простая серая толстовка; закатанные рукава обнажали мощные предплечья, испещренные сеткой вен, похожих на притоки темной реки. На столе перед ним высилась гора овощей и омлет, но еда оставалась нетронутой. Намджун пил черный кофе.  — О, доброе утро, соня, — мама обернулась от плиты, лучезарно улыбаясь. — Садись скорее, всё остынет. — Мы уж думали, ты до обеда проспишь, — добродушно подмигнул отец. — Давай, подсаживайся. Чонгук пробормотал нечто нечленораздельное и сел прямо напротив Намджуна. Тот не поднял головы. Он уничтожал свой кофе с какой-то клинической, почти военной сосредоточенностью, словно это был не завтрак, а важная часть предбоевого ритуала. — Сынок, — продолжал отец, обращаясь к Намджуну с той восторженной интонацией, которая резала Чонгука без ножа. — Видел тебя сегодня на рассвете. Туман, холод собачий, кости ломит. Неужели это действительно необходимо — так истязать себя в такую рань? Может, перенесем часть оборудования в дом? Намджун поднял чашку, и Чонгук невольно проследил за движением его кадыка. Голос боксера, выдубленный утренним морозом, звучал непривычно низко. — Ни в коем случае, — запротестовал Намджун. — Холод — лучший будильник для нервной системы. В моем возрасте… — он сделал крошечную, почти неуловимую паузу. В этой тишине Чонгук отчетливо услышал, как где-то в гостиной отсчитывают секунды старые часы, и словно в ответ на это тиканье, по его телу прокатился мимолетный, но обжигающий жар. Это было неловкое, стыдное тепло, которое он мгновенно попытался погасить, вжавшись в стул. Он не посмел поднять глаз, боясь, что именно в эту долю секунды взгляд Намджуна, такой тяжелый и пронзительный, окажется направленным прямо на него. — …поддерживать форму гораздо сложнее. Если пропущу пару дней, суставы станут как деревянные. А я уже много… пропустил. — А питание? — мама подсела к ним, с интересом подперев щеку рукой. — Ты так мало ешь. Юнги-ши оставил целый список инструкций, я вчера весь вечер изучала. Столько белка... все такое пресное, это не вредно? — Тяжело только первые пару недель, — Намджун едва заметно шевельнул уголком губ, обозначая подобие улыбки. — Потом сахар и соль начинают казаться лишними. Главное — баланс. Если я съем лишний кусок пирога, я почувствую это на тренировке уже через десять минут. Стану медленнее. А в моем деле секунда — это разница между победой и… — он осекся, и в глазах на мгновение мелькнула та самая тень, которую Чонгук видел на мосту. — Не обращайте внимание на то, что говорит Юнги. Он любит контролировать каждый шаг.  Отец, не заметив заминки, воодушевленно подался вперед. — Слушай, Намджун-а, я тут вспомнил... Лет пять назад, кажется, был твой бой в Дублине против того ирландца, не помню имя. В газетах писали, что ты вышел на ринг с температурой. Это правда было? Такое возможно? Намджун мягко усмехнулся, глядя в свою чашку. — Было дело. Грипп свалил за два дня до боя. Юнги рвал и метал, хотел отменять, но там были огромные неустойки. — И как ты выстоял? — Чонгук сам не заметил, как слова сорвались с его губ. Это было его первое прямое обращение к нему, его личный прыжок в воду.  Намджун медленно поднял глаза. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по лицу Чонгука, заставляя того внутренне сжаться. — Адреналин, — коротко бросил он. — Когда на тебя несется кулак весом в полтонны, мозг отключает все датчики боли. Он переходит в режим выживания. Больно становится потом, когда бой заканчивается и ты остаешься один в раздевалке. Тогда накрывает так, что не можешь даже шнурки развязать. Руки не слушаются.  — Вот это воля, — отец восхищенно хлопнул ладонью по столу. — Чонгук-и, слышишь? Вот это я понимаю — характер. Намджун никак не отреагировал на комплимент. Он лишь потянул руку к своей почти пустой чашке, и Чонгук, завороженный, уставился на его ладони. Широкие, костяшки покрыты мелкими шрамами и ссадинами, словно память о тысяче раундов. Но Чонгук заметил — пальцы Намджуна едва заметно дрожали. Мужчина почти мгновенно убрал руки под стол, и их взгляды встретились. В этом коротком, молниеносном взгляде было больше, чем в словах: замешательство, едва уловимая просьба о понимании и — горечь. Чонгук молча ковырял рис в своей тарелке, чувствуя, как сложный пазл Намджуна усложняется еще больше. Атлет с железной волей, обсуждающий с его отцом режим питания... и тот самый человек, о котором пишут фанаты. Где была правда? Маленький крест на его лице Намджуна, словно немой свидетель, служил Чонгуку непрекращающимся напоминанием о Боге и о грехе. Издевательство.  — А есть ли большая разница в том, как ты тренировался, скажем, в двадцать пять, и сейчас? — отец сменил позу, подвигая к себе чай. — Когда в боксе наступает этот… критический рубеж? Намджун усмехнулся, и на этот раз в его глазах промелькнуло что-то горькое. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на широкой груди. — Разница — как между пожаром и тлеющими углями, господин Чон, — Намджун заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — В двадцать пять ты чувствуешь себя бессмертным. Ты можешь всю ночь пить, гулять, а утром выйти на ринг и порвать соперника просто на чистом адреналине. Тело прощает всё. Сейчас… сейчас каждый пропущенный удар напоминает о себе неделями.  Он на мгновение замолчал.  — Какой ужас, — прошептала мама.   — Последние пять лет пресса только и делает, что приписывает мне неминуемый крах, — мужчина улыбнулся показывая ровный ряд белых зубов. — Все только и ждут закат Ким Намджуна. Это как быть преследуемым стаей волков — стоит тебе один раз споткнуться, и они тебя сожрут. — Ну, с таким тренером и менеджером, как Юнги, это вряд ли возможно, — уверенно заметил отец. — Он кажется человеком, который не даст тебя в обиду. — Юнги… — Намджун хмыкнул. — Иногда мне кажется, что он ненавидит слабость больше, чем поражение. Но он прав — в нашем мире слабаков не просто списывают со счетов, их стирают из памяти. С позором.  Чонгук слушал, завороженный. Эта честность Намджуна, его признание собственной уязвимости перед временем совершенно не вязались с образом из интернета. В его словах чувствовалась такая тяжелая, взрослая усталость, что Чонгук на мгновение забыл о своей неприязни к нему. Он видел перед собой не просто боксера, а человека, который каждый день ведет войну с собственной природой. Внезапно Намджун прервал свой рассказ. Он повернул голову, и его взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на Чонгуке с пугающей четкостью. — А ты? — неожиданно спросил он. Его голос стал строже. — Учишься? Чонгук открыл было рот, чтобы ответить, но отец, сияя от гордости, перехватил инициативу. — О, наш Чонгук-и… — воскликнул он, глядя на сына с такой любовью, от которой Чонгуку захотелось провалиться сквозь землю. — Мы отправили его в Сеул, в лучший университет, но столица оказалась ему не по душе. Он вернулся домой... Мать подхватила нить, превращая жизнь сына в череду аккуратно упакованных фактов. Чонгук слушал их и чувствовал, как внутри него растет пустота. Родители, сами того не понимая, выставляли его жизнь и выборы на витрину, превращая его сомнения и поиски в милые семейные анекдоты. — Чонгук взял академический отпуск. Для него цифры и отчеты — это пытка, ему нужно что-то осязаемое, работа руками, — продолжала она. — Я до сих пор не понимаю, как можно было бросить перспективы в Сеуле ради опилок в этой глуши. Ничего личного, дорогой, — она улыбнулась мужу. — Все его друзья уже давно уехали отсюда.  — Кроме Чимина, — поправил отец. — А еще он встретил Суён почти сразу, как вернулся. Значит, так было суждено. Он парень толковый, во всем, за что берется, лучший. Не пропадет. К тому же, как ты сказала, перспектива опилок здесь не так уж и плоха. Я хорошо ему плачу.  — Наш золотой мальчик, — с нежностью добавила мать. — Правда, мы его здесь тоже редко видим. Вечно пропадает то в церкви, то в мастерской. Чонгук сидел, не шевелясь. Ему казалось, что его только что выпотрошили прямо здесь, за обеденным столом, уместив все его метания, неудачи и маленькую, тесную жизнь в пару абзацев. Он чувствовал себя ужасно. Его спросили про учебу, не просили эссе.  Намджун слушал родителей, но смотрел только на Чонгука. Этот взгляд был невыносимым. Он был тяжелым, почти физически ощутимым — внимательным, вкусным, словно Намджун не просто слушал факты, а пробовал их на вкус, оценивая истинную цену этого золотого мальчика. Чонгук почувствовал, как сердце предательски пустилось вскачь, а кожа под футболкой начала гореть. Это внимание казалось слишком тесным, слишком личным… каким-то липким. — Да что мы всё о нем, пусть сам расскажет. Чонгук-и, как там назывался тот спорт, которым ты увлекся недавно? Ах, точно, чуть не забыл, у сына ведь черный пояс по тхэквондо. — Черный пояс? — Намджун едва заметно склонил голову набок, продолжая буравить его взглядом. — Это похвально. Он сказал это почти ободряюще, и на долю секунды в этом голосе Чонгуку почудилось нечто достойное уважения. Но внутри уже вскипал гнев — праведный, острый, единственный способ защититься от этого унизительного препарирования. Чонгук не нуждался в похвале. Тем более — в его похвале. Он вскинул голову, и в его глазах больше не было смущения. Только колючая, ледяная дерзость, рожденная из отчаяния. — Ага, — сухо бросил Чонгук, отодвигая тарелку с недоеденным рисом. — Есть такое. Наверное, мне просто нравится контролировать себя. Предпочитаю не напиваться до беспамятства, чтобы потом не разгребать последствия своих… глупых решений. В столовой воцарилась оглушительная тишина. Мама замерла с чашкой, отец удивленно моргнул, пораженный внезапным ядом в голосе сына. Намджун не отвел взгляда. Напротив, его ямочка на щеке на мгновение показалась и тут же исчезла, а в глазах за стеклами очков промелькнуло что-то похожее на искру азарта.. Он понял каждое слово. И то, что этот мальчик посмел ударить его в ответ, явно забавляло его куда больше, чем злило. — Справедливо, — тихо произнес Намджун, и в его низком хриплом голосе послышалось опасное, почти интимное одобрение. — Контроль — это великая вещь. Не поддаться искушению — это искусство, которое подвластно немногим. Чонгук резко поднялся, чувствуя, что если он пробудет в этом поле напряжения еще хоть секунду, его просто разорвет.  — Спасибо за завтрак, мам. Я пойду… меня ждут опилки. Он вышел из кухни спокойной, размеренной походкой, хотя внутри всё клокотало и плавилось.

🐉🐉🐉

Вечер опустился на дом тяжелым сизым туманом. Родители уехали, и Чонгук остался один — или, по крайней мере, он отчаянно пытался в это верить. Но тишина в пустом доме была лишь хрупкой декорацией. Сидя в своей комнате, Чонгук не просто слышал — он кожей чувствовал Намджуна. Каждый удар по тяжелой груше на заднем дворе отзывался в каркасе дома глухой, костлявой вибрацией. Это не были методичные хлопки атлета; это был ритм ярости, запертой в мышцах. Удар. Еще один. Рваная серия.Стены едва заметно подрагивали, и Чонгуку казалось, что эти толчки приходятся прямо по его собственным ребрам, отдаваясь тупой болью в основании черепа. Не выдержав этого давления, он спустился вниз. Стараясь не тревожить половицы, Чонгук подошел к кухонному окну. Намджун был там. Серый спортивный костюм, капюшон, наброшенный на голову, превращал его в безликий, призрачный механизм. В синем полумраке за стеклом клубился пар от его тяжелого, надсадного дыхания. Намджун не тренировался — он методично истязал эту кожу с набивкой, словно в ней было сосредоточено всё зло мира.  Когда он наконец остановился, его плечи рухнули вниз. Он замер, упершись лбом в глубокое кожаное углубление, оставленное его ударами. В этой внезапной тишине Чонгук увидел его руки. Белые бинты, туго стягивающие костяшки, пропитались влагой и окрасились в нежный розовый цвет. Кожа лопнула, но Намджун, казалось, пребывал в той стадии онемения, когда не чувствуешь такое. Сердце Чонгука болезненно сжалось. В этой картине было столько неприкрытого, почти интимного страдания, что смотреть дальше казалось подглядыванием в замочную скважину чужого ада. Он видел, как Намджун, не оборачиваясь, медленно опустился на холодный настил веранды.  Щелчок зажигалки на секунду выхватил из темноты его лицо — изможденное, с глубокими тенями у глаз, лицо человека, который не спит вечность. Намджун затянулся, и едкий, сухой дым поплыл в морозном воздухе. Чонгук стоял за стеклом, чувствуя себя соучастником преступления. Теперь слова Юнги о запрете на табак и алкоголь обрели вес. Намджун не просто отдыхал — он последовательно, удар за ударом, затяжка за затяжкой, уничтожал в себе того атлета, которого боготворили миллионы.

🐉🐉🐉

Позже той же ночью они столкнулись на кухне. Чонгук, не в силах утихомирить гудящие мысли, решил приготовить лапшу — горячая, пустая еда казалась ему единственным спасением от бессонницы. Вода уже начала пускать первые пузырьки, когда в дверном проеме возник Намджун. Чистая белая футболка подчеркивала его массивность, но от него всё еще веяло ледяным холодом улицы и никотином.  Намджун молча подошел к холодильнику, достал воду и, облокотившись о столешницу, посмотрел на пачку лапши в руках Чонгука. — Не лучший выбор для такого часа, — негромко произнес он. Голос был севшим, бесцветным, лишенным всякой иронии. — Столько быстрых углеводов на ночь... Завтра ты будешь жалеть об этом. Чонгук замер. Этот будничный, почти отеческий совет взорвал в нем всё то негодование, которое копилось после прочтения форумов и подсмотренной сцены на веранде. Он медленно повернулся, сжимая пластиковую упаковку так, что она жалобно хрустнула. Он знал, что Намджун прав. Он знал это тошнотворное утреннее чувство тяжести после каждой ночной слабости, когда дисциплина проигрывала голоду. — Не думаю, что тебе стоит раздавать советы о здоровье, — его тон был подчеркнуто вежливым, но яд в словах был почти осязаем. — Особенно после того, что ты делаешь со своими руками… — он выдержал короткую паузу. — И легкими. Я отсюда запах чувствую.  Намджун застыл с бутылкой в руке. Его взгляд, до этого подернутый дымкой усталости, вдруг стал пугающий трезвым. Он не стал оправдываться. Он просто медленно, почти устало покачал головой, и в этом жесте читалась бесконечная, выжженная пустыня человека, который привык, что о нем судят по заголовкам.  Вода в кастрюле к этому моменту взбунтовалась. Она кипела с каким-то избыточным, яростным шумом, выбрасывая в стерильный воздух кухни облака густого пара. Звук пузырьков в этой тишине казался оглушительным, как грохот канонада. Намджун перевел взгляд на беснующуюся воду, затем снова на Чонгука. Его губы тронула тень странной, почти сочувственной усмешки. — Знаешь, — тихо произнес он, перекрывая шум кипения своим надтреснутым голосом, — если собираешься сварить лягушку, используй холодную воду. Дай ей привыкнуть. И… спокойной ночи, Чччонгук.  Он поставил нетронутую бутылку на стол и, не дожидаясь, пока смысл его слов дойдет до сознания парня, вышел из кухни. Его шаги по лестнице звучали пугающе отчетливо: тяжело и размеренно.  Чонгук остался стоять у плиты. Вода продолжала неистово кипеть, обжигая ему пальцы горячими брызгами, но лапша так и осталась в его руке. Яркая пластиковая упаковка теперь казалась ему чем-то нелепым.  Он смотрел на бурлящую поверхность и чувствовал, как внутри него самого, под обманчиво холодным слоем церковных канонов и родительских ожиданий, начинает медленно, градус за градусом, нагреваться его собственная вода. 

🐉🐉🐉

Утро началось с ощущения чужого тепла, которое сейчас казалось Чонгуку почти кощунственным. Суён проскользнула в его комнату, разбудив его легким, невесомым поцелуем в губы. Не дав ему окончательно прийти в себя, она забралась к нему под одеяло и тут же заполнила пространство своим звонким, восторженным шепотом. — Чонгук-и, оммони сказала что Намджун наконец то выходит из своей комнаты. Боже, это так круто! Ты живешь с мировой звездой. Если бы здесь узнали, к вашему дому выстроилась бы очередь из фанатов. Наш младшенький просто сохнет по нему. У него над кроватью его постер, представляешь?  Её голос звенел в ушах, как назойливый шум. С каждой её фразой внутри Чонгука закипало глухое, липкое раздражение. Сколько можно? Намджун, Намджун, Намджун. Сначала родители, теперь Суён — все вокруг словно превратились в его свиту, готовую ходить на цыпочках.  — Хватит, Суён, — резко оборвал её Чонгук, сбрасывая её руку со своей груди. — Это просто человек. Хватит делать из него культ. — Ты чего? — она осеклась, обиженно поджав губы. — Я просто радуюсь за тебя… Или ты что, ревнуешь? Чонгук не ответил. Он рывком встал с кровати, чувствуя, как внутри всё дрожит от едва сдерживаемого гнева. Ревность? Если бы она только знала, как сильно он хочет, чтобы этот человек исчез из его дома и из его мыслей.  — Я иду в душ, — бросил он, не оборачиваясь, и скрылся за дверью, оставив Суён наедине с её недоумением. Когда Чонгук спустился к завтраку, атмосфера на кухне была непривычно оживленной. Суён уже сидела за столом, мило щебеча с его матерью. Намджун сидел на своем привычном месте. Сегодня он был без очков, его волосы, еще влажные после душа, были небрежно зачесаны назад, обнажая высокий лоб. В его взгляде читалась легкое раздражение. Чонгук выдвинул стул с резким скрежетом и сел, не удостоив никого даже коротким приветствием. Отец вышел из кабинета, сияя. Он всё еще держал телефон в руках. — Говорил с Юнги, — объявил он, усаживаясь во главе стола. — Он так счастлив, Намджун-а, что ты вернулся к тренировкам. Но жалуется, что ты не отвечаешь на его звонки. Почему ты мучаешь парня? Намджун едва заметно улыбнулся — это была первая искренняя улыбка, которую Чонгук увидел на его лице в этом доме. — Делаю это специально, чтобы позлить хёна, — хрипло отозвался он. — Ему полезно иногда понервничать. Отец рассмеялся, и в порыве чувств вдруг подался вперед и коротко, по-отцовски поцеловал Намджуна в макушку, потрепав по плечу. — Ах ты паршивец… Ты так похож на своего отца в молодости. Тот тоже любил доводить меня до белого каления. Я так скучаю по нему, Намджун-а. Для меня ты — как второй сын. Чонгук замер с вилкой в руке. Этот жест — этот случайный поцелуй в голову — ударил его сильнее, чем должен был. Он чувствовал себя лишним на этом празднике семейного единения. Намджун за неделю умудрился влюбить в себя всех, занять место, которое всегда принадлежало только Чонгуку. Он чувствовал себя капризным ребенком, но ничего не мог с собой поделать. Везде враги. Все предают его, очарованные этим волком в овечьей шкуре. Позже того же дня Чонгук не мог уснуть. Он спустился на кухню за водой, надеясь охладить мысли. Намджун уже был там. Он стоял у окна, неподвижный, как изваяние. Услышав шаги Чонгука, он даже не обернулся.  — Твоя Суён… — голос Намджуна прозвучал в тишине сухо и буднично, — она кажется хорошей девочкой. Как думаешь, она будет против, если я проведу с ней время? На секунду Чонгуку показалось, что он ослышался.  — Извини, что? — Здесь становится смертельно скучно. А с ней можно было бы весело провести время.  Мир перед глазами Чонгука на мгновение подернулся багровой дымкой. Гнев, копившийся внутри, вырвался наружу ледяным, дрожащим от ненависти шепотом: — Если у тебя самого нет ни чести, ни достоинства, это не значит, что их нет у других. Больше не смей такое говорить о ней. Намджун замер. Время не просто остановилось — оно лопнуло. Мужчина медленно развернулся, и в следующую секунду он уже стоял в паре сантиметров от него. Его дыхание стало тяжелым, а в глазах вспыхнуло нечто такое, от чего у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. — Повтори, — прорычал Намджун, и его рука метнулась вперед, стальными пальцами впиваясь в челюсть Чонгука, заставляя его замолчать и смотреть прямо в эти яростные драконьи глаза. — Повтори еще раз про отсутствие чести, и я заставлю тебя проглотить эти слова вместе с твоей праведностью. Это был момент, когда маски окончательно разлетелись вдребезги. Пальцы Намджуна впивались в челюсть с такой силой, что у Чонгука посыпались искры из глаз. Это была не просто ярость — это была вековая, накопленная боль человека, которого загнали в угол. Чонгук рванулся, его руки забарабанили по мощным предплечьям и груди Намджуна, но тот даже не пошатнулся, оставаясь неподвижным, как гранитная скала. Удары Чонгука казались жалкими хлопками крыльев колибри.  Эта разница в силе взорвалась ослепляющей вспышке гнева в Чонгуке и он вывернул руку, наотмашь, всем телом вкладываясь в движение, ударил Намджуна по лицу. Хлесткий звук пощечины разорвал тишину кухни, как выстрел. Голова Намджуна дернулась в сторону. Наступила мертвая, звенящая тишина. Пальцы Намджуна медленно разжались, выпуская лицо Чонгука. Мужчина замер, его плечи тяжело вздымались, а на скуле, куда пришелся удар, медленно проступало розовое пятно. Он словно очнулся, моргнул, глядя на свою руку так, будто впервые видел ее. — Больной ублюдок, — выдохнул Чонгук, отступая к стене, пока не уперся лопатками в холодный кафель. Его голос сорвался на хрип, губы онемели, сохранив фантомное ощущение стальной хватки. — Ты… ты животное. Еще раз… хотя бы раз позволишь себе коснуться меня… Намджун не дал ему закончить.  Вместо того чтобы отступить или вспыхнуть в ответ, он сделал резкий шаг вперед, снова сокращая дистанцию в одно мгновение. Чонгук не успел даже вдохнуть, как оказался намертво вжат в стену. Намджун навис над ним, уперев руки в кафель по обе стороны от его головы, запирая парня в живую, раскаленную ловушку. От него пахло яростью, мужской пугающей силой.  — Если я позволю себе — что тогда? — прошептал Намджун прямо в лицо. Его голос вибрировал от опасного напряжения. — Что ты сделаешь? Побежишь к папе? Пожалуешься на меня? Он склонился еще ниже, так что кончики их носов соприкоснулись. В глазах Намджуна больше не было ярости — там, за темными зрачками, лизало стенки черепа порочное, черное пламя. — Или ты сделаешь то, что у тебя получается лучше всего, — его взгляд медленно, почти лениво скользнул вниз, к дрожащим губам Чонгука, а затем — ниже, к его судорожно вздымающемуся горлу. — Опустишься на колени и… Он сделал паузу, и это слово — «колени» — прозвучало настолько грязно, настолько вульгарно. В этом низком хрипе, в этих шести буквах не было ни грамма религии. — …начнешь молиться? — наконец закончил Намджун, издевательски выделив последнее слово, превращая его в издевку. Он не двигался, но Чонгук чувствовал, как от его тела исходит жар, выжигающий всё пространство между ними. Это было унижение, смешанное с невыносимым, диким электричеством. Намджун буквально втаптывал его достоинство в пол, напоминая о том, что произошло в сарае, и давая понять: он видит Чонгука насквозь. Со всеми его запретными мыслями, со всей его фальшивой чистотой. Чонгук стоял, прижатый к стене, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодный пот. Мир сузился до этих темных глаз и тяжелого дыхания человека, который только что разрушил его последнюю линию обороны. Воздух между ними стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Чонгук чувствовал каждое движение грудной клетки Намджуна, слышал, как свистит воздух в его легких — рваный, тяжелый, от чего внизу живота скручивался тугой, болезненный узел. Намджун не двигался. Он просто нависал над ним, превращаясь в живую стену из мышц и жара. Его взгляд, лишенный всякой жалости, медленно сканировал лицо Чонгука: от расширенных, почти черных зрачков до дрожащих губ. Намджун видел всё — и страх, и этот непозволительный, грешный отклик тела, который Чонгук не мог скрыть. — Что молчишь? — прошептал Намджун. — Где твои праведные речи? Где твой Бог, когда ты стоишь здесь и дрожишь от того, как сильно хочешь, чтобы я не останавливался? Чонгук рвано выдохнул, его пальцы впились в собственные ладони до крови. Он хотел выкрикнуть отрицание, хотел плюнуть ему в лицо, но горло словно зацементировали. Он был заворожен этой опасностью, этим мужчиной, который сейчас олицетворял всё то, от чего Чонгук пытался спрятаться между сложенных в молитве ладоней.  Намджун медленно убрал одну руку от стены и, не касаясь кожи, фантомно провел ею вдоль шеи Чонгука. Парень почувствовал лишь жар, исходящий от ладони мужчины, но этот призрачный контакт был интимнее любого прикосновения. — Ты так хочешь казаться чистым, — голос Намджуна стал совсем тихим, вибрирующим где-то глубоко в груди. — Но внутри у тебя такая же черная бездна, как и у меня. Ты прыгнул в ту воду не ради меня. Ты прыгнул, чтобы найти способ себя спасти. И ты его нашел. Чонгук дернулся, пытаясь высвободиться, но Намджун мгновенно перехватил его движение, еще плотнее прижимая своим бедром к стене. Теперь между ними не осталось пространства. Чонгук чувствовал твердость его тела, чувствовал, как бешено колотится сердце Намджуна — в унисон с его собственным, в одном сумасшедшем, рваном ритме. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его хваленая решимость тает под этим невыносимым, мужским напором. Ему казалось, что еще секунда — и он сам, по собственной воле, потянется навстречу этому пороку, сам откроет рот для поцелуя, который станет его окончательным, бесповоротным падением в бездну. — Ты не имел права так говорить о ней, — прошептал он, пытаясь собрать остатки достоинства. — О ком? — Намджун спросил это почти мягко, но в этом вопросе скрывался капкан. Ему нужно было, чтобы Чонгук произнес это вслух. — О Суён, — Чонгук с трудом сглотнул вязкую слюну. — А кем тебе приходится Суён? — Намджун склонил голову, его дыхание опалило шею парня. Чонгук хотел сказать что она его девушка, но язык отрекся от него в этот момент. — Понятно, — Намджун улыбнулся — медленно, торжествующе. — Прошу простить за мои слова. Больше не буду говорить о… Суён, — его извинения к великому сожалению Чонгука казались искренними. Намджун так же резко отстранился.  Всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы Чонгук судорожно глотнул холодный воздух кухни. Мужчина смотрел на него сверху вниз, и в его глазах теперь читалось что-то похожее на жуткое, торжествующее сочувствие. — Иди спать, — бросил он, и его голос снова стал сухим. — И не забудь помолиться, как никогда в жизни. Потому что если завтра ты посмотришь на меня так снова… я не гарантирую, что оставлю тебе шанс на спасение. Он развернулся и вышел из кухни, не оборачиваясь, оставляя Чонгука сползать по стене на пол. Колени парня больше не держали. Его била крупная, неконтролируемая дрожь, а в ушах всё еще стоял этот хриплый шепот, обещающий гибель, которая казалась слаще любого рая.

🐉🐉🐉

Следующие сорок восемь часов превратились для Чонгука в изощренный танец теней. Он превратил дом в минное поле, выучив до секунды ритм чужих шагов, скрип половиц и тяжелые вздохи открывающихся дверей. Он питался украдкой, запираясь в комнате, и прислушивался к тишине так истово, что она начинала гудеть в ушах. Это не было бегством — это была добровольная камера-обскура, где на стенах его сознания раз за разом прокручивался один и тот же перевернутый кадр: холодный кафель, жар чужого бедра и слово «колени», раздробившее его гордость на мелкие осколки.  К исходу второй ночи голод стал слишком осязаемым, выкручивая желудок тугим, болезненным жгутом. Дождавшись, когда дом окончательно погрузится в вязкое, беспробудное забытье, Чонгук спустился вниз. Кухня встретила его стерильным блеском нержавеющей стали и равнодушным гулом холодильника. Он двигался почти не дыша, его пальцы, подрагивающие от слабости, едва удерживали нож, намазывая масло на круассан. Тишина казалась безопасной, почти ласковой, пока внезапный ток холодного воздуха не коснулся его затылка. Чонгук даже не успел обернуться, когда заполняющая дверной проем массивная тень Намджуна сделала комнату невыносимо тесной. Услышав тяжелые, размеренные шаги, Чонгук даже не обернулся. Он кожей почувствовал, как Намджун вошел в пространство кухни. От него веяло ночным холодом и немного сигаретой.  Намджун подошел к раковине, не спеша наполнил стакан водой и выпил его залпом, не сводя взгляда с затылка парня. Чонгук чувствовал этот взгляд. Не выдержав давления, он подчеркнуто резко отложил нож и круассан.  Звук удара метала о камень прозвучал незапланированно громко.  Чонгук поднялся, чтобы уйти, и собирался пройти мимо Намджуна так, словно тот был пустым местом — не глядя, не замедляясь, транслируя каждой чертой лица ледяное пренебрежение. Именно эта отстраненность и стала детонатором. Намджун оказался быстрее. Одним ленивым, но точным движением он перекрыл путь, уперевшись ладонью в дверной косяк прямо перед лицом парня.  — Не слишком ли в тебе много гонора? — негромкий, вибрирующий голос Намджуна заставил Чонгука замереть. — Я же извинился за свои слова. Или тут что-то другое? Если так, то смею заметить, в ту ночь в сарае я был не один. Ты участвовал в этом так же активно, как и я. Легкие разгерметизировались. Ему пришлось поднять взгляд, и в полумраке он столкнулся с глазами, в которых плескалась насмешливая ярость. Вот как мы заговорили? — Это говоришь ты? — выплюнул Чонгук. Его шепот дрожал от ярости, он едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. — Всю неделю ты трусливо прятался в своей спальне, засунув голову в задницу. Сам приказал мне забыть ту ночь. Так что тебя теперь не устраивает? Почему ты вообще говоришь со мной об этом? Почему ты вообще говоришь со мной? Намджун медленно склонил голову, сокращая расстояние до опасного. Теперь Чонгук чувствовал его дыхание.  — Я просил забыть то, что было на мосту, малыш, — его голос стал еще тише, почти превратившись в хрип. — О том, что произошло в сарае… я не сказал ни слова.  Чонгука словно ударили под дых. Реальность на мгновение поплыла. Забыть то, что было на мосту. Всё это время Чонгук строил свою оборону на ложном фундаменте, накручивал себя, заставлял ненавидеть, а оказалось… оказалось, что он сам возвел ту ночь в ранг катастрофы, в то время как Намджун даже не собирался от нее отрекаться.  Но признать это сейчас — значило выставить себя идиотом. — Это не отменяет того факта, что ты воспользовался моим состоянием, — Чонгук вздернул подбородок, пытаясь вернуть себе маску надменности, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Тебе просто было удобно. Намджун резко подался вперед, не убирая руки с косяка, фактически вжимая Чонгука в стену своим давлением. — Я не сделал ничего, чего ты не хотел, — прорычал он.  — Так ты себя оправдываешь? — Чонгук выгнул бровь, идя ва-банк, надеясь, что его дрожь не видна в сумерках. — Мне не нужно гребаное оправдание, — Намджун прижался бедрами к его бедрам, и Чонгук всхлипнул, когда почувствовал его твердость. Это было слишком честно, слишком прямолинейно. — Отрасти уже яйца и прими тот факт, что ты не такой святой, каким хочешь казаться. Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — Боже… — Чонгук зажмурился. — Мир не крутится вокруг тебя. Мне на тебя плевать. Спустись на землю. — Плевать? — Намджун усмехнулся. — Значит ли это, что если я возьму тебя вот так… прижму и поцелую, это ничего не будет для тебя значить? Он вдавился пахом в пах Чонгука, и парень обреченно выдохнул. Его собственное тело предало его окончательно — горячее, твердое, жаждущее. — Какой же ты мудак, — прошептал Чонгук, чувствуя, как его последняя воля вытекает из него, как песок сквозь пальцы. Он больше не мог держаться. Вся его сила вдруг обернулась непосильной тяжестью, и он инстинктивно подался вперёд, прижавшись лбом к груди Намджуна. — Ага, — Намджун притерся к нему в ответ. В его голосе не было ни триумфа, ни злобы — только едкая, всепроникающая правда. — Только у тебя стоит на этого мудака. Плохие новости для твоего целомудрия. — Ты мерзкий, самоуверенный и… Господи, дай мне силы… — слова застряли в горле. — Да, попроси терпения, потому что моё уже на исходе, — Намджун на мгновение зарылся носом в его шею, обжигая кожу горячим, влажным дыханием. Чонгук вздрогнул, и по его телу прокатилась волна, болезненная и желанная одновременно. — Хватит меня избегать, как будто я прокаженный. Ты тоже не святой, Чонгук. Мы это выяснили. — Я не избегаю тебя… у тебя самомнение как у… — Чонгук пытался огрызнуться, но слова застряли. Он понимал, что спорить бесполезно. Намджун видел его насквозь. Намджун вдруг отстранился, разрывая невыносимый контакт. Напряжение в воздухе осталось, но физическая преграда исчезла. Он посмотрел на Чонгука — растрепанного, с пылающим лицом и потемневшими глазами. — Ну вот и хорошо, — Намджун поправил футболку. — А то мне неловко, что твой отец постоянно извиняется за твое поведение. Давай сделаем вид, что ты меня чуть меньше ненавидишь. Хотя бы ради них.  Чонгук вдруг понял. В словах Намджуна прозвучало нечто совершенно иное, чем он ожидал. Это не было признанием в их взаимном притяжении, не было даже попыткой оправдаться. Это было... долженствование. Он увидел, как в глазах Намджуна мелькнуло что-то отстраненное, когда тот упомянул отца. Он был здесь, возможно, потому, что его попросили. Этот укол разочарования оказался острее всех слов. — Я не ненавижу тебя… — голос Чонгука звучал совсем слабо, почти потерявшись в тишине кухни. — Ты много на себя берёшь. — Ещё лучше, — Намджун вдруг улыбнулся — той самой ямочкой, которая всегда выбивала Чонгука из колеи, но теперь эта улыбка казалась не столько ироничной, сколько усталой. Он подошёл ближе и легко, почти нежно щёлкнул парня по кончику носа. Жест был слишком фамильярным, слишком откровенным для всего, что предшествовало. — Я не пробуду здесь долго. Потерпи, малыш.

🐉🐉🐉

Чонгук работал в отцовской мастерской на заднем дворе — небольшом, пропахшем опилками и воском помещении, где время словно замирало. Отец занимался поставками дерева в местные фабрики и сегодня Чонгуку нужно было перенести тяжелые сосновые доски из штабеля под навесом вглубь цеха для просушки. Их надо было сначала проверить, прежде чем отправить клиенту.  Работа была монотонной и тяжелой. Чонгук, раскрасневшийся от мороза, в грубой рабочей куртке, тащил очередную широкую доску, когда дверь мастерской скрипнула. На пороге появился Намджун. На нем была плотная спортивная куртка, вязаная шапка, надвинутая на лоб, которая делала его взгляд еще более устрашающим, и рабочие перчатки. Не говоря ни слова, он подошел к другому концу пятиметровой доски и подхватил её, облегчая ношу Чонгука вдвое. — Я сам справлюсь, — резко бросил Чонгук, даже не глядя на него. Он сильнее сжал дерево, стараясь перехватить инициативу. — Вдвоем быстрее, — коротко отозвался Намджун, продолжая идти. — Твоя мама попросила помочь тебе, чтобы ты быстрее закончил. Они донесли доску и уложили её на козлы. Чонгук выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на Намджуна с тем самым выражением, которое холил и лелеял последнюю неделю.  — Здесь кроме нас никого нет, так что не стоит играть в доброго соседа. Я справлюсь со своей работой сам. Намджун медленно стянул одну перчатку, глядя на Чонгука с какой-то странной, почти исследовательской растерянностью. Он не удивился — его, казалось, искренне забавлял этот тон. — Играть? — повторил он, прислонившись к верстаку. — Я думал что мы уже поговорили и решили все. Что я сделал на этот раз? Наступила тишина, прерываемая только свистом ветра в щелях мастерской. Намджун смотрел на него долго, не мигая, а потом вдруг тихо, хрипло рассмеялся, так и не услышав ответа.  — Боже, да как хочешь, — Намджун покачал головой. — Ты тоже из этих, понятно… — Из каких? Что тебе понятно? — Чонгук сделал шаг вперед.  Намджун резко выпрямился и тоже сократил расстояние. Его лицо в полумраке мастерской, среди запаха сосны и старого клея, казалось высеченным из камня. — Слушай меня внимательно, жертва, — его голос стал тихим и опасным. — Мне плевать, что ты там себе напридумывал. Я не собираюсь оправдываться перед тобой за то, кто я есть или за то, как я справляюсь со своим дерьмом. Я не собираюсь подстраиваться под твои критические дни.  Он ткнул пальцем в грудь Чонгука, прямо в область сердца. — Тебе так страшно признать, что тебе это понравилось? Что ты сам тянулся ко мне, потому что твоя правильная жизнь тебе осточертела? Ты прячешься за своей верой, потому что боишься ответственности за собственные желания. Быть жертвой — это ведь так легко, правда? Это значит, что ты не виноват. Это значит, что ты всё еще хороший. — Замолчи, — прошептал Чонгук, чувствуя, как слезы ярости подступают к глазам. — Нет, посмотри на меня, — Намджун схватил его за плечо, не давая отвернуться. — Я не святой. Я знаю, кто я. Но я, по крайней мере, не вру себе. А ты… ты смотришь на меня свысока, но при этом твои руки дрожат, когда я просто вхожу в комнату. Намджун отпустил его так же резко, как и схватил. — Мне всё равно. Я не собираюсь спасать твой образ праведника. Но не жди, что я буду играть роль монстра в твоей маленькой пьесе. Он снова натянул перчатку и кивнул на оставшиеся доски. — Дотаскивай сам, раз ты такой самостоятельный. А то вдруг я еще и твой труд оскверню своим присутствием. Намджун развернулся и вышел, хлопнув дверью. Чонгук остался стоять посреди мастерской. Его колотило, во рту было сухо, а слова Намджуна жгли сильнее, чем мороз на улице. Его воздушный замок не просто пошатнулся — Намджун выбил из-под него фундамент, оставив Чонгука один на один с пугающей, неприглядной правдой.  Он больше не чувствовал себя выше. Он чувствовал себя голым. И обиженным.  Намджун уже отошел на несколько метров, его широкая спина в спортивной куртке казалась непреступной стеной, когда Чонгук сорвался. Холодный воздух обжег легкие, но слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. Он вышел за ним.  — Я знаю что ты делал на мосту, — выкрикнул Чонгук, его голос задрожал от смеси страха и триумфа. Намджун замер. Буквально на полушаге. Его плечи напряглись, а вокруг воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршит падающий иней. Чонгук почувствовал, как по венам разливается ядовитый, сладкий восторг. Он нашел слабое место. Он нащупал его рану. — Ты читаешь мне нотации о честности, — продолжал Чонгук, делая шаг вперед. — Но ты ведь просто трус. Я прыгнул за тобой в ту ледяную воду потому что ты выглядел жалко там.  Его уже было не остановить, как скоростной поезд, у которого отказали тормоза.  Намджун развернулся. Его движение было таким быстрым, что Чонгук не успел даже моргнуть. В следующую секунду его буквально снесло с места. Мощные пальцы в рабочих перчатках впились в грудки его куртки, и Чонгука с силой впечатало в грубую деревянную стену мастерской. Удар выбил воздух из легких. Чонгук охнул, его голова слегка мотнулась назад, ударившись о доски. Но вместо боли он почувствовал дикий всплеск адреналина. Он смотрел в лицо Намджуна — раскрасневшееся от мороза, с белыми искрами пара, вылетающими изо рта при каждом тяжелом выдохе. Драконьи глаза Намджуна горели таким неистовым, темным пламенем, что Чонгуку стало по-настоящему страшно. И в то же время… ему было хорошо. Это физическое подавление, эта грубая сила, исходящая от него, дарила ему странное, извращенное чувство реальности. Чонгук растянул губы в победоносной, вызывающей улыбке. — Что, правда глаза колет? — прохрипел он, едва дыша под весом чужого тела. Намджун не ударил его, как того ожидал Чонгук.  — Думаешь, ты что-то знаешь о давлении, Чонгук? — голос Намджуна был тихим, вибрирующим.  Он сжал куртку Чонгука еще сильнее, приподнимая его на цыпочки. — В моем мире давление — это не просто слово. Каждый мой день — это тонны ожиданий, ударов и криков, которые пытаются раздавить мои ребра. Той ночью на мосту… это не была слабость. Это был момент, когда давление внутри стало выше, чем давление снаружи. Намджун обдал его лицо горячим паром, его глаза впились в зрачки Чонгука, словно пытаясь выжечь там свою правду. — Ты прыгнул за мной, потому что хотел быть героем. Но ты не спас меня. Ты просто вернул меня обратно под этот пресс. И теперь ты злишься, что я не целую тебе руки?  Он на мгновение ослабил хватку, но тут же прижал его снова, не давая вздохнуть. — Ты боишься меня, потому что я — это то самое давление, которое ты так долго игнорировал в себе. Ты можешь сколько угодно называть меня слабаком, но мы оба знаем правду..  Намджун замолчал, глядя на дрожащие губы Чонгука. Его гнев не угас, он трансформировался в нечто более тяжелое и интимное. В этом морозном воздухе, между ними, висела такая плотная энергия, что казалось, коснись их кто-то — и произойдет взрыв. — Хочешь доказать, что ты не жертва? — Намджун отпустил его так резко, что Чонгук едва устоял на ногах, сползая по стене.  Намджун развернулся и пошел прочь, оставляя за собой шлейф из пара и невысказанных слов. Чонгук стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как мороз пробирается под куртку, но внутри него всё пылало. Сердце колотилось в горле. Он получил то, что хотел — он разозлил его. 

🐉🐉🐉

Сумерки густели, вливаясь в окна медленными чернилами фиолетового отлива, когда Чонгук вернулся в дом. В его жилах еще пульсировала злая, электрическая дрожь, а на груди, под слоями шерсти и хлопка, кожа, казалось, всё еще хранила горячий оттиск ладоней Намджуна — фантомное давление, которое не желало испаряться. Он стоял под обжигающими струями душа, пытаясь смыть с себя не столько древесную пыль и мороз, сколько едкое послевкусие их стычки. Чонгук воображал себе Намджуна раздавленным, уязвленным в самое сердце его горькой правдой о слабости. Он предвкушал увидеть его тенью, скользящей вдоль стен, поверженным, павшим со своего Олимпа. Но когда он спустился в столовую, реальность ударила его наотмашь своей невыносимой, вульгарной жизнерадостностью. Там, в янтарном ореоле лампы, Намджун и отец вели оживленную беседу. Смех отца — густой, искренний — дрожал в воздухе, смешиваясь с низким, рокочущим баритоном мужчины. Намджун не выглядел ни разбитым, ни оскорбленным. Напротив, в его позе, в том, как он чуть подался вперед, внимая словам его отца, сквозила раздражающая цельность. Он был как отполированный обсидиан — холодный, твердый и совершенно непроницаемый для тех жалких стрел, что Чонгук выпускал в его сторону. Эта неуязвимость вызвала у Чонгука приступ почти физической тошноты. Его триумф оказался миражом, дешевой декорацией, которую Намджун даже не заметил, перешагнув через нее с грацией хищника. — Чонгук-и, ты весь бледный, — мама мягко коснулась его лба, вырывая из оцепенения. — Совсем измотал себя в мастерской. Иди помоги мне с приборами и садись скорее, тебе нужно согреться.  Он послушно побрел на кухню, хватаясь за фарфоровые тарелки, как за спасательный круг. Металл вилок холодил пальцы, но внутри всё пылало. Каждое движение Намджуна в соседней комнате, каждый его вдох ощущались Чонгуком как личное оскорбление. Они сели за стол. Пар от жаркого поднимался к потолку причудливыми спиралями, напоминающими Чонгуку призраков. Разговор между отцом и Намджуном продолжал течь, как полноводная река, огибая хмурое молчание самого юного члена семьи. — ...и тогда Юнги сказал, что если я не выучу этот прием, он заставит меня бегать кросс в противогазе, — Намджун коротко рассмеялся, и в этот момент он случайно — или с преднамеренной, тонкой жестокостью — перевел взгляд на Чонгука. Их глаза встретились над дымящимся блюдом. На щеке Намджуна медленно, словно воронка в глубокой воде, обозначилась та самая ямочка — крошечная впадина, в которой, казалось, утонула вся гордость Чонгука. Эта ямочка была красноречивее любых слов: она шептала о том, что Намджун знает всё. Знает о его страхе, о его ложной святости и о том, как сладко Чонгуку было чувствовать его силу на своих плечах. Сука, — выдохнул Чонгук про себя, и это слово, столь чуждое его обычному лексикону, отозвалось во рту вкусом меди. Он уткнулся в свою тарелку, ненавидя этот дом, этот запах печеного мяса и, больше всего на свете, этого ходячего, дышащего греха, который сидел напротив него. Намджун был для него не просто человеком — он был воплощением соблазна, который нельзя ни победить, ни изгнать. И Чонгук верил, искренне, до боли в висках верил, что это жгучее чувство в его груди — чистая, кристаллизованная ненависть. Он не понимал, что ненависть никогда не бывает такой горячей и такой… жадной. Ночь превратила дом в гулкий кокон, наполненный тиканьем часов и глубоким сном родителей. Чонгук спустился на кухню босиком — холод половиц отрезвлял, но та лихорадка, что поселилась в его костях после ужина, не желала отступать. Ему казалось, что если он не выпьет ледяной воды прямо сейчас, он просто сгорит изнутри, превратившись в горстку серого, безбожного пепла. Намджун уже был там. В одной тонкой серой футболке, которая облепала его плечи, как вторая кожа. Он не включал свет; кухня была залита лишь призрачным серебром луны, просачивавшимся сквозь занавески. Намджун стоял у окна, прислонившись спиной к раковине. Чонгук замер в дверях. Его дыхание предательски сбилось. Больше не было криков, не было ядовитых упреков. В этой тишине всё наносное осыпалось, обнажая звенящую, почти болезненную потребность. Он подошел к стойке, стараясь не смотреть на мужчину. Взял стакан, но рука дрогнула, и стекло тихо звякнуло о гранит. Намджун не шелохнулся, но Чонгук чувствовал его взгляд — больше не яростный, а тяжелый, густой, словно патока.  Чонгук жадно припал к стакану, но вода не помогала. Он чувствовал, как Намджун медленно, по-кошачьи бесшумно, отделился от раковины и сделал шаг в его сторону. Чонгук не шевельнулся, хотя каждый инстинкт вопил о бегстве. Намджун остановился так близко, что тепло его тела стало осязаемым. Он не прижимал его к стене как обычно. Он не хватал за грудки. Он просто протянул руку и, едва касаясь, провел кончиками пальцев по предплечью Чонгука — там, где кожа была наиболее чувствительной. Это было медленное, почти невыносимое движение. Чонгук вздрогнул, стакан чуть не выпал из его рук снова. Он поставил его на стойку и наконец поднял глаза.  В лунном свете лицо Намджуна казалось прекрасным. В его взгляде не было издевки, только темный, бездонный голод, который больше не нуждался в маскировке. — У тебя пульс бьется прямо здесь, — Намджун коснулся его шеи, прижимая большой палец к бьющейся жилке под челюстью. Его ладонь была горячей и сухой. — Ты так стараешься казаться безучастным. Но ты весь — одна сплошная дрожь. Такой очевидный… Чонгук судорожно выдохнул, его веки отяжелели. Он был на грани. Еще один вдох, еще одно мимолетное движение этих пальцев — и он рухнет. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, как его тело пело под этими руками, но сопротивляться больше не было сил. Намджун наклонился, и его дыхание овеяло губы Чонгука. Он не целовал его. Он просто замер в миллиметре, позволяя этому электричеству выжигать остатки воли. Чонгук почувствовал, как рука Намджуна скользнула ниже, тяжело и уверенно ложась ему на талию, притягивая ближе — не грубо, но так неотвратимо, что у парня подкосились колени. Чонгук зажмурился, подаваясь вперед, ища этого контакта, этого окончательного падения. Его руки, сами собой, против всякой логики, нашли плечи Намджуна, сминая ткань футболки.  — Скажи мне уйти, — прошептал Намджун прямо в его полуоткрытый рот. — Скажи это сейчас, и я уйду. Чонгук открыл глаза. Перед ним была его личная погибель, его самый сладкий кошмар. Он должен был сказать это. Он должен был оттолкнуть его.  Вместо этого он лишь крепче сжал пальцы на его плечах, притягивая Намджуна к себе, молчаливо подписывая приговор своей душе. Напряжение достигло того пика и в этой тишине кухни, под сенью спящего дома, Чонгук наконец перестал бороться. Он просто позволил себе гореть. Его молчание в этой душной кухонной тишине было громче любого признания, позорнее любой капитуляции. Он замер, прикрыв глаза, готовый к тому, что сейчас его губы наконец встретятся с губами Намджуна и всё, что он так долго строил внутри себя, окончательно рухнет. Но поцелуя не последовало. Вместо этого руки Намджуна, только что так надежно сжимавшие его талию, внезапно исчезли. Холод ночного воздуха мгновенно заполнил пространство между ними, заставляя Чонгука пошатнуться от резкой потери опоры. Он открыл глаза и увидел, что Намджун отступил на два шага. На его лице больше не было голода. На нем цвела торжествующая улыбка победителя, который только что закончил партию в шахматы одним изящным матом. Намджун развел руками, словно приглашая Чонгука оценить весь масштаб его позора. — Что и требовалось доказать, малыш, — его голос, только что хриплый и нежный, теперь звучал с отчетливой, издевательской четкостью. — А я-дурак ходил, накручивал себя, пытаясь понять что я сделал… но тут было важно что я не сделал. Чонгук стоял посреди кухни, тяжело дыша, чувствуя, как жар желания в его венах мгновенно превращается в ледяную, обжигающую ярость. Его обманули. Его просто… проверили. Как подопытного кролика. Намджун не искал его близости — он искал доказательство его фальши. Унижение было таким острым, что во рту стало горько. Чонгук чувствовал себя голым, выставленным на посмешище. Вся его гордость была растоптана этим коротким, расчетливым экспериментом. — Ты… — Чонгук задохнулся, его кулаки сжались так, что ногти вонзились в ладони. — Ты просто больной садист. Улыбка Намджуна не дрогнула, только в глазах блеснул холодный интерес. — Пошел ты к черту, — выплюнул Чонгук, и этот возглас, полный отчаяния и ненависти, сорвался на свистящий шепот. — Слышишь? Катись к дьяволу.  Намджун коротко рассмеялся — легко, почти счастливо. Он направился к выходу, но у самого порога обернулся, окинув Чонгука последним, невыносимо зорким взглядом. — С удовольствием, — бросил он, обнажив в полумраке ямочку на щеке. — Но боюсь, там уже занято, — и подмигнул, сверкая маленьким крестиком под глазом.  Он скрылся в темноте коридора. Оставшись один, Чонгук схватился за край стойки. Его тошнило от самого себя.

🐉🐉🐉

Чонгук ворочался в постели, но мысли не отпускали — слова крутились в памяти. Он уже пытался лечь, закрыть глаза, пересчитать отрезки тишины, но когда из соседней комнаты донёсся первый странный звук — низкий, скошенный стон, — он вздрогнул.  Звук повторился, ещё резче, так что Чонгук невольно присел. Это не был обычный хрип сна: в нём слышалась рваная боль, как от раны, как от кошмара, в котором тело вырывается наружу. Сердце Чонгука сжалось. Не в силах оставить это без внимания, он быстро натянул футболку и пижамные штаны — не хотелось выходить из комнаты в одном белье — и пошёл к двери. Когда он открыл её, стон прозвучал снова, уже громче и твёрже. Чонгук постучал. В ответ — короткий, похожий на рывок звук, как будто кто-то боролся с самим собой и проигрывал. Он тихо произнёс:  — Намджун? — тихо позвал он, и это имя, произнесенное впервые, легло на язык так правильно, так интимно, словно он всегда знал, как оно должно звучать. — Я войду? — и беспокойство в голосе оказалось сильнее обид. Дверь приоткрылась, и перед ним — картина, от которой сердце защемило: Намджун мотался по подушке, мокрый от пота; волосы прилипли к лбу. Чонгук подошёл ближе, склонился и тихо еще раз позвал его по имени. Намджун простонал снова, без смысла, будто звуки вырывались из глубины. Чонгук прикоснулся к его голому плечу — лёгкое, осторожное касание. В ответ Намджун резко сел, схватив его за грудки так, что тот на мгновение потерял дыхание. — Боже… тебе снился кошмар? — выдавил Чонгук, пытаясь одновременно и объяснить своё появление, и смягчить резкость момента. — Я зашёл, чтобы... Но Намджун не дал договорить. Его голос был хриплым, почти детским в этой лихорадочной растерянности. — Как хорошо, что ты здесь… — прошептал он, и в его словах не было иронии, только страх, редкий и голый. — Я не мог тебя поймать… Постепенно речь стала смягчаться, брови расправляться: он приходил в себя, но не совсем — слова спутывались. Чонгук понял, что это не просто пробуждение от кошмара: у Намджуна жар. В этом состоянии он не в силах контролировать ни язык, ни жесты. — Не уходи, — попросил Намджун, и его рука, едва отпустившая футболку Чонгука, подтянула его ближе, как будто проверить, что тот действительно здесь. — Не уходи… Сопротивляться было бессмысленно. Чонгук сгорбился и, почти с жалостью к себе самому, поддался: он лёг за широкой спиной Намджуна в позе ложечки, обнял его. Взаимность прикосновения — простая, человеческая — как будто погасила самый острый край страха. Тело мужчины было горячим, учащённое дыхание звучало в ушах, но напряжение постепенно спадало. — Прости, что был груб, — пробормотал Намджун, голос хриплый. — Я не хотел тебя обидеть. Чонгук провёл ладонью по его влажным волосам, прикоснулся ко лбу. Он аккуратно положил ладонь на висок, почувствовал тёплую, влажную кожу. Всё это было больше, чем слова — это был уходящий гнев и восстанавливающееся доверие. — Тише, — сказал он мягко. — Всё в порядке. Не переживай. Они словно поменялись местами.  Намджун вцепился в него крепче. Руки Чонгука привычно обняли, он гладил спину, затем провёл пальцами по плечу, пока дыхание Намджуна не стало ровнее. В этом прикосновении похоти или возбуждения — было простое человеческое: рядом есть кто-то, кто поможет.  — Можем ли мы… — тяжелый вздох. — Мы можем дружить? — спросил Намджун в полусне, голос тонкий и уязвимый.  Чонгук даже не раздумывал. Он слушал, как бьётся сердце рядом, как ровнее становятся вдохи Намджуна, и какой-то старый, закованный в цепи страх, зашитый в его собственной груди, медленно таял, растворяясь в жаре чужого тела. — Конечно, Намджун, — ответил он, прижимаясь лбом к горячей, влажной спине. — Мы можем дружить. Дальнейшее случилось без слов, в самом сердце этой обманчивой тишины. Два измученных кошмарами тела искали друг в друге не любовь и не понимание, а единственное, примитивное спасение — убежище от себя самих. Это было нечто столь же инстинктивное, сколь и неизбежное, от чего уже невозможно было отказаться ни на этой, ни на какой-то другой стороне спасительного моста.  Чонгук лежал, чувствуя, как дыхание Намджуна становится глубоким и ровным, как отпускает лихорадка. Он осторожно высвободился. Намджун, спящий на боку, сжимал в руке одеяло, словно пытаясь удержать ускользающее спокойствие. Чонгук натянул одеяло ему на плечи, затем склонился и невесомо, почти неосознанно коснулся горячего лба Намджуна губами. Он не мог понять, почему сделал это. Просто… захотелось. На цыпочках, стараясь не скрипнуть ни единой половицей, он выскользнул из спальни. Рассвет уже подкрашивал восточное окно в бледно-серые тона. Чонгук закрыл за собой дверь в комнату Намджуна и обернулся, в конце коридора, у самого поворота к лестнице, стояла мама. Её глаза, обычно тёплые, сейчас смотрели на него без выражения, бесстрастным, почти холодным взглядом. Застигнутый врасплох, выходящий из этой комнаты в таком виде, Чонгук почувствовал, как стыд раскалённой волной заливает его щеки, обжигая каждую клеточку лица. Он заикнулся, пытаясь собрать слова в единую фразу. — Я… я слышал, как он стонал, мам, — выдавил Чонгук, указывая дрожащей рукой на закрытую дверь Намджуна. — Ему, видимо, снился… ужас. Выражение лица матери вдруг смягчилось. Её губы чуть дрогнули в слабой, грустной улыбке. — Ох, Чонгук-а… — проговорила она буднично. — После той смерти… он сам не свой. Я тоже несколько раз слышала, как ему снятся кошмары. — Какой еще смерти? — поражено спросил Чонгук.  — Ох, ты не знал об этом? Дорогой, его последний бой… он выиграл, но от его руки погиб тот… как его звали? — она щелкнула пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить. — Твоя мама уже не так молода. Никак не вспомню его имя. Тот, с кем он дрался… — она начала говорить еще тише. — Погиб после нокаута Намджуна. Так мне объяснил отец. Он лучше знает эту историю, лучше спроси у него, — она договорила, слегка пожала плечами, и ее взгляд снова вернулся к нему, на этот раз с мягкой, но настойчивой интонацией. — Ложись спать, родной. У тебя тёмные круги под глазами. Ты тоже плохо спишь в последнее время.  С этими словами она повернулась и, привычно скрипнув тапками, направилась вниз по лестнице. Чонгук остался стоять в коридоре, пригвождённый к месту. Его била мелкая, неконтролируемая дрожь. Слова матери отзывались в голове оглушительной канонадой.  Он не знал.  Чонгук был так сосредоточен на себе, на своём эгоизме, гордыни и жестокости в суждениях, что не заметил чужого ада. Осознание обрушилось на него, как лавина. Чонгук медленно обернулся к закрытой двери спальни Намджуна. Глаза его наполнились жгучими слезами. Он поднял голову к потолку, и прошептал, вкладывая в каждое слово всю боль своего внезапного прозрения, всю тяжесть своего греха: — Господи, прости меня… ибо я снова согрешил. 

🐉🐉🐉

Его клеймо под глазом горит ярче, чем мой нимб. Самый страшный грех — не тот, что совершен в порыве страсти, а тот, что взлелеян под маской милосердия.

И не оставляй меня, Господи, в слепоте, ибо в ней я страшнее любого зверя.

Чонгук.