Beast mode

soundtrack

Бетховен - лунная соната

🐉🐉🐉

Он отменил твой декабрь одним коротким взглядом, вонзив лихорадочное лето в твою промерзшую веру. Ты искал истину в бесстрастных концепциях разума, но столкнулся с тем, что она пахнет дымом. Самый страшный бой — не тот, где ломают кости, а тот, где твоё имя произносят как единственное оправдание для зверя, решившего стать человеком.

G_Kai

🐉🐉🐉

Следующие три дня прошли под знаменем странного, наэлектризованного перемирия. Острое столкновение на кухне не разрешило конфликт, но словно выпустило лишний пар, позволив им существовать в одном пространстве, не пытаясь уничтожить друг друга взглядом. А ночной инцидент заставил Чонгука перейти экватор внутренней трансформации.  Чонгук больше не воротил нос и не уходил из комнаты, когда туда входил Намджун. Напротив, он заставил себя быть вежливым — той сухой, выверенной вежливостью, которая так радовала его родителей. Теперь они здоровались по утрам, Чонгук спокойно передавал Намджуну тарелку с рисом или подливал кофе, стараясь, чтобы их пальцы не соприкасались. Юнги стабильно звонил отцу раз в сутки, и голос его в трубке звучал всё спокойнее: Намджун вернулся в строй, механизм снова работал. Но за этой внешней нормальностью скрывалось нечто иное. Чонгук сам не заметил, как его жизнь превратилась в молчаливое, сосредоточенное наблюдение. Намджун стал для него объектом исследования, за чьим расписанием он следил с одержимостью натуралиста. График Намджуна был жестким, почти аскетичным: Раннее декабрьское утро начиналось не с будильника, а с глухого, оглушительного рёва боксерского мешка во дворе. Чонгук просыпался от этого ритмичного бам-бам, лежа в постели. Это был пульс дома, его новый, грубый ритм. Потом завтрак. Намджун спускался на кухню, от него пахло свежестью и чем то древесным. Он методично поглощал свою овсянку, запивал ее черным кофе. Следом после завтрака шли пол-литра изотоника, глядя в окно отсутствующим взглядом. В эти минуты он особенно казался отстраненным.  В обед был короткий, тяжелый сон и долгий душ. Чонгук иногда слышал шум воды за стеной и замирал, боясь пошевелиться, пока за дверью напротив не стихал шорох полотенец. Вечером семейный ужин. Время, когда Намджун надевал маску идеального гостя, поддерживая разговоры отца о былых вещах и спорте. Перед сном телевизор. Намджун сидел с отцом в гостиной, глядя в экран, но Чонгук видел, что его мысли всегда где-то далеко. К одиннадцати ночи отбой. В доме гас свет, и наступала та самая тишина, в которой Чонгук продолжал слышать собственное сердце. Между этими ритуалами Намджун неизменно оказывался на заднем дворе. Курил бесконечно, одну за одной. Он сидел на ступенях веранды, глядя в никуда, и в эти моменты его одиночество было почти осязаемым. Чонгука поражало одно: за всё это время он не видел чтобы  Намджун взял в руки телефон. Он не звонил, не писал, не пролистывал ленту новостей. Он словно ампутировал себя от остального мира, добровольно запершись в этой глуши, не желая иметь ничего общего с реальностью, где он был кем-то другим. Чонгук наблюдал за ним из тени коридора или через щель в шторах, чувствуя, как внутри него растет странное, тягучее томление. Это не было обожанием — это было напряженное ожидание неизвестного.  Намджун был рядом, в паре шагов, абсолютно понятный в своем распорядке и абсолютно недосягаемый в своей внутренней тьме. И Чонгук, сам того не осознавая, становился зависимым от этой тихой, размеренной войны, в которой каждый жест значил больше, чем любая исповедь. Он больше не искал спасения от этого огня — он стоял в самом его центре, завороженно изучая архитектуру собственного разрушения.

🐉🐉🐉

В обед пришла Суён. Она ворвалась в дом вместе с запахом сладкой клубники и ворохом городских новостей, которые Чонгуку теперь казались чем-то бесконечно далеким, почти палеонтологическим по своей значимости.  — Чонгук-и, поехали в торговый? — она умоляюще сложила ладони, заглядывая ему в глаза с той невыносимой преданностью, от которой хотелось зажмуриться. — Там вышла новая коллекция, мне так нужно твое мнение. И новое кафе открыли… мы могли бы сходить в кино. На последний ряд. Без твоего вечного хвоста. Чонгук качнул головой. Ему не хотелось в город, в этот стеклянный шум и суету. Ему хотелось остаться здесь, в этой наэлектризованной тишине, к которой он привык, как к кислородной маске. Чимин, который обычно служил ему буфером, уехал в столицу на пару дней, и Чонгук чувствовал себя почти преданным.  — Не получится, Суён. Отец просил разобрать завалы на заднем дворе. Это на весь день. Суён заметно поникла, но дом не покинула. Напротив — она осталась на ужин, вызвавшись помогать матери. Чонгук работал во дворе до самых сумерек, перетаскивая тяжелые брусья, пока мышцы не начали ныть, а ладони — гореть под перчатками. Он старался не смотреть в сторону окон, где за кухонным стеклом мелькали женские силуэты. Когда солнце окончательно утонуло в свинцовых тучах, Чонгук уставший, переступил порог дома. Мать тут же всплеснула руками.  — О боже, Чонгук-и. Я совсем забыла. У меня закончилась цельнозерновая мука для пирога, а я обещала Суён её любимый десерт. Ты не мог бы съездить в супермаркет? Только в тот, что в городе — в местной ее нет. И вот, я составила список... провизия на исходе. — Хорошо, мам, — Чонгук стянул перчатки, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Сейчас переоденусь и выкачу Харлей. Намджун в этот момент стоял у раковины, сосредоточенно отмывая блендер. Он не оборачивался, но его широкая спина под серой футболкой словно окаменела при упоминании мотоцикла. — Блин, — Суён виновато поджала губы, выглядывая из-за плеча матери. — Если бы я знала, что за этой мукой нужно ехать так далеко, мы бы приготовили что-то другое. Чонгук, прости, я не хотела тебя так нагружать. — Ничего страшного, — отмахнулась мать, — нам всё равно нужно было пополнить запасы.  — Мотоцикл в такой холод — плохая затея, — неожиданно произнес Намджун. Он выключил воду и медленно повернулся, вытирая руки полотенцем. Его голос был ровным, почти равнодушным. — Дороги после вчерашнего обледенели. Я могу подвезти тебя на машине. Мне всё равно нужно… проветрить голову. Чонгук замер. Идея оказаться запертым в тесном салоне автомобиля с этим человеком казалась ему катастрофой. Но под пристальным, выжидающим взглядом матери он лишь коротко кивнул. После того случая на рассвете, когда мать застала его выходящим из комнаты гостя, Чонгук чувствовал себя так, словно на нем осталось несмываемое пятно. Он вел себя подчеркнуто послушно, стараясь каждым жестом заслужить прощение за грех, который он еще даже не совершил. — Если хочешь. Мне без разницы, — выдавил он, избегая смотреть Намджуну в глаза. — Отлично. Дай мне пять минут. Когда через положенное время Намджун спустился в прихожую, у Чонгука перехватило дыхание. Он судорожно, почти в бреду, начал шептать про себя слова молитвы, зажмурившись на секунду, чтобы Бог отвел от него это нелепое, жгучее искушение. Намджун выглядел… сокрушительно. Черная водолазка плотно облегала его шею и плечи, подчеркивая их массивный разворот, а лаконичная кожаная куртка сидела так, словно была его второй кожей. Волосы, аккуратно зачесанные назад, открывали чистый лоб и маленькую татуировку в виде креста под глазом — деталь, которая теперь казалась Чонгуку самым порочным и изысканным украшением на этом лице. В руках Намджун держал сумку из плетеной кожи, идеально дополняющую его строгий, дорогой наряд. Весь его вид дышал уверенностью человека, который знает о своих достоинствах. А они у него были, да простит Бог Чонгука его внезапную зрячесть. Как могло случиться, что эта беспросветная чернота — угольный кашемир водолазки, скрывающий шею, матовый блеск кожи — не поглощала Намджуна, а, напротив, делала его пугающе ослепительным? Он казался темным провалом в реальности, центром гравитации, к которому неумолимо тянуло всё живое. Намджун, словно не замечая этого немого, почти кощунственного восхищения, прошел мимо. Мелодичный звон ключей, извлеченных из сумки, прозвучал в тишине прихожей оглушительно близко.  — Я выкачу машину, — бросил он с той небрежной легкостью, которая ранит сильнее открытой вражды. — Подожди пару минут, пока она прогреется. Но эти слова.  Этот жест заботы, сердце Чонгука сжалось в болезненный, горячий узел. Ему не нужна была эта милость, эта снисходительность сильного к слабому, но он жадно впитывал её. Выбора не было.  После той ночи они не сказали друг другу ничего длиннее одного предложения. Чонгук понимал: если он продолжит молчать или смотреть на Намджуна глазами раненого оленя, он выдаст себя с потрохами. Нужно было сменить регистр. Сбросить это удушающее напряжение, превратив его в нечто безопасное. В нечто обыденное. Чонгук позволил себе слабую, намеренно скептическую усмешку, следуя за ним к выходу.  — Надеюсь, ты водишь машину лучше, чем общаешься с людьми. А то мне как-то не хочется закончить эту ночь в ближайшем канаве.  Намджун на секунду замер у двери, и Чонгук увидел, как напряглись его плечи. Но когда он обернулся, в его взгляде было лишь спокойствие.  — Постараюсь оправдать твои надежды, — отозвался он, и в уголках его губ на мгновение обозначилась тень ямочки. 

🐉🐉🐉

Машину Намджуна не заводили почти две недели. И когда в глубине гаража глухо, утробно рыкнул мощный двигатель, этот звук, пройдя сквозь бетон и дерево, отозвался в самой груди Чонгука вибрацией. Он прислонился к дверному косяку, судорожно сжимая в руке список покупок — свой жалкий пропуск в реальный мир.  Снаружи, как по сигналу свыше, начался дождь. Тяжелые, ледяные капли забарабанили по крыльцу, превращая сумерки в серую, размытую акварель. Это был дурной знак — дождь в декабре. Чонгук понимал: эта поездка в тесном пространстве — его личное пекло, и шансов выйти из этой битвы победителем у него не больше, чем у мотылька, летящего на синий огонь газовой горелки. Чувствуя себя нелепо и абсолютно поверженно, он поплелся к машине. Hellcat ждал у входа — его двигатель мурлыкал с едва сдерживаемым нетерпением. Чонгук скользнул на пассажирское сиденье, и салон мгновенно обволок его густым коктейлем из ароматов дорогой кожи, бензина и… самого Намджуна. Это был не тот едкий запах пота после тренировки, а нечто тонкое, едва уловимое — смесь одеколона и какой-то интимной теплоты, которая была присуща только Намджуну. Чонгук запомнил этот запах.  Намджун плавно вывел машину на дорогу. Дождь неистово бился в стекла, отсекая салон от остального мира, создавая иллюзию уютной, почти преступной близости. Тишину разбавлял шорох радио, включенного на минимальную громкость. Чонгук покосился на приборную панель. Серьезно? Даже его отец иногда включал кейпоп, но слушать радио в наше время — это казалось верхушкой анахронизма. Чонгук скривился, глядя на размытые огни за окном, и позволил себе легкую, намеренно язвительную усмешку. — Мой дедушка и то считал радио пережитком. Какого ты года выпуска, напомни? — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал по-дружески колко, но без яда. — Прояви уважение к почтенному возрасту, — Намджун хмыкнул, не отрывая взгляда от залитой дождем дороги. Его руки — широкие, с четко прорисованными венами — уверенно покоились на руле.  Чонгук, отчаянно пытаясь отвлечься от этого гипнотического зрелища, начал оглядываться. Его взгляд зацепился за корешок книги, торчащий из кармана двери. Пальцы, повинуясь какому-то нездоровому, почти воровскому импульсу, вытянули её на свет.  Переплет был мягким. Название хлестнуло Чонгука по лицу — Критика чистого разума. Иммануил Кант. Он уставился на книгу, затем на жесткий профиль Намджуна. Рот невольно приоткрылся. — Кант? — выдохнул он. — Ты… ты серьезно читаешь Канта? Намджун бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Твое изумление почти оскорбительно, — отозвался он. — Дай угадаю: ты полагал, что мой предел — это разглядывание комиксов или инструкция к протеину? — Ну, я думал… — Чонгук сглотнул, чувствуя себя пойманным на месте преступления. — Я думал, твой максимум — это что-то вроде «Как стать еще большим придурком». Или «Психология мудака: практическое руководство». Но Кант… — Мы можем дружить?  Он старался. Намджун коротко фыркнул — сухой, почти беззвучный смешок. В его глазах, подсвеченных приборной панелью, мелькнула искра подлинной забавы. — Справедливо. Но видишь ли, чтобы быть по-настоящему качественным мудаком, нужно сначала изучить природу морали. Категорический императив, между прочим, вполне применим к рингу. И к жизни тоже. — И это привело тебя в бокс? — Чонгук почувствовал, как в нем просыпается опасное, жгучее любопытство. — Решил постичь метафизику боли? Это твой личный нравственный закон? Намджун вдруг резко сжал челюсти. На долю секунды его взгляд впился в Чонгука — и в этой темной глубине парень увидел тень чего-то настолько изломанного и подлинного, что ему стало страшно. Он понял, что коснулся открытого нерва. — Это… — начал Намджун и тут же осекся, возвращаясь к дороге. — Это несколько сложнее. Некоторые вещи требуют анализа. И сложных ответов.  — А что, — Чонгук вдруг почувствовал прилив отчаянной, почти пьяной смелости. Это был их первый нормальный диалог, без желания вцепиться друг другу в глотки, но и он скатывался. — Твои легкие ответы — это концепция «секс на одну ночь ничего не значит»? Это тоже из Канта? Или это твой собственный моральный кодекс? Намджун резко затормозил на светофоре. Тяжелые капли дождя с остервенением забарабанили по крыше, стремясь прорваться внутрь. В салоне повисла плотная тишина. Намджун медленно повернул голову. Его глаза, в которых отражался кроваво-красный свет светофора, казались отлитыми из холодного металла. — Это из опыта, Чонгук. Опыта мужчины, который видел достаточно, чтобы понять: некоторые вещи лучше не усложнять. Особенно когда на одной чаше весов — трепетная лань, у которой всё еще впереди, а на другой — мудак, у которого уже всё позади. Чонгук почувствовал, как к лицу хлынула унизительная краска. Загорелся зеленый. Намджун нажал на газ, и Hellcat рванул вперед с такой звериной мощью, что Чонгука буквально вжало в сиденье, выбивая воздух из легких. Намджун снова взял контроль — над дорогой, над этой рычащей машиной. Но Чонгук кожей чувствовал: он пошатнул его. Глубоко, до самого основания. — Так что, Кант учит тебя быть мудаком с принципами? — Чонгук заставил себя улыбнуться. Он отчаянно пытался удержать эту хрупкую маску иронии, не давая разговору провалиться в опасную серьезность. Намджун лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от зеркального асфальта. — Кант учит понимать, что у каждого поступка есть основания. И что не каждый жест, который кажется злом, лишен внутренней логики. Иногда, Чонгук... — он бросил на парня короткий, пронизывающий взгляд, в котором на мгновение отразилась такая глубокая, неподъемная усталость, словно он до смерти изголодался по простому пониманию. — ...гораздо проще позволить миру считать тебя мудаком, чем объяснять, почему ты им стал. — И ты искренне веришь, что твоя философия способна оправдать твои... действия? — Чонгук машинально прижал книгу к груди. Ему странным образом, до ноющей боли в кончиках пальцев, захотелось прочесть каждую страницу этой книги.  — Оправдывает или нет — это уже не Канту решать, а тебе самому, — Намджун небрежно пожал плечами, но костяшки его пальцев на руле побелели. — Но понимание помогает не сойти с ума. А ты... со своей трогательной, почти детской верой в идеалы... Как ты справляешься с миром, Чонгук-а? С миром, который в Бога верит только по воскресеньям, когда нужно вымолить удачу?  В его голосе промелькнула едва уловимая, почти ласковая издевка.  — Ну, как-то справляюсь… — Чонгук набрал в легкие воздуха для ответного удара, но слова застряли, так и не превратившись в оружие. На губах Намджуна появилась медленная, хищная улыбка — тот самый аккорд, который предвещает бурю. — И как, успешно? — его взгляд на мгновение, всего на один удар сердца, скользнул по губам Чонгука, заставляя того внутренне содрогнуться. Это был неприкрытый, почти осязаемый намек, возвращающий Намджуну его привычную, подавляющую доминантность. Чонгук резко отвернулся к окну. Дождевые капли стекали по стеклу. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Намджун всегда был на шаг впереди. Он всегда находил способ уколоть, обезвредить.  — Не очень, — тихо, почти одними губами произнес Чонгук. В его голосе вдруг прорезалась странная, взрослая обреченность, лишенная всякого пафоса.  Он закрыл глаза, прислонившись лбом к ледяному, вибрирующему стеклу. Больше не хотелось ни спорить, ни побеждать, ни защищаться. — Я заберу это? — Чонгук чуть крепче сжал книгу. Вопрос прозвучал не как просьба.  Намджун посмотрел на него — долго, не мигая. Красный свет очередного светофора залил его лицо. Он молчал так долго, что время, казалось, остановилось. — Бери, — наконец выдохнул он, и этот звук был похож на финальный, затихающий аккорд сонаты. 

🐉🐉🐉

Супермаркет встретил их монотонным гулом холодильников. После интимного полумрака машины этот свет внутри магазина казался почти агрессивным .  Намджун взял тележку одним плавным движением, которое в его исполнении выглядело столь же естественным, как выход солнце в летний день. Он шел впереди — уверенный, массивный, в своей черной коже и  казался инородным телом среди рядов с бытовой химией и дешевыми консервами. — Итак, — Намджун бросил взгляд на список в руках Чонгука, — огласи весь перечень наших грехопадений. — Цельнозерновая мука, — Чонгук старался идти в ногу, чувствуя странный азарт. — Та, что высшего качества. Видимо, обычная оскорбляет эстетические чувства, — он хмыкнул.  — Эстетика — это лишь попытка скрыть отсутствие содержания, — Намджун ловко лавировал между рядами. — Но раз уж мы здесь, давай сделаем это как надо.  Они бродили между стеллажами, и Чонгук с удивлением обнаружил, что Намджун в магазине — это отдельный вид искусства. Он не просто хватал продукты; он изучал составы, считал калории и даже устроил целую лекцию о вреде рафинированного сахара, которую Чонгук прервал на середине. — Ты всегда такой зануда или это специальное предложение для меня? — съязвил Чонгук, закидывая в тележку пачку ярких мармеладок. — Посмотри на это. Сплошной хаос и красители. Твой категорический императив одобряет сахарную кому? — Мой императив говорит, что если ты съешь это всё в одиночку, то познаешь природу страдания раньше, чем планировал, — Намджун усмехнулся, и в этой усмешке было больше тепла, чем во всех его предыдущих словах.  В отделе бакалеи их настигла реальность. Двое парней, лет двадцати, застыли у стеллажа с кофе, не сводя глаз с Намджуна. Они перешептывались, пока один наконец не набрался смелости и не подошел. — Простите… вы Ким Намджун? — голос парня дрожал от восторга. Чонгук замер, превратившись в безмолвного наблюдателя. Он увидел, как Намджун мгновенно изменился. Маска мудака исчезла, уступив место спокойному, почти царственному достоинству. Он чуть выпрямился, и в его осанке проступила та самая мощь, которая заставляла этих парней трепетать перед ним.  — Да, это я, — мягко ответил Намджун.  — Можно… можно фото? Пожалуйста! Мы ваши фанаты, мы видели все ваши бои. Вы мой любимый боксер.  Намджун на мгновение бросил взгляд на Чонгука — короткий, почти извиняющийся — и снова повернулся к ребятам. — Ребят, простите. Давайте без фото, — он сказал это так вежливо и твердо, что возражать было невозможно. — Но я с удовольствием распишусь вам, если у вас есть на чем. Парни судорожно начали шарить по карманам, выуживая какие-то чеки и маркер. Намджун сосредоточенно ставил размашистые подписи, что-то уточнял у них, слегка улыбаясь.  Чонгук стоял чуть поодаль, прижимая к себе список продуктов. Внутри него ворочалось странное, колючее чувство. Это была не просто ревность — это было восхищение, за которое ему было стыдно. Намджун здесь, в этом захолустном магазине, среди полок с крупой, умудрялся сохранять дистанцию и при этом быть невероятно человечным. Эта его сторона — публичная, спокойная, благородная — была для Чонгука новым откровением. И она пугала его больше, чем его ярость. Тот Намджун, которой стоял перед ним не имел ничего общего с тем Намджуном, про которого писали в интернете.  Когда фанаты, рассыпаясь в благодарностях, наконец ушли, Намджун вернулся к тележке как ни в чем не бывало. — На чем мы остановились? Ах да, мука. — Ого, — Чонгук вскинул брови, стараясь вернуть себе язвительный тон, чтобы не выдать своего смятения. — Какая честь. Я и не знал, что путешествую в компании такой большой звезды. Надо же, в нашей глуши нашлось аж два твоих фаната. Если встретим третьего, мне придется просить тебя надеть пакет на голову? Намджун подарил ему широкую улыбку, толкая тележку. — Тебе идет этот тон. Язвительность скрывает твой восторг куда лучше, чем благочестие. — Какой еще восторг? — Чонгук вспыхнул, чувствуя, как сердце снова пустилось вскачь. — Я просто думаю о том, что если ты так же долго расписываешься на контрактах, как на чеках, то понятно, почему твой менеджер постоянно на взводе. — Мой менеджер всегда на взводе, он сам по себе такой. Ко мне это не имеет никакого отношения. Они свернули в соседний отдел, где ряды разноцветных упаковок создавали подобие бесконечного лабиринта. Намджун катил тележку одной рукой, притормаживая у полок с пастой, и в этом его неспешном движении было нечто почти медитативное.  — Слушай, — Чонгук прислонился плечом к стеллажу, наблюдая, как Намджун придирчиво изучает пачку спагетти из твердых сортов пшеницы. — Почему твой менеджер выглядит солиднее тебя? Когда я его увидел впервые, мне показалось, что он сейчас объявит о покупке небольшой страны.  Намджун не оборачиваясь хмыкнул, отправляя пасту в тележку. — Потому что он — мой представитель.  Чонгук не выдержал и негромко рассмеялся. Смех вышел чистым, лишенным привычной колючести.  — О, ну конечно. И ни разу вот сейчас не было пафосно. Ты сам-то себя слышишь? Так и знал что у тебя звездная болезнь.  Намджун наконец повернулся к нему, и в его взгляде, лишенном привычной тяжести, мелькнуло что-то похожее на искреннее тепло. — Может быть есть, я не знаю. Но это правда. Юнги — лучший в своем деле. Никто в этом мире не знает про ДНК бокса и финансов больше, чем он. А еще он чертовски любит деньги, так что с ним я могу позволить себе роскошь не переживать ни о чем, кроме дистанции между моей перчаткой и подбородком противника. — Звучит как идеальный симбиоз, — пробормотал Чонгук, следуя за ним дальше, в отдел фруктов.  — Что-то вроде того, — кивнул Намджун. Он остановился у прилавка с авокадо, осторожно, почти нежно проверяя их спелость своими огромными, перевитыми жилами руками. — Иногда, чтобы понять, почему ты продолжаешь бить людей за деньги, приходится забираться в дебри, где даже он не дает ответов. Чонгук молчал, завороженно глядя на его пальцы. Контраст между этой сокрушительной мощью и тем, как аккуратно он выбирал плоды, был невыносимо прекрасным. Чонгук понимал, что время уходит. Он знал, что дома их ждут, что мама, скорее всего, уже начала поглядывать на часы, а Суён изнывает от нетерпения. Но он не произнес ни слова. Он добровольно стал соучастником этого затянувшегося побега, позволяя Намджуну бродить между рядами, выбирать экзотические фрукты и какие-то особенные сорта чая.  Ему хотелось продлить эту крохотную возможность — видеть Намджуна в этом странном, будничном свете, где он был просто человеком.  — Тебе не кажется, что мы застряли в этом отделе дольше, чем того требует здравый смысл? — наконец тихо спросил Чонгук, когда Намджун в третий раз критически осмотрел один и тот же грейпфрут. — Здравый смысл — это переоцененная концепция, — отозвался Намджун, всё же отправляя фрукт в тележку. — Мы просто… внимательны. Разве не этому тебя учили в церкви? Вниманию к мелочам? — В церкви меня учили терпению, — парировал Чонгук, чувствуя, как внутри него снова начинает вибрировать та самая опасная струна. — Но они ничего не говорили о том, что делать, если твой спутник — самый занудный покупатель в истории. Намджун вдруг остановился, заставляя Чонгука почти врезаться в его широкую спину. Он медленно обернулся, и в этом замкнутом пространстве между стеллажами его близость стала осязаемой, как электрический разряд.  — Твоя церковь много чего проглядела, малыш, — его голос стал на октаву ниже, вибрируя где-то у Чонгука в груди. — Например, того, что иногда самый праведный путь — это тот, который ведет тебя прочь от дома. Прямо в… — он не договорил.  Чонгук сглотнул, не в силах отвести взгляд. Свет люминесцентных ламп отражался в темных зрачках Намджуна, делая их бездонными. В этот момент Чонгук ясно осознал: Чонгук не просто следует за ним тенью. Он сам становится этой тенью, растворяясь в чужой воле, в чужих словах и в этом странном, неправильном мире, который они построили на двоих среди полок с ягодами.  — Идем на кассу, — выдохнул Чонгук, чувствуя, что еще секунда — и он просто перестанет дышать. — Пока ты не начал склонять меня к отречению от церкви. — Как скажешь, Чонгук-а, — Намджун развернулся к кассам, но Чонгук видел, как на его губах заиграла та самая, едва заметная, но абсолютно победная улыбка. — Как скажешь. На кассе их встретил механический писк сканера и безучастное лицо кассира. Но стоило Намджуну выложить на ленту покупки, как сонная кассирша вдруг замерла, вглядываясь в его лицо с почти комичным неверием. — Господи… вы ведь Ким Намджун? Боксер? — прошептала она, и её пальцы непроизвольно сжали пачку спагетти. — Мой муж… он просто… большой фанат. Мы все за вас болели. Не пропустили ни одной трансляции. Пожалуйста, если вам не трудно… автограф? Намджун коротко взглянул на Чонгука — в этом взгляде на долю секунды мелькнуло что-то похожее на «доставай пакет», — а затем привычно и мягко улыбнулся женщине. Пока он размашисто расписывался на оборотной стороне чека, Чонгук полез в карман за кошельком. Но Намджун оказался быстрее. Не глядя на терминал, он извлек из кармана куртки черную карту и приложил её к считывающему устройству раньше, чем Чонгук успел открыть рот. — Стой, я сам… — начал было Чонгук, протягивая свою карту. Намджун обернулся. Его взгляд — суровый, тяжелый, не терпящий возражений — буквально пригвоздил Чонгука к месту. Это был взгляд человека, привыкшего отдавать приказы одним лишь взглядом. — Убери, — коротко бросил он. — Но… — Чонгук возмущенно зашипел, чувствуя, как его праведный гнев разбивается о ледяное спокойствие мужчины. — Не переживай так, — Намджун подхватил тяжелые пакеты, едва дождавшись подтверждения транзакции. — Считай, что за это плачу не я, а Юнги. У него в бюджете заложена графа на представительские расходы и благотворительность. Чонгук шел за ним к выходу, чувствуя, как внутри всё клокочет от неловкости. — Ага, блестяще, — пробормотал он, стараясь не отставать. — Теперь мне совсем не неловко. Мало того что ты платишь, так еще и за счет своего менеджера. Моя совесть сейчас окончательно задохнулась под тяжестью твоей благотворительности. — Твоя совесть слишком много на себя берет, — парировал Намджун, толкая плечом парня. — Расслабься.  Холодный вечерний воздух и запах мокрого асфальта ударили в лицо. Они дошли до машины в молчаливом споре: Намджун нес все пакеты сам, игнорируя попытки Чонгука забрать хотя бы один. Когда багажник захлопнулся и они оказались в кожаном нутре Hellcat, атмосфера мгновенно изменилась. Стерильный свет супермаркета остался за стеклом, сменившись синими сумерками и алыми отблесками вывесок. Намджун завел двигатель — машина отозвалась низким, утробным рыком.  Но мужчина не тронулся с места. Он положил руки на руль, глядя прямо перед собой на залитое дождем лобовое стекло. Дворники ритмично смахивали капли, отсчитывая секунды этой внезапной, тяжелой паузы. Чонгук замер, боясь нарушить это хрупкое равновесие. Намджун медленно повернул голову к нему. В полумраке салона его глаза казались двумя глубокими провалами, в которых тонуло всё — в первую очередь Чонгук. — Скажи мне, — его голос прозвучал низко, с той самой опасной хрипотцой, от которой у Чонгука по спине пробежал холодок. — Как сильно твоя мама расстроится, если мы сейчас поедем не домой? Чонгук почувствовал, как сердце сделало кульбит и застряло где-то в районе горла. Весь мир, со всеми его списками продуктов, Суён и цельнозерновой мукой, вдруг сжался до размеров этого автомобиля. — Намджун… — выдохнул он, и в этом единственном слове было всё: и страх, и согласие, и осознание того, что мост, о котором он так долго думал, только что окончательно сгорел за его спиной. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось — легко и беззвучно, словно натянутая струна, которая больше не могла сопротивляться напряжению. На губах сама собой появилась слабая, почти невесомая улыбка. — Ну, — он качнул головой, глядя на Намджуна через призму этого нового, опасного сообщничества. — Мы всегда можем сказать, что нас задержала твоя армия поклонников. Сделаем из тебя в глазах родителей настоящую звезду мирового масштаба. Мол, толпа не отпускала чемпиона, пришлось отбиваться мешками с мукой. Намджун тихо хмыкнул, и этот звук, низкий и вибрирующий, отозвался где-то в солнечном сплетении Чонгука.  — Маленький дьявол, — пробормотал он, и в его голосе проскользнуло нечто грязное, но лишенное грубости — интимное, как шепот на исповеди. — Ты уже вовсю торгуешь своей совестью ради пары лишних часов на свободе? Плохому ты у меня учишься, малыш.  Вместо ответа Чонгук медленно выудил из кармана телефон. Экран на мгновение вспыхнул — несколько пропущенных от Суён, — но он, не моргая, зажал кнопку питания. Демонстративно, почти торжественно он дождался, пока свет погаснет, и бросил мертвый прямоугольник на приборную панель. Этот жест был красноречивее любых слов. Он только что отрезал себя от берега, на котором его ждали правильные поступки. Намджун ухмыльнулся, и на его щеке отчетливо обозначилась та самая ямочка — глубокая, манящая, как ловушка для его души. Он переключил передачу, и Hellcat плавно выкатился с парковки. — Я видел одно место, когда мы заезжали сюда, — Намджун кивнул в сторону тускло освещенной улицы. — Выглядело неплохо. Мне нужен кофеин.  — Кофе? — Чонгук приподнял бровь, стараясь сохранить остатки своей язвительной брони. — Уверен? Тебе не кажется, что если ты примешь еще одну дозу кофеина, то начнешь просто отскакивать от стен? — Ну вот мы и проверим, — Намджун прибавил газу, унося их в глубину дождливого города. — В крайнем случае, тебе придется меня ловить. А ты ведь уже доказал, что неплохо справляешься с ролью спасателя, герой.  Чонгук откинулся на сиденье, чувствуя, как машина набирает скорость. Он больше не был против. Он не был «за». Он просто позволил течению нести его.  Кафетерий оказался крошечной, зажатой между двух кирпичных зданий забегаловкой. Внутри пахло пережаренным зерном, корицей и старой бумагой — уютный, почти пыльный запах места, которое время милостиво обошло стороной. Они заняли угловой столик, скрытый в густой тени массивного растения. Намджун сел спиной к залу, словно инстинктивно закрываясь от внешнего мира. Он стянул кожаную куртку, оставаясь в своей черной водолазке, которая в этом тусклом янтарном свете казалась еще темнее. Его плечи, широкие и неподвижные, занимали всё пространство кадра в глазах Чонгука. — Сиди здесь, — Чонгук поднялся, стараясь не задеть Намджуна. — Я сам сделаю заказ. А то вдруг и этот бармен окажется человеком с отвратительным вкусом. Все, ты без маски не выходишь больше.  Намджун лишь слабо усмехнулся, провожая его взглядом, в котором на мгновение промелькнула странная, созерцательная тишина. Через пару минут Чонгук вернулся с двумя чашками густого, дымящегося кофе и небольшим куском шоколадного торта, который выглядел почти неприлично темным. Он поставил всё на стол, отнес обратно поднос и сел напротив, чувствуя, как тепло чашки согревает его озябшие пальцы.  Тишина между ними больше не была колючей. — Ты сегодня… — Чонгук помешал ложечкой пенку, наблюдая за крошечными водоворотами в чашке, — выглядишь гораздо более присутствующим.  Намджун поднял взгляд. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы стать значимой. — По сравнению с чем? — отозвался он, и его голос, низкий и бархатистый, идеально вписался в полумрак кафе.  — По сравнению с тем… что было раньше, — Чонгук скрыл румянец за чашкой, отпил кофе и встретил взгляд Намджуна.  — Ну, мы же решили подружиться, разве нет? — Намджун выгнул бровь.  — Я думал ты забыл об этом, — честно признал он. — Как видишь, помню, — Намджун развел руками и откинулся на спинку стула, который скрипнул под ним жалостливо. — Тело иногда берет свое, когда разум отказывается сдаваться. Но к утру жар спал, так что я считай даже толком заболеть не успел.  Чонгук замер, так и не поднеся чашку к губам. Сердце предательски дрогнуло. Он вспомнил лихорадочный жар чужого плеча, мокрые волосы и тот отчаянный шепот. — Я, честно говоря, списал всё на бред. Думал, у тебя настолько подскочила температура, что ты совсем забыл, что наговорил тогда, — Чонгук постарался произнести это как можно будничнее, концентрируя всё внимание на куске торта.  Он поднял глаза, встречаясь с прямым, немигающим взглядом Намджуна. — Ну, знаешь… это было неожиданно, после всего… что мы наговорили друг другу, — добавил он, и в его голосе, вопреки стараниям, прорезалась тонкая нота уязвимости. — Предложение дружбы. Намджун медленно обхватил свою чашку ладонями. Его пальцы выглядели на тонком фарфоре странно, почти пугающе хрупко.  В кафе играла тихая, едва слышная музыка — что-то джазовое, надломленное, что идеально ложилось на стук капель по крыше. — Значит, ты ничего не забыл? — Чонгук почувствовал, как внутри него всё сжимается в тугой, горячий узел. Тишина затягивалась, становясь почти осязаемой. Намджун не ответил сразу. Вместо этого он медленно залез в карман куртки и выудил оттуда помятую пачку. Достал одну сигарету и, не глядя на Чонгука, зажал её губами. — Нас выгонят, — тут же шепнул Чонгук, оглянувшись на бармена. — Здесь нельзя. Намджун лишь мазнул по нему коротким взглядом. Сигарета качнулась в такт его словам, когда он заговорил, не вынимая её изо рта: — Я ничего не делаю.  Он достал из того же кармана зажигалку — тяжелый хромированный прямоугольник, который в тусклом свете кафе блеснул, что Чонгук невольно засмотрелся. На этой вещице не было логотипов, но сама её тяжесть и холодный блеск металла кричали о том, что она стоит больше, чем весь наряд Чонгука. Намджун крутил её в пальцах.  — Возвращаясь к твоему вопросу, я помню каждое слово, — наконец сказал Намджун, и звук его голоса, приглушенный сигаретой, стал еще более низким. — Хотя, признаться, я думал, что ты меня пошлешь. Это было бы… логично. В духе твоей праведной неприязни. Он щелкнул крышкой зажигалки — резкий, породистый звук «клик» на мгновение заглушил джаз. Но пламя так и не появилось. Намджун посмотрел на зажигалку, затем на Чонгука, и, словно приняв какое-то внутреннее решение, убрал хромированный слиток обратно в карман. Сигарету он вынул изо рта и ловким, привычным жестом заложил за ухо. Теперь он выглядел иначе — опасно и горячо.  Чонгук опустил голову, прячась за паром от кофе.  — Моя неприязнь оказалась не такой уж и праведной, — прошептал он. — Как выяснилось.  Он ковырнул вилкой край десерта, но есть не смог. Ему казалось, что сейчас, в этом угловом столике, они оба препарируют что-то гораздо более опасное, чем просто воспоминание о ночном кошмаре Намджуна. Они препарировали саму возможность того, что между ними может существовать что-то, кроме войны. — Дружба с трусливым мудаком — сомнительное достижение для такого хорошего мальчика, как ты, — Намджун сделал глоток, и на его лице снова появилась та самая, едва уловимая ироничная маска. — Церковь бы не одобрила. Слишком много иррационального. — Иди к черту, — тихо, но твердо отозвался Чонгук.  Намджун рассмеялся — на этот раз открыто, и этот звук был настолько настоящим, что Чонгуку на секунду показалось, будто пыльный воздух кафетерия вдруг стал прозрачным. В этом смехе не было издевки. — Ладно, — кивнул Намджун. — Но смотри. Дружба со мной чревата последствиями. Ты готов к ним?  Чонгук посмотрел на него через стол. Он видел крестик под глазом, видел сигарету, заложенную за ухо, видел огромные руки, которые могли убивать, но пару дня назад так отчаянно цеплялись за его футболку. Он видел в нем человека.  — Я готов рискнуть, — ответил он. В его голосе больше не было ни капли издевки. Только тихая, пугающая его самого решимость. — В конце концов, в моем списке грехов всё равно освободилось место. После того, как я перестал считать тебя воплощением абсолютного зла. — Какая жертвенность, — Намджун покачал головой, и на миг в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благоговение. — Смотри, Чонгук, с таким запасом милосердия ты скоро начнешь ходить по воде.  — Не обольщайся, — Чонгук фыркнул, чувствуя, как тепло разливается по груди не только от кофе. — Просто ненавидеть тебя — слишком энергозатратно.  Они замолчали. Джаз из колонок стал тише, сливаясь со стуком дождя. Намджун задумчиво обвел пальцем край чашки, словно очерчивал границу их нового мира. — Знаешь, — тихо начал он, глядя куда-то сквозь Чонгука, — это забавно. У меня ведь никогда не было друзей. Ты, получается, первый. Чонгук замер с вилкой в руке. Он посмотрел на Намджуна — на этого человека, знаменитость, чье имя заставляет людей замирать от восторга, — и в его голове это признание просто не укладывалось. — Да брось, — Чонгук скептически прищурился. — Только за последние полчаса в этой дыре к тебе подошло трое фанатов. У тебя армия поклонников, менеджер, который за тебя горой, куча знакомых в спорте… Как у Ким Намджуна может не быть друзей? Ты же… ты же звезда.  Намджун поднял на него взгляд — усталый, лишенный всякого пафоса, пронизанный той самой глубиной, которую Чонгук только начинал осознавать. — Плохо ты еще знаешь этот мир, малыш, — Намджун усмехнулся. — Люди хотят быть рядом с Чемпионом. Им нужен блеск славы, статус. Они дружат с моим именем, с моим деньгами, с моими победами. Но никто не хочет дружить с человеком, который после боя не может самостоятельно дойти до душа. Чонгук почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил те дни молчаливого наблюдения — телефон, к которому Намджун никогда не прикасался, его бесконечно одинокое курение на веранде. Чонгук сглотнул, чувствуя, как мир вокруг них сузился до этого стола, до запаха шоколада и сигарет.  — Значит, я — первый? — спросил он почти шепотом. — Единственный, — поправил его Намджун. — Так что будь осторожен. Это опасная и неизведанная ранее территория.   — Договорились, мистер страховщик, — Чонгук слабо улыбнулся, стараясь вернуть разговору более легкий тон.  Намджун рассмеялся — на этот раз громче, и этот звук, такой живой и неожиданный в этой полумрачной кофейне, показался Чонгуку самой красивой мелодией на свете.  Они просидели в этом кафе еще час, болтая обо всем на свете, о том, как Намджун ненавидит светские рауты и как Чонгук в детстве пытался сбежать из церковного хора, потому что ему понравилось девчонка там. Это было так странно и так правильно — два человека, которые еще неделю назад были готовы уничтожить друг друга, теперь сидели в углу непопулярного кафе, воруя время у своих жизней.  Когда они вышли оттуда, ночной воздух ударил в лицо, вырывая из уютного сонного марева. Дождь утихал.  Намджун остановился на верхней ступеньке, под узким козырьком. Он не спешил к машине. Медленным, почти ленивым жестом он достал из-за уха сигарету. Она немного примялась, но он аккуратно расправил её пальцами.  Снова появился хромированный прямоугольник. Щелчок — и в темноте вспыхнул маленький язычок пламени. Огонь на мгновение выхватил из сумерек лицо Намджуна: острые скулы, прищуренные глаза и глубокие тени в уголках губ. Он прикурил, втянув дым с каким-то жадным удовольствием. Чонгук не мог заставить себя отвернуться. Он наблюдал за тем, как Намджун выпускает дым — медленно, тонкой струей, которая тут же смешивалась с паром от его дыхания. В этом было столько спокойной мужественности, что у Чонгука перехватило дыхание. Намджун курил красиво: не суетливо, а так, словно этот ядовитый дым был его естественной средой обитания. Его кадык дернулся при глубоком вдохе, и Чонгук почувствовал, как внутри него самого всё напряглось до предела. Намджун заметил этот взгляд. Вынул сигарету изо рта и, удерживая её между средним и указательным пальцами, протянул Чонгуку. Чонгук посмотрел на тлеющий огонек, затем на губы Намджуна, и медленно покачал головой. На его губах играла слабая, почти печальная улыбка. — Не хочешь? Ладно, — Намджун чуть склонил голову набок, не убирая руку. — Пробовал когда-нибудь? Чонгук закусил губу, чувствуя, как по коже бегут мурашки — и вовсе не от холода. Он смотрел прямо на губы Намджуна — влажные, четко очерченные в свете неоновой вывески за углом. — Один раз, — выдохнул он. Голос прозвучал глухо.  Намджун затянулся снова, не сводя с него глаз. Дым обволакивал его лицо, делая черты мягче и одновременно опаснее. — Понравилось? — спросил он тихо, выпуская тонкую струйку дыма.  Чонгук сглотнул. Он понимал, что они говорят не о сигаретах. — Очень, — ответил Чонгук. Его взгляд на мгновение стал невыносимо честным, почти отчаянным. Это было признание. Намджун медленно затянулся снова и выдохнул дым прямо в пространство между ними, и на секунду Чонгуку показалось, что он чувствует тепло его дыхания на своем лице.  — Пойдем, — Намджун щелчком отправил окурок в мусорку рядом.  Он сошел со ступенек, не оборачиваясь, уверенный в том, что Чонгук последует за ним. И Чонгук последовал. Шаг за шагом, в темноту, в неизвестность, прямиком в сердце той самой опасной территории. 

🐉🐉🐉🐉

Путь обратно пролегал сквозь серую кисею затихающего дождя. В салоне воцарилась иная тишина — не та, что была по дороге в город. Теперь это было молчание двух заговорщиков, возвращающихся из зоны совершённого преступления. Намджун не глушил зажигание сразу. Он долго смотрел вперёд, на залитое дождем лобовое стекло, а затем медленно повернулся к Чонгуку.  В этот миг Намджун совершил над ним своего рода метеорологический произвол: одним лишь долгим, бесстыдно-жарким взглядом он удалил декабрь. Чонгук с каким-то почти мазохистским восторгом чувствовал, как зима капитулирует, превращаясь в памяти в самый душный, самый лихорадочный из всех пережитых им июлей. Намджун, прислонившись плечом к двери, всматривался в него так, словно читал запрещенную книгу. Его глаза блеснули, уголки губ медленно поползли вверх — выражение вышло хищным, самодовольным. Он выиграл этот раунд без единого удара.  — Надо будет это повторить. 

🐉🐉🐉

Дом встретил их нарядным, почти издевательским светом окон. Стоило им переступить порог, как реальность обрушилась на Чонгука душным облаком домашнего уюта.  Суён возникла в прихожей внезапно.  — Вы вернулись, наконец-то, — воскликнула она, и этот высокий звук болезненно отозвался в висках Чонгука. — Я тебе миллион раз звонила, ты был вне доступа.  Она не дала ему опомниться — обвила руками шею и, поднявшись на цыпочки, впилась в его губы. Это был долгий, хозяйский поцелуй, призванный пометить территорию и стереть всё, что произошло за последние несколько часов. Чонгук замер. Его тело превратилось в кусок мерзлого дерева. Зима мгновенно вступила в свои права, вымораживая тот летний зной, что еще секунду назад пульсировал в его венах. Он кожей чувствовал Намджуна, стоявшего всего в метре позади — его ровное дыхание, его незримое, подавляющее присутствие.  — Связь плохая была, — соврал он, и ложь легла на язык так легко. Намджун тихо, почти неслышно хмыкнул. В этом звуке не было злости — лишь бесконечное, уничтожающее пренебрежение. Не говоря ни слова, он прошел мимо них, едва не задев Чонгука плечом, и его тяжелые шаги размеренно зазвучали на лестнице, отдаляясь в сторону спален. Чонгук закрыл глаза. В этот момент он окончательно понял: он проиграл. Очередной раунд, очередную схватку с тенью — и он снова на лопатках. Ему казалось, что в ту ночь на мосту он прыгнул, и с той самой секунды тонул, погружаясь в темную, ледяную бездну, но дно — твердое, спасительное дно — всё никак не желало подставлять ему свою спину. — Ты какой-то холодный, — Суён отстранилась, тревожно всматриваясь в его застывшее лицо. — Замерз? — Да, — выдавил он из пересохшего горла. — Просто продрог.  Он обменялся парой пустых, выхолощенных фраз с матерью, машинально кивнул Суён, которая уже с упоением потрошила пакеты. Обещав скоро спуститься, Чонгук почти бегом бросился наверх. На лестничной клетке он снова столкнулся с Намджуном — тот уже переоделся для тренировки. Они прошли мимо, не удостоив друг друга даже взглядом, словно те двое в кафе были призраками, не имеющими отношения к этим холодным жильцам дома. Оказавшись в своей комнате, Чонгук первым делом повернул ключ в замке. Щелчок металла отозвался в нем мимолетным облегчением — крохотная крепость, где можно было перестать играть роль хорошего сына и верного парня. Он не стал переодеваться. Он просто рухнул на колени у кровати, сложив руки в привычном жесте. Его учили, что молитва — это щит, что Бог слышит каждый шепот. Он отчаянно нуждался в этом щите сейчас, когда внутри него всё превратилось в дымящиеся руины. Чонгук открыл рот, пытаясь вызвать из памяти слова, но в голове была лишь гулкая, страшная пустота. Там больше не жили молитвы. Там, в этом выжженном пространстве, теперь обитал лишь запах чужого парфюма, крошечный крест под глазом и тень ямочки на щеке мужчины, которого он так отчаянно пытался ненавидеть. — Господи… — прошептал он, и это было не обращение, а тихий, надтреснутый всхлип. Чонгук уткнулся лицом в жесткое покрывало и зарыдал. Это не были слезы обиды; это была стихийная, неопознанная влага, вытекающая из самой его сути, как если бы внутри него прорвало старую плотину. Он плакал навзрыд, содрогаясь всем телом, совершенно не понимая причины своей скорби.  Он плакал по той чистоте, которую потерял, сам того не заметив. Он плакал по той ясности мира, которая больше никогда не вернется. Но больше всего он плакал оттого, что даже сейчас, задыхаясь от слез в своей запертой комнате, он всё еще чувствовал на своих губах не вкус поцелуя Суён, а горький, притягательный привкус того пепла, в который Намджун превратил его жизнь.

🐉🐉🐉

К ужину дом окончательно пропитался густыми, сытными запахами: из кухни тянуло соевым бульоном и пряной корицей — мама допекала свой фирменный пирог. Чонгук, стараясь двигаться бесшумно и механически, выносил тарелки, пока отец с характерным хлопком откупоривал бутылку махвачжу. Звуки домашнего уюта теперь казались Чонгуку нарочитыми, почти постановочными. Входная дверь распахнулась, впуская порцию ночного холода. Намджун шагнул в прихожую — взъерошенный, в пропотевшей тёмно-серой худи, которая опасно обтягивала его плечи. Волосы прилипли к вискам, на шее белела полоса тейпа, а от самой его фигуры исходил острый запах сигарет, физического труда и морозного воздуха. — О, сынок, иди сразу к нам, — позвал отец, приветливо помахивая бутылкой. — Как раз садимся.  — Без душа я убью вам аппетит, — Намджун коротко усмехнулся, бросив мимолетный взгляд в сторону кухни, где стоял Чонгук. — Начинайте без меня, я быстро. — Мы подождём, не спеши, — мама выглянула из-за духовки. — Пирог ещё не готов, как раз успеешь. Чонгук сел за стол, чувствуя, как Суён тут же придвинулась ближе, накрывая его ладонь своей. Её прикосновение было привычным, правильным, но сейчас оно ощущалось как кандалы. Пока они ждали Намджуна, в столовой завязалась беседа, которая обычно служит фоном для семейных вечеров. — На следующей неделе нам с матерью нужно будет в Сеул, — сообщил отец, разливая напиток по стопкам. — Крупный заказ грядет, нужно лично всё проверить и договориться. — О, это замечательно. Поздравляю, дядя, — Суён просияла, а затем обернулась к Чонгуку, и в её глазах мелькнул лукавый огонек. — Чонгук-и, ты поедешь с ними? Мы могли бы… — Нет, — отрезал Чонгук слишком быстро. Он почувствовал, как отец удивленно приподнял бровь. — Я… у меня много работы здесь.  — Тогда я могла бы приходить к тебе? — Суён понизила голос, прижимаясь плечом к его руке. — Чтобы тебе не было скучно.  Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. Перспектива того, что Суён будет хозяйничать здесь, пока родители в отъезде, вызвала у него почти физическое отторжение. Но прежде чем он успел придумать вежливый отказ, на лестнице послышались шаги. Намджун спустился в столовую, и Чонгук невольно затаил дыхание.  Это был уже не тот потный атлет, что вошел в дом десять минут назад. На нем было лаконичное черное поло, подчеркивающее мощную грудь, а на переносице красовались очки в тонкой оправе. Влажные волосы были небрежно зачесаны назад, обнажая чистый, высокий лоб.  Когда он занял свое место напротив Чонгука, пространство вокруг него мгновенно наполнилось ароматом дорогого парфюма — чем-то древесным, с тонкими нотами сандала и свежести. Запах был настолько объемным и притягательным, что Чонгук почувствовал, как у него кружится голова. Этот аромат перебивал и корицу, и запах махвачжу, оставляя в мире только одно присутствие. — Прошу прощения за ожидание, — произнес Намджун, поправляя очки. — О чем была речь? — О нашей поездке в Сеул, — пояснила мама, подавая Намджуну тарелку. — Чонгук решил остаться дома. Намджун медленно поднял взгляд на Чонгука. За стеклами очков его глаза казались еще более глубокими и внимательными. Он не улыбался, но в уголках его губ затаилось нечто такое, что заставило Чонгука судорожно сжать вилку. — Будет за главного, значит? — Намджун пригубил напиток, не сводя с него глаз. — Что ж, надеюсь, мы с Чонгуком найдем, чем занять это время. Чтобы никому не было скучно. Чонгук почувствовал, как кровь прилила к лицу. Ужин стал для Чонгука настоящей пыткой, напоминавшей стремительную смену времен года. Его лицо то обжигало лихорадочным жаром от одного лишь движения длинных пальцев Намджуна над палочками, то бросало в ледяной, арктический озноб от случайного соприкосновения коленями с Суён под столом. Воздух в столовой, казалось, приобрел плотность и вес, превращая каждое слово в снаряд. Суён вела свою партию с каким-то отчаянным изяществом. Она демонстративно поправляла воротник на рубашке Чонгука, мягко гладила его по руке и то и дело заглядывала в глаза, показывая миру — а точнее, одному конкретному человеку за столом — свою незыблемую привилегию. Это была не просто нежность, а акт пассивной агрессии.  Отец, не замечая этого незримого шторма, довольно откинулся на спинку стула. — Знаете, я по-настоящему рад, — он поднял стопку, обводя взглядом Намджуна и сына. — Видеть, что вы наконец-то поладили… Это дорогого стоит. Моему сердцу теперь спокойно.  Намджун ответил на это вежливым полупоклоном, но его взгляд, подсвеченный стеклами очков, оставался непроницаемым. — Чонгук-и, — Суён прервала воцарившуюся паузу, с подчеркнутым вниманием накладывая в его тарелку огромный кусок пирога. — Возьми вот этот. Здесь больше начинки. Ты сегодня так много работал, тебе нужно восстановить силы. Она улыбнулась Намджуну — мимолетно, едва заметно, словно приглашая его оценить её безупречность в роли заботливой девушки. Чонгука тошнило от этой показушности.  Намджун медленно отложил палочки. Он посмотрел на то, как Суён прижимается к его плечу, и в его глазах мелькнуло нечто пугающе-острое. — Кстати, — Намджун обратился к отцу, но его внимание было приковано к Чонгуку, который в этот момент как раз отправил в рот кусок пирога. — Раз уж мы теперь ладим, я планирую начать спаринговаться с Чонгуком. Чонгук поперхнулся. Кусок теста встал поперек горла, перекрывая кислород. Он судорожно закашлялся, чувствуя, как мир перед глазами начинает плыть. — Боже мой, Чонгук-и, — Суён испуганно захлопала его по спине.  Мама торопливо передала ему стакан воды. — Осторожнее, дорогой, — пробормотала она, тревожно глядя на Намджуна. — Спаринг? Намджун-а, ты уверен, дорогой? Чонгук ведь не профессионал… — Именно поэтому я буду крайне аккуратен, — голос Намджуна звучал как бархатный рокот, в котором скрывалась сталь.  Он смотрел прямо на Чонгука, который пытался отдышаться, и в его взгляде полыхало неприкрытое, триумфальное торжество. Это был ход конем. Намджун только что объявил на него свои права в самой интимной и брутальной форме. Он забирал Чонгука туда, где не было места Суён. — Это… неплохая идея, — выдавил наконец Чонгук, чувствуя, как под столом его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.  Намджун едва заметно улыбнулся — та самая ямочка на мгновение обозначила его победу. Он выиграл эту дуэль, оставив Суён далеко позади. Чонгук видел это — и, к своему ужасу, чувствовал, как внутри него, вопреки здравому смыслу, расцветает темный, лихорадочный восторг перед этим неизбежным столкновением. После ужина Суён ушла, оставив в прихожей едва уловимый шлейф сладких духов, который Намджун выветрил одним резким движением, демонстративно открыв окно на кухне. Родители, утомленные хлопотами и предстоящей поездкой, поднялись к себе, и дом погрузился в неловкую тишину. Они остались одни. Намджун методично убирал остатки еды. Его движения были точными, он складывал тарелки в посудомоечную машину. Чонгук протирал стол, чувствуя, как его собственные руки слегка дрожат. Неловкость, густая и липкая, как разлитый сироп, мешала дышать. — Ловко ты это придумал со спаррингом, — подал голос Чонгук, стараясь придать тону оттенок легкой, почти дружеской иронии. — Мой отец теперь спит и видит как мы подружимся. Ты мастерски манипулируешь общественным мнением. Намджун выпрямился, закрывая дверцу машины. В холодном свете кухонных ламп его лицо казалось высеченным из гранита, а очки придавали взгляду ту степень внимательности, которая заставляла Чонгука чувствовать себя бабочкой на булавке. — Это не была манипуляция, — спокойно произнес он.  Чонгук замер с тряпкой в руке, недоверчиво вскинув брови. — Ты серьезно? Ты хочешь выставить меня против себя? Это ведь даже не смешно. Я в боксе смыслю не больше, чем в теории струн. И буду просто… подвижной мишенью. Тебе не кажется, что это слишком — даже для твоего эго? Намджун сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. В этом тесном пространстве кухни, среди запахов чистящих средств и остывшего пирога, он снова стал тем самым центром гравитации, от которого невозможно было скрыться. — Может, в боксе ты и не смыслишь, — Намджун понизил голос до той самой опасной вибрации, которая проникала сквозь кожу прямо к нервным окончаниям. — Но бить ты умеешь. Причем идеально в цель. Чонгук потерял дар речи. Намджун коснулся выключателя, и кухня погрузилась в полумрак, освещаемая лишь светом из коридора. — Идем.  Они вместе поднялись по лестнице — плечом к плечу, сохраняя ту самую микроскопическую дистанцию, которая жгла сильнее любого ожога. Наверху они остановились у своих дверей, расположенных друг напротив друга — два портала в разные миры, разделенные лишь узким полотном ковра. — Спокойной ночи, Чонгук, — произнес Намджун, уже взявшись за дверную ручку. Его голос в тишине сонного дома прозвучал почти нежно, и это было самым страшным за весь вечер. — Спокойной, Намджун, — отозвался Чонгук, не узнавая собственный голос. Чонгук вошел к себе и, не зажигая света, прислонился спиной к двери. Сердце колотилось в ребра. В дверь тихо, почти деликатно постучали. Он вздрогнул. Резко повернув ручку, Чонгук открыл дверь и замер. На пороге стоял Намджун. Без очков он выглядел непривычно безоружным. В руках он держал книгу. — Раз уж ты тоже любишь читать, — Намджун протянул ему томик.  Чонгук взял книгу. На обложке значилось: Бернхард Шлинк, Чтец.  — Я прочел её вчера, — добавил Намджун, касаясь затылка.  — Мне показалось, тебе она… отзовется. — Вчера? — Чонгук удивленно вскинул брови. — Ты прочел её за сутки? Намджун на мгновение отвел взгляд, и на его щеке обозначилась та самая предательская ямочка — крохотная воронка, в которую, казалось, могла утечь вся воля Чонгука. В этом случайном проблеске застенчивости он был пугающе, невыносимо красив. — За пару часов, если быть точным. Не мог оторваться. Он кивнул на прощание и скрылся за своей дверью. Чонгук остался стоять в полумраке, сжимая холодную обложку к руках.  Чонгук лег в постель, но так и не закрыл глаза. В доме было тихо, но эта тишина была обманчивой. Он понимал: с тех пор как Ким Намджун переступил порог этого дома, ни одна его ночь не была спокойной. Он ворочался пару минут, в итоге встал, включил свет. Взял книгу с тумбочки и открыл первую страницу. 

🐉🐉🐉

Порог комнаты больше не граница, а точка невозврата. Отныне твои ночи лишены покоя: ты наконец узнал, что падение в бездну всегда начинается с желания дочитать чужую боль до конца.

G_Kai

🐉🐉🐉