Beast mode

soundtrack

Бетховен — Лунная соната

🐉🐉🐉

Намджун.

Я возводил немые стены,

Впуская холод в свои вены.

Я строил мост из тишины —

Тюрьму огромной вышины.

Мой склеп был сложен из утрат,

Где каждый камень — пепел, яд.

Путь был безукоризненно прям,

Но он привел меня не в храм.

Я стал чертежной тенью дня,

Где бездна выпила меня.

Застыл на грани, у черты —

В объятьях чистой пустоты.

Чонгук.

А я смотрел из темноты,

Как рушились Твои мосты.

Я знал: мне воду не испить,

Я не умел в ней даже плыть.

Но за Тобой — в Твой черный ад,

Где нет пути уже назад.

Я в Твой священный хаос пал,

Твой вдох в обломках я искал.

Пускай я камнем шел на дно,

Мне было ведомо одно:

Важнее неба и земли —

Тебя спасти

Намджун.

И там, где ил мешался с тьмой,

Ты стал единственной скалой.

Ты выменял свой хладный плен —

На жар моих горящих вен.

И чтобы дать Тебе вдохнуть,

Я сам себе подставил грудь.

Я смерть свою — на Жизнь сменял,

Когда Тебя к себе прижал

Чонгук.

Зачем лететь за тем, кто пал?

Кто сам себе конца искал?

Но в черной ледяной волне

Сама любовь пришла ко мне.

Я выкрал Тебя из Твоих же рук,

Замкнув Собой Твой смертный круг.

Я вырвал жизнь Твою у тьмы,

Где самый страшный враг Твой — Ты. 

G_Kai

🐉🐉🐉

Два месяца пролетели как в тумане, окрашенном в цвета весеннего пробуждения. В мае природа на окраине их провинции: вишня отцвела, уступив место густой, сочной зелени. Чонгук изменился. Тот мальчик, который захлебывался слезами под подушкой, остался в холодном конце февраля. Он принял решение, которое расстроило отца, а мать заставило молча обнять его. Чонгук окончательно отчислился с факультета финансов. Цифры, графики и душные офисы Сеула казались ему теперь кладбищем для души. Он остался в мастерской. За эти два месяца он научился чувствовать дерево так, как чувствуют живое существо. Его руки стали грубее, покрылись мелкими шрамами, но в них появилось больше силы. Чонгук вернулся в церковь. Но теперь он не исповедовался священнику. Он садился на заднюю скамью, когда в храме никого не было, и просто смотрел на свет, проходящий сквозь витражи. Его молитва была беззвучной и направленной к Тому, кто знал о его боли и любви. Он молился за Намджуна, о том, чтобы тот не потерял себя в том аду, куда вернулся. Встреча с Суён прошла спокойно. Они сидели на берегу реки, и Чонгук долго извинялся — искренне, без прикрас. Она видела, что перед ней другой человек, и, хотя огонек надежды в её глазах погас, на его месте родилось уважение. Они остались друзьями, которые просто знают друг друга. Вечерами за обедом отец иногда делился новостями, полученными от Юнги. Чонгук слушал, не поднимая глаз от тарелки, но каждое слово впечатывалось в его память. — Юнги сказал, Намджун тренируется как одержимый, — рассказывал отец, поедая рис. — Подъем в четыре утра. Пятнадцать километров кросса по пересеченной местности в высокогорье, чтобы легкие привыкли к нехватке кислорода. Потом три часа спаррингов. Юнги нанял ему четырех разных партнеров, каждый — мастер в своем стиле, чтобы Намджун не мог предугадать ни одного удара. Отец вздохнул, качая гововой. — Рассказывает, что он на строжайшей диете. Ни грамма лишнего. К бою он должен «высушиться» — убрать всю воду из организма, чтобы вписаться в весовую категорию. Намджун ни с кем не общается, не пользуется телефоном. Только ринг, мешок, холодный душ и сон. Чонгук представлял это. Представлял, как эти ладони, которые гладили его по волосам, теперь вбивают кожу мешка в бетон. Как эти глаза, полные слез в их последнюю встречу, теперь превратились в два ледяных кристалла, просчитывающих траекторию удара. Постепенно новости стали приходить реже. Юнги закрыл лагерь для всех. Наступила информационная блокада. Мир ждал возвращения Чемпиона. И вот, в одну из душных майских ночей, когда воздух был напоен ароматом трав и предчувствием грозы, отец громко позвал с дивана: — Дорогая, Чонгук. Скорее сюда. Начинается.  Чонгук вышел с кухни, вытирая руки. Сердце предательски ухнуло куда-то вниз. В гостиной было темно, только синеватое сияние от их большого телевизора разрезало пространство. Мать уже сидела на краю кресла, сцепив руки на груди. На экране бушевал Вегас. Тысячи людей, вспышки камер, рев толпы, который был слышен даже через динамики. Комментаторы на английском и корейском перебивали друг друга, захлебываясь от восторга. — ...спустя столько времени. Возвращение, которое казалось невозможным, — кричал комментатор. — Из бездны — прямо на олимп. Противостояние года! Ким Намджун против Деонтей Уайлдера.  Экран мигнул, и камера крупным планом показала выход бойцов. Чонгук замер, не в силах пошевелиться. Сначала на ринг вышел противник — высокий, дерзкий, весь в золоте и татуировках. А потом... потом зал буквально взорвался. Звук был такой силы, что, казалось, стены их дома дрогнули. В проходе появился он. На экране телевизора Лас-Вегас сверкал мириадами огней, но для Чонгука мир сузился до размеров ринга. Комментаторы что-то кричали о «возвращении легенды» и «невероятной форме претендента», но звук тонул в ушах Чонгука, превращаясь в белый шум. Намджун стоял в своем углу, неподвижный и грозный. На нем был черный атласный халат, и капюшон полностью скрывал его лицо. Юнги что-то быстро шептал ему на ухо, жестикулируя, но Намджун даже не кивал в ответ. И вот, когда судья жестом пригласил бойцов в центр для последних напутствий, Намджун медленно скинул халат. Чонгук, стоявший у самого экрана, непроизвольно охнул, прижав ладонь к губам. Намджун не танцевал, не играл на публику, не улыбался. Это был не тот Намджун, который спал на его коленях.  За эти два месяца волосы Намджуна еще отросли — теперь они доставали ему почти до плеч. Но они не падали на лицо хаотичными прядями. Они были аккуратно и туго заплетены в две ровные косички, идущие вдоль головы. Это была прическа воина, практичная для боя, но для Чонгука она значила бесконечно больше. Его накрыло воспоминанием — одной из тех тихих ночей в их доме. Тогда он лежал на груди Намджуна, который перебирал его волосы, уже тогда ставшие длиннее обычного. Мужчина тогда лишь рассмеялся своим низким, бархатным смехом, на его слова о том, что ему пошли бы косички.  Но вот он стоял там. В самом сердце Вегаса. Перед миллионами зрителей. В главном бою своей жизни. Намджун всё-таки это сделал. Он не просто запомнил случайную фразу — он сделал её своей броней. В этом жесте было столько скрытой нежности и верности, что Чонгуку на секунду стало трудно дышать. Это был их секретный код, послание, зашифрованное в волосах: «Я помню всё. Я всё еще твой». — Смотри-ка, — удивился отец, подаваясь вперед. — Намджун как изменился. Прическа... необычно для него. Но выглядит чертовски опасно. Его лицо осунулось, скулы стали острыми, как бритвы. Мышцы под кожей перекатывались, словно живые змеи. Но страшнее всего были глаза. В них не было ни капли той человечности, которую он нашел в этом доме. Это был зверь. Совершенное, чистое воплощение разрушительной силы. Юнги стоял за его плечом, скрестив руки на груди, с видом триумфатора. Он сотворил своего кумира заново. Намджун подошел к канатам и на секунду замер. Камера поймала его взгляд. Чонгуку на мгновение показалось, что Намджун смотрит не в зал, не на противника, а прямо сквозь объектив, в эту темную гостиную, в самую душу Чонгука. — Начинается... — прошептал отец. Намджун и его противник сошлись в центре. Намджун был ниже, но мощнее, его кожа лоснилась от тонкого слоя вазелина под светом софитов. Когда он поднял перчатки, прикрывая лицо, его взгляд — холодный, сфокусированный — на долю секунды стал иным. Противник Намджуна выглядел самоуверенно. Он пританцовывал, играл мышцами, что-то выкрикивал. Намджун же был самой тишиной.  Гонг. Звук удара по металлу отозвался в позвоночнике Чонгука. Он осел на пол, продолжая смотреть на экран.  Первый раунд начался молниеносно. Намджун не стал выжидать. Он сорвался с места. Чонгук никогда не видел такой скорости. Это не был бокс в привычном понимании — это было чистое, концентрированное искусство разрушения.  Намджун двигался плавно, его косички едва заметно подпрыгивали в такт его резким уклонам. Первый же джеб Намджуна заставил голову оппонента откинуться назад. Зал взревел. Прошло от силы пять секунд, а американец уже получил по лицу.  Намджун работал сериями: корпус, корпус, голова. Он словно вымещал на противнике всю ту ярость и тоску, что копились в нем эти два месяца. Он был беспощаден. Его движения были лишены суеты, каждый удар был выверен до миллиметра.  — Боже мой... — прошептал отец, не отрываясь от экрана. — Он его просто уничтожает. Это мой мальчик.  — Это не бой, это экзекуция, — прошептала мама.  Чонгук видел, как на лице его оппонента появилось первое замешательство, а затем — страх. Он не ожидал такой мощи от человека, который полгода не выходил на ринг и был национальным посмешищем. Намджун зажал его в углу, осыпая градом ударов.  В какой-то момент Намджун пропустил встречный удар в висок. Из рассечения мгновенно брызнула кровь. Но он даже не моргнул. Просто вытер кровь перчаткой и посмотрел на противника так, что тот невольно отступил на шаг. В этом взгляде была вся та боль, через которую он прошел. Намджун снова пошел в атаку, и его косички мелькали в свете ламп, как знамя. Чонгук смотрел на экран. Он понимал: на ринге сейчас был не просто Ким Намджун. Там был человек, который вернул себе свое имя. На ринге был Монстр.  Воздух в гостиной стал густым и горячим, хотя окно было приоткрыто. Чонгук сидел так близко к телевизору, что видел каждую каплю пота на телах бойцов. На экране, в самом эпицентре безумия Лас-Вегаса, разворачивалась драма, которую позже назовут «боем столетия». В наушниках комментаторов, хорошо знакомых по прошлому бою, разрывались голоса.  — Ты видишь это, Джон? — надрывался Майк Ким. — Это не тот Ким Намджун, которого мы знали полгода назад. Он не просто защищает свои два пояса, он... это какое то безумие.  — Согласен, Майк, — голос Джона Рейнольдса звучал более сдержанно, но в нем чувствовалась дрожь. — Намджун выглядит как абсолютный монарх ринга. Его техника стала пугающе точной. Но посмотри на его лицо... Это лицо человека, который прошел через ад и принес его с собой. Шел четвертый раунд. Намджун выглядел пугающе. Левая сторона его лица была залита кровью — глубокое рассечение на брови открылось еще во втором раунде после случайного столкновения головами. Кровь густыми каплями стекала по скуле, прямо на маленькую татуировку в виде креста под левым глазом. В свете прожекторов, под объективами камер высокого разрешения, это выглядело жутко и величественно: казалось, будто крест плачет кровавыми слезами. Намджун не был похож на спортсмена — он выглядел как герой мрачного эпоса, как монстр, сошедший с экрана. — Да что он творит? — отец Чонгука вскочил, ударив кулаком по подлокотнику. — Добивай его! Он же открыт.  Отец был в ярости. Весь мир видел одно и то же: Намджун в каждом раунде загонял американца в угол. Он прижимал его к канатам серией сокрушительных прямых ударов. Защита соперника трещала по швам, он уже едва держался на ногах, глаза его закатывались — оставался один короткий хук, один финальный апперкот, чтобы отправить его в глубокий нокаут. Но каждый раз, когда до финиша оставался один удар, Намджун резко... делал шаг назад. Он разрывал дистанцию, опускал руки и позволял противнику отдышаться. Он давал ему возможность восстановиться, чтобы в следующем раунде снова начать этот круг пытки. — Это издевательство, — шептала мать Чонгука, прикрывая рот рукой. — Намджун... как будто сам не свой. В пятом раунде Намджун пропустил тяжелый кросс в челюсть. Его голова мотнулась, косички хлестнули по окровавленной спине. Весь зал ахнул, решив, что Чемпион поплыл. Но Намджун даже не пошатнулся. Он просто медленно повернул голову обратно, сплюнул кровь на настил.  В следующую секунду он словно включил режим зверя. Двумя короткими, почти незаметными ударами по печени он выбил почву из-под ног соперника, заставив того согнуться, а затем снова зажал его в углу, превращая защиту американца в кровавое месиво. — Почему он не заканчивает? — орал отец. — Юнги же там, да скажи ты ему. Один удар, Намджун. Просто один удар.  Чонгук молчал. Его пальцы так сильно сжали край тумбочки, что костяшки побелели. На экране снова повторилась та же сцена: Намджун зажал соперника, занес руку для финального удара... и снова отступил, глядя прямо в камеру. Его окровавленное лицо с крестом под глазом заполнило весь экран. В этот момент комментаторы замолчали.  Замолчал и зал. В этом взгляде была такая нечеловеческая мощь и такая запредельная тоска, что у Чонгука сжалось горло и слезы подступили к глазам.  — Седьмой раунд... — выдохнул Джон Рейнольдс. — Господа, мы смотрим не бокс. Мы смотрим на то, как Ким Намджун переписывает законы этого спорта. Он не дает ему упасть. Он держит его в сознании, чтобы продолжать этот бой. Это... это пугающе прекрасно. Чонгук смотрел на косички, которые Намджун заплел ради него, и понимал: Намджун сейчас там, в Лас-Вегасе, сражается не за пояса. После шестого раунда, когда Намджун в очередной раз «отпустил» едва живого соперника, в углу ринга разыгралась сцена, которую камеры смаковали со всех ракурсов.  Обычно ледяной, непоколебимый Мин Юнги выглядел так, будто готов сам ввязаться в драку. Он буквально запрыгнул на помост, схватил полотенце и начал с остервенением вытирать кровь с лица Намджуна. Камеры крупным планом выхватили его лицо: вены на шее вздулись, глаза горели яростью. Он прильнул к самому уху Намджуна, и хотя микрофоны не ловили звук, было видно, как он сквозь зубы выплевывает резкие слова. Юнги требовал финала. — Вы посмотрите на Мина, — вскричал Майк Ким. — Мы никогда не видели его в таком состоянии. Он буквально в бешенстве. Его боец доминирует, но не ставит точку. Юнги требует нокаута, Джон.  — Да, Майк, это невероятное напряжение, — ответил Рейнольдс. — Юнги понимает, что Намджун играет с огнем. Один шальной удар от отчаявшегося Деонтейа — и всё может закончиться. Но Намджун... посмотри на него. Он будто в другом измерении. Намджун сидел на табурете, тяжело дыша, и смотрел прямо перед собой. Он не кивал Юнги, не отвечал. Его взгляд оставался расфокусированным и холодным. Даже когда Юнги грубо встряхнул его за плечи, Намджун лишь слегка повел бровью. Бой возобновился. Седьмой, восьмой, девятый раунды превратились в затяжную, мучительную пытку. Намджун забирал каждый из них по очкам с колоссальным преимуществом. Это было похоже на мастер-класс по боксу, где один ученик был слишком талантлив, а другой — слишком слаб, чтобы сопротивляться. Намджун двигался как тень. Его левая рука работала как поршень, разбивая лицо американца в кашу. Но каждый раз, когда соперник начинал заваливаться, когда его колени подгибались и судья уже готов был вмешаться — Намджун намеренно замедлялся. Он давал ему войти в клинч, повиснуть на себе, восстановить равновесие. — Почему? Ну почему ты его не бьешь? — отец Чонгука уже не мог сидеть. Он мерил комнату шагами. — Он же труп. Один боковой — и всё. Намджун, сынок, ты что, уснул там? Чонгук смотрел на экран, и его сердце разрывалось от осознания. Он видел, как Намджун каждый раз на долю секунды замирает, когда его перчатка оказывается в опасной близости от виска или челюсти противника.  «Он боится», — пронеслось в голове Чонгука.  Это не была трусость. Это был глубокий, парализующий страх человека, который однажды уже переступил черту. Намджун видел перед собой не американского чемпиона. Он видел того японца, который так и не встал с настила в ту роковую ночь. Намджун не хотел убивать. Он не хотел больше быть причиной чьей-то смерти. Для него каждый его удар, который мог стать последним, был потенциальным приговором для него самого. Он защищал не только свои пояса — он защищал остатки своей человечности, которую нашел в маленькой провинции… в доме Чонгука. Он лучше проведет двенадцать раундов в крови и поте, чем один раз увидит, как человек падает и больше не дышит. К десятому раунду лицо Намджуна превратилось в маску из хоррора. Кровавый крест под глазом сверкал в свете ламп. Американец был похож на зомби — его глаза заплыли, он двигался по инерции, но Намджун продолжал методично, почти нежно «гладить» его джебами, не давая упасть, но и не позволяя победить. — Это самый странный бой в истории тяжелого веса, — прошептал Джон Рейнольдс в микрофон. — Намджун тотально доминирует, но он... он будто оберегает своего противника. Одиннадцатый раунд. Двенадцатый. Намджун был истощен — не физически, а морально. Его косички растрепались, пара прядей выбилась и прилипла к окровавленным вискам.  Последние секунды. Рев толпы достиг апогея. Юнги у ринга уже просто молчал, бессильно опустив руки. Он понял, что проиграл эту битву за монстра. Намджун остался человеком. Гонг. Финальный удар по металлу прозвучал как избавление.  Бой окончен. Намджун тут же опустил руки. Он не вскинул их в триумфе. Он подошел к американцу, который едва держался за канаты, и на несколько секунд прижался своим лбом к его лбу, что-то тихо сказав. Деонтей обнял его, кивнув.  В гостиной Чонгука наступила мертвая тишина. Все ждали официального объявления, хотя исход был ясен всем — Намджун забрал каждый раунд, каждую секунду этого боя. — Сейчас объявят... — выдохнул отец, вытирая пот со лба.  Чонгук видел на экране, как к Намджуну подходит Юнги с поясами. Лицо Юнги было каменным, непроницаемым. На ринге воцарился хаос, который обычно сопутствует великим моментам. Вспышки фотокамер превратили арену в пульсирующее созвездие. Рефери взял соперников за запястья и вскинул руку Намджуна вверх. — ...И ВСЁ ЕЩЕ! — голос диктора разнесся над Лас-Вегасом, потонув в реве тысяч глоток. — Абсолютный чемпион мира в тяжелом весе — КИМ НАМДЖУН. Намджун стоял, тяжело поводя плечами. Его руки, обмотанные окровавленными бинтами без перчаток уже, мелко дрожали. Он действительно не мог их больше поднять. Весь гнев Юнги испарился, уступив место какому-то болезненному торжеству. Он набросил на плечи Намджуна золотые пояса, тяжесть которых заставила чемпиона слегка покачнуться. К ним пробился интервьюер с микрофоном. Намджун не потянулся за ним — он просто стоял, позволяя держать микрофон перед своим лицом. Внизу экрана, для корейских зрителей, побежали ровные строчки субтитров. — Прежде всего... — Намджун запнулся, жадно глотая воздух. — Спасибо тем, кто верил. Юнги-хён... — он коротко кивнул ему. — Мой старший брат, без тебя меня здесь не было бы. Спасибо. Камера переключилась на Юнги. Тот, обычно такой непроницаемый, мягко, почти по-отечески улыбнулся, глядя на Намджуна. В этой улыбке была и гордость.  Намджун обвел взглядом затихший зал. Его окровавленное лицо выглядело на гигантских экранах как лик святого мученика.  — Меня называют монстром, — его голос был тихим, но разносился по всему стадиону. — И я долго верил в это. Думал, что я — это только моя ярость и ошибки. Но этот бой... он был не за пояс.  Он на секунду закрыл глаза, словно справляясь с тошнотой. — Я хотел показать, что мы не рабы своей крови. Быть человеком — это не то, с чем ты рождаешься. Это выбор. Тяжелый выбор, который нужно делать каждое утро. Победить себя сложнее, чем любого чемпиона.  — Какой мощный гимн человеческому духу! — выдохнул в микрофон Майк Ким. — Вы слышите это? Он говорит не о титулах, он говорит о душе.  Чонгук же перестал дышать. Он смотрел в эти глаза на экране и видел в них каждую секунду их общей весны. — Эту победу, — голос Намджуна дрогнул, — я посвящаю двум людям, которые дали мне дом. Которые любили меня просто так, хотя я этого не заслуживал. Отец Чонгука громко всхлипнул, закрыв лицо руками. — И еще одному человеку... — Намджун замолчал. В этой паузе, казалось, замерло всё время мира. — Тому, кто вырвал меня из рук смерти. Кто заставил меня поверить, что я достоин... просто жить. Спасибо тебе.  Зал в Вегасе взорвался ликованием. Люди не знали имен, но они чувствовали масштаб этой благодарности. Чонгук сидел, и слезы градом катились по его лицу, капая на футболку. Он чувствовал, как эта невидимая нить, связывавшая их через океан, натянулась до предела. Намджун глубоко вздохнул. Он выпрямился, и в этот момент в нем снова проступила та тихая, несокрушимая сила, которую Чонгук видел в нем всегда. — И последнее, — произнес Намджун, глядя прямо в камеру, словно прощаясь. — Это был мой последний бой, — буднично, почти бесцветно произнес он. — Мне больше нечего доказывать. Я ухожу.  На секунду в зале наступила такая тишина, что было слышно гудение ламп. А затем началось безумие, гудение.  — Что? — закричал Джон Рейнольдс. — Он не может. Он на пике. Намджун! Этого не может быть.  — Он уходит непобежденным, Джон, — вопил Майк Ким. — Уходит непобежденным.  В гостиной воцарилась тишина. — Чонгук-а... он что сказал? — мать испуганно посмотрела на сына. — Я правильно поняла? Он уходит из бокса? Отец медленно встал. Его лицо всё еще было мокрым от слез, но губы тронула странная, горько-гордая улыбка. Он постоял секунду, глядя на экран, где Намджун уже спускался с ринга, игнорируя десятки микрофонов. — Эх, паршивец... — негромко проворчал отец, качая головой. — Весь в меня. Сказал — отрезал. Он развернулся и тяжелой походкой ушел к себе в кабинет, плотно закрыв дверь. Чонгук остался сидеть перед телевизором, где уже крутили повторы лучших моментов боя. В голове пульсировала только одна мысль: он свободен.  Мир вокруг продолжал шуметь, комментаторы продолжали спорить, но для Чонгука наступила абсолютная, звенящая тишина. Бой окончен.  Теперь начиналась жизнь.

🐉🐉🐉

Мир за пределами их маленькой провинции действительно сошел с ума.  Первые месяцы после боя газеты, спортивные каналы и соцсети только и делали, что обсуждали идеальное медийное землетрясение. Цифры 31:0 стали своего рода священным граалем в мире тяжелого веса — цифры, которые казались невозможными для человека, решившего уйти на самом пике, не оставив после себя ни одного поражения. Писали, что журналисты предлагали миллионы за одно интервью, папарацци дежурили у офиса Юнги в Сеуле и у спортзалов в Вегасе, но Намджун просто исчез. Растворился в воздухе, словно его и не было. Чонгук прожил первые три недели в состоянии натянутой струны. Каждый раз, когда в отдалении слышался звук мотора, его сердце совершало кульбит. Каждый раз, когда скрипела калитка, он замирал в мастерской. Он ложился спать, оставляя телефон на подушке, и просыпался от каждого шороха, надеясь увидеть на пороге высокую фигуру.  Но шла неделя за неделей. Месяц за месяцем. И ничего не происходило. Отец больше ни разу не упомянул ни про Намджуна, ни про Юнги. Он вел себя так, будто того боя в Лас-Вегасе никогда не было.  Постепенно летний зной начал плавить эту мучительную надежду. Чонгук с каким-то странным, почти мазохистским удовольствием погрузился в работу. Мастерская стала его спасением. Он брался за самые сложные заказы, резал дерево до мозолей, пах стружкой и моторным маслом. По выходным он вырывался в город к Чимину. Они играли в бильярд в прокуренных залах, пили холодное пиво.  Лето расцвело во всей красе. По вечерам он носился по пустым дорогам провинции, подставляя лицо горячему ветру. В эти моменты, когда скорость зашкаливала, ему казалось, что он может убежать от своих мыслей. «Какой же ты дурак, Чонгук», — думал он, горько улыбаясь самому себе ведя свой Харлей. Он представлял Намджуна — мировую звезду, человека, чье имя знает каждый, как обычного человека. Неужели он всерьез верил, что этот человек бросит всё — блеск софитов, миллионы, величие — чтобы переехать в эту глушь. Это казалось сюжетом дешевой мелодрамы, а жизнь... жизнь была гораздо суровее. Мама, видя его тихую печаль, начала действовать по-своему. В один из душных июльских вечеров она представила ему дочку своей подруги — милую, образованную девушку по имени Мина.  Чонгук не сопротивлялся. Он начал ходить на свидания. Они гуляли в парке, ходили в кино, ели мороженое. Мина была чудесной: она смеялась над его шутками и с интересом слушала про сорта древесины. Чонгук честно пытался. Он хотел быть нормальным. Хотел жить дальше. В один из таких дней Мина сидела рядом, и от нее пахло чем-то цветочным и легким. Когда она коснулась его руки, Чонгук не вздрогнул. Он просто посмотрел на ее ладонь — тонкие пальцы, аккуратный маникюр. Это была рука из той жизни, к которой он всегда стремился: спокойной, нормальной, предсказуемой.  — Оппа... — она замялась, глядя на свои колени. — Мы ведь уже долго гуляем. Ты мне очень нравишься. Может, попробуем... по-настоящему? Чонгук слушал ее голос и понимал, что должен что-то почувствовать. Радость, смущение, хотя бы легкий азарт. Но внутри была абсолютная, глухая тишина. Кожа к коже — и ничего. Просто физическое ощущение чужого тепла.  Он вспомнил другие руки. Сбитые костяшки, жесткие мозоли и этот вечный запах пота и антисептика. Намджун не «занимал место» в его сердце — он просто переломал в нем всё так, что теперь никакие другие руки не могли дотянуться до того, что осталось внутри. Тот израненный мужчина с тяжелым взглядом и кровавым крестом под глазом стал для Чонгука точкой отсчета.  Всё, что было «до» него — не считалось. Всё, что «после» — казалось пресным. Чонгук мягко высвободил руку. Он не стал говорить дежурных комплиментов про «любой парень был бы счастлив». Это было бы ложью. — Прости, Мина, — он посмотрел на нее, и его взгляд был таким тяжелым и старым, что девушка невольно отстранилась. — Я не могу дать тебе то, что ты ищешь. Я просто... ничего не получится.  — У тебя кто-то есть? — тихо спросила она, грустно улыбаясь.  Чонгук не ответил. Он и сам не знал. Но он знал, что бывают люди, которые не приходят в твою жизнь, чтобы стать парой. Они приходят, чтобы полностью изменить твой ландшафт. И когда они уходят, ты остаешься стоять посреди этой новой, выжженной ими земли, и ни одна ива, ни один закат больше не кажутся тебе красивыми сами по себе. После того как он проводил Мину до дома, Чонгук не чувствовал тяжести. Наоборот, внутри стало удивительно пусто и прозрачно. Он не поехал сразу домой. Ноги сами несли его в ту сторону, где городская окраина обрывалась у реки. Летние сумерки окутывали провинцию теплым, густым киселем. Чонгук остановился на середине того самого моста. В ту ноябрьскую ночь, когда ледяной ветер пробирал до костей, а небо было черным, это место казалось порталом в ад. Сейчас же река внизу мирно блестела, отражая остатки заката, и даже её шум казался убаюкивающим, а не угрожающим. Чонгук перегнулся через перила, глядя в темную воду. Именно здесь всё началось. Он вспомнил, как прыгнул следом за Намджуном, даже не умея плавать, ведомый лишь отчаянным нежеланием отпускать душу в темноту.  «Что же ты чувствовал тогда?» — подумал он, и сердце сжалось. — «Как же одиноко тебе было, мой Чемпион, если эта бездна показалась тебе единственным выходом?» Он постоял так еще немного, прощаясь с той старой болью, а потом развернулся и пошел к небольшой церкви, которая белела неподалеку.  Внутри было прохладно. Церковь была пуста. Чонгук опустился на деревянную скамью в самом конце, сложил руки на коленях и поднял глаза.  — Спасибо Тебе, — прошептал он в тишину. — Спасибо за то, что сохранил его тогда. И за то, что дал мне те недели с ним. Я не прошу, чтобы он вернулся... это было бы слишком эгоистично. Просто... береги его там. Пусть у него больше никогда не будет того одиночества. Пусть ему даже грустно не будет, никогда. Сделай его самым счастливым, где бы он ни был. Он посидел еще пять минут, наслаждаясь звенящим покоем храма. Из церкви он вышел с легким сердцем. Его телефон в кармане коротко завибрировал. Сынок, купи молока по дороге домой, папа хочет блинчиков на завтрак, — гласило сообщение от мамы. Чонгук улыбнулся. Эта простая, приземленная просьба окончательно вернула его в реальность. Он дошел до своего Харлея, припаркованного у церкви. Рев мощного мотора разрезал тишину сумерек, и Чонгук, чувствуя, как ветер бьет в лицо, направился к круглосуточному магазинчику недалеко от их дома. Чонгук заглушил мотор, когда небо над ним стало полностью синим. Он зашел в магазин, ощущая привычный запах подсохшего картона и старых холодильников. Кивнул кассиру — тот сидел под тусклой лампой, глядя в пустоту с тем самым одуревшим видом, который бывает только у людей в вечерней смене. Чонгук шел за молоком.  Но в узком проходе, зажатом между стеллажами с раменом и кимчи, мир внезапно сузился до одной точки.  Там, у витрины с табаком, стоял мужчина.  Чонгуку не нужно было видеть его лицо. Он знал этот разворот плеч, эту мощную спину и то, как уверенно этот человек занимает собой всё пространство вокруг. На нем была леопардовая рубашка — абсолютно нелепая для этой глуши. Это было вызывающе, это было почти пошло, но на его широкой спине ткань натягивалась так, что любая ирония застревала в горле.  Чонгук стоял, боясь пошевелиться, выглядывая из-за стеллажа с раменом. Волосы Намджуна стали короче, чем в Вегасе; они были небрежно зачесаны назад, а за ухом привычно и дерзко торчала сигарета. Тяжелый деним джинсов сидел на его бедрах опасно низко; над поясом вызывающе белела резинка «Кельвинов». Это была неприкрытая, животная сексуальность. Намджун стоял к нему спиной, и в его неподвижности чувствовалось какое-то странное, ленивое раздумье, пока он изучал скудный ассортимент сигарет. В голове Чонгука что-то глухо щелкнуло, как затвор старого фотоаппарата. Пространство и время свернулись в тугую петлю. Он вспомнил ноябрь, тот первый раз, когда этот человек прошел мимо него здесь же, обдав тяжелой волной перегара и какой-то пугающей, первобытной силой притяжения. Тогда это прикосновение чужого пространства выбило Чонгука из колеи, заставив его, задыхающегося от собственного внезапного стыда, бежать в церковь, искать спасения в молитве от мыслей, которым он не знал названия. А потом был мост, был холодный ветер и первая встреча глаз… Теперь всё вернулось на круги своя, и в этом было божественное провидение — издевательская точность часового механизма. Мост, церковь, этот грязный пол магазина под ногами. Чонгук прошел весь этот путь, чтобы снова оказаться за спиной человека, который когда-то перевернул его мир, просто шагнув в бездну.  Намджун медленно обернулся, словно почувствовав этот взгляд. Он не выглядел как герой с обложки — он выглядел как человек, который не спал двое суток. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд был абсолютно прозрачным. Намджун не стал играть в «героя, который вернулся». Просто стоял у витрины с сигаретами в своей нелепой леопардовой рубашке. Увидев Чонгука, он не бросился к нему. Он просто выдохнул.  На его щеке обозначилась та самая ямочка — глубокая, настоящая. Единственная вещь, которая не изменилась в нем после всех боев. Намджун просто протянул руку ладонью вверх. — Малыш, иди сюда, — негромко позвал он. Голос был хриплым, прокуренным. — Я не могу выбрать. Помоги мне. У Чонугка просто резко, до боли в ребрах, перехватило дыхание. Он сделал шаг, почти спотыкаясь о собственные ноги, и вцепился в протянутую ладонь. Пальцы Намджуна были горячими и шершавыми от мозолей.  Намджун потянул его на себя, и Чонгук буквально врезался в него, утыкаясь носом в ткань рубашки. От Намджуна пахло не ветром странствий, а чем-то резким и знакомым. — Как думаешь, какие лучше взять? — Намджун кивнул на пеструю витрину с сигаретами, голос его чуть вибрировал у самого уха Чонгука. — Я свои забыл, пока в спешке собирался. А тут такой марки, кажется, вообще никогда не видели. Чонгук сильнее зажмурился, чувствуя, как глаза жжет.  — Лучше бы ты эту рубашку забыл, чем сигареты, — прошептал он, и его плечи дрогнули от нервного, счастливого смеха. Намджун рассмеялся — открыто и громко. — Ты пил? — пробормотал Чонгук в воротник, не в силах поднять голову, учуяв запах. — Почему от тебя несет спиртным? Намджун не ответил сразу. Он обхватил Чонгука свободной рукой за затылок и прижал к себе так, что кости хрустнули. Он глубоко вдохнул запах волос Чонгука, наконец-то расслабляя плечи. — Пил. С отцом. — Намджун выделил последнее слово так естественно, будто называл его так всю жизнь.  Это было признание, окончательное и бесповоротное. Но тишину, в которой они только что обрели друг друга, разрезал сухой, неприятный звук. Кассир за стойкой громко и демонстративно сплюнул в мусорное ведро, а затем с лязгом захлопнул кассовый аппарат. — Если закончили, можете расплатиться. Своими нежностями обмениваться идите на сеновал. Здесь приличный место, а не бордель для столичных выскочек.  Голос кассира был пропитан той самой застарелой ненавистью, которая годами копится в людях, запертых в четырех стенах своих неудач. Запах дешевого табака и прокисшего пота от кассы внезапно перебил аромат Намджуна, возвращая Чонгука на землю.  В реальность.  Чонгук почувствовал, как внутри него вскипает горячая, густая ярость. Пальцы сами собой сжались в кулаки на рубашке мужчины, а челюсть свело до боли. Он уже мечтал, как перемахивает через стойку и вбивает эту голову в кассовый аппарат. Мир вокруг на секунду сузился до точки удара.  Но рука Намджуна, всё еще лежащая на его затылке, не дрогнула. Она была тяжелым якорем. Чонгук глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом, и… выдохнул. Медленно. Позволяя ярости стечь вниз. Он вспомнил слова Намджуна про собак: если останавливаться и кидать камень в каждую лающую псину, ты никогда не дойдешь до цели. А его цель сейчас стояла прямо перед ним.  Чонгук медленно отстранился от Намджуна. Его лицо было спокойным, почти безразличным, только глаза остались темными и глубокими. Он подошел к кассе, поставил бутылку молока на липкую поверхность и достал купюру. — Сдачи не надо, — негромко сказал он, глядя кассиру прямо в глаза. Не с вызовом, а с той пугающей тишиной, которая бывает у людей, знающих реальную цену насилия. Кассир поперхнулся своей следующей фразой, глядя на то, как Чонгук буднично забирает молоко. Мужчина за стойкой вдруг показался Чонгуку не врагом, а просто частью пейзажа. Намджун, наблюдавший за этой сценой со стороны, чуть прищурился. В его взгляде промелькнуло что-то среднее между гордостью и облегчением. Он подошел вплотную, обхватив Чонгука за плечи и демонстративно прижимая к своему боку. Плевать он хотел на этого кассира, плевать на весь этот город.  Намджун наклонился и медленно поцеловал Чонгука в висок, а затем — в щеку, прямо там, на виду у опешившего кассира. Его губы были горячими и сухими. Это было не романтическом смысле, скорее жест защиты и поддержки — своеобразный ответ на провокацию кассира и на то, как мир вокруг продолжает идти своим чередом. — Ты так вырос, малыш, — негромко, но отчетливо произнес Намджун. В его голосе была хриплая нежность, от которой у Чонгука по спине пробежал ток. Он медленно поднял руку, достал сигарету из-за уха и перехватил её губами. Не поджигая — просто зажал фильтр во рту. Этот жест, такой будничный и ленивый, обесценил всю агрессию кассира больше, чем любая ругань. Намджуну было просто скучно на него смотреть. Намджун бросил на кассира один короткий, оценивающий взгляд — так врач смотрит на безнадежную опухоль — и подтолкнул Чонгука к выходу.  Кассир смахнул деньги и не сводя с них взгляда, снова ударил по кассовому аппарату.  Они вышли в синюю, густую ночь. За спиной осталось дребезжание кассы и злобное сопение человека, который так и не понял, почему его лай не вызвал никакой реакции. Впереди был только гул мотора и запах ветра, который теперь принадлежал им обоим. На мгновение они остановились у мотоцикла. Металл байка всё еще издавал едва слышные щелчки, остывая после быстрой езды, и этот звук в тишине окраины казался биением живого сердца. Чонгук посмотрел на бутылку молока в своей руке — холодный пластик уже покрылся мелкой испариной, липнувшей к ладони. Этот предмет, такой нужный пять минут назад, сейчас выглядел нелепо. Он сделал шаг к байку и аккуратно поставил бутылку на кожаное сиденье, прямо за шлемом. Белое пятно в темноте, застывшее на черном металле — якорь его будничной жизни, который он оставлял здесь, на обочине.  Намджун перехватил руку Чонгука — его пальцы были твердыми и уверенными. Он мягко, но властно потянул его в сторону от света фонарей, туда, где дорога растворялась в сумерках окраины. — Куда мы идем? — спросил Чонгук. Его голос прозвучал чуть тише, чем он ожидал, растворяясь в шелесте придорожной травы. Намджун наконец достал сигарету изо рта и зажал её в пальцах. Он посмотрел туда, где небо сливалось с землей в одну глубокую, бездонную воронку. — Тут недалеко есть мост, — ответил он, и свет далеких звезд на мгновение отразился в его глазах. — И река. Они шли по самому краю дороги, там, где гравий шуршал под ботинками, и Чонгук чувствовал, как его ладонь находит опору в руке Намджуна. Реальность за спиной окончательно перестала существовать. Впереди была только вода, металл старого моста и человек, который вел его за собой в саму суть этой ночи. Чонгук прижался к его боку, нырнув под тяжелую руку Намджуна. Они шли по пустой дороге, и их тени, длинные и ломаные, дергались под редким светом фонарей. Под ботинками шуршал мелкий гравий, и этот звук был единственным, что связывало их с реальностью. — Почему мост? — спросил Чонгук. Он чувствовал, как от бедра Намджуна исходит жар, контрастирующий с ночной прохладой. Намджун не ответил сразу. Он лишь чуть сильнее сжал плечо парня, и ямочка на его щеке на мгновение обозначилась в неверном свете — единственный мягкий штрих на этом резком, словно высеченном из скалы лице. — Хочу научить тебя плавать, — бросил он. Коротко, почти грубо. Чонгук сглотнул. Горло не просто «сковало комом» — оно отозвалось резкой, сухой судорогой. Они дошли до реки. Старый мост высился над ними грудой ржавого, холодного железа. Река внизу глухо ворчала, ворочаясь в своих берегах, тяжелая, черная и пахнущая илом, сыростью и старым деревом. Это была опасная вода. Они раздевались в спешке, которая граничила с исступлением. Никакой эстетики: Чонгук путался в шнурках ботинок, пальцы плохо слушались от внезапного озноба. Ткань футболки липла к телу, а когда кожа встретилась с ночным воздухом, по спине пробежала колючая волна мурашек. Намджун скинул свою леопардовую безвкусицу прямо на траву, оставшись в одних боксерах. В темноте его тело казалось еще массивнее, чем в одежде — гора мышц и пульсирующей силы. Намджун зашел в воду первым. Дно под его ногами чавкнуло. Он не оборачивался, просто шел вперед, пока черная гладь не коснулась его бедер, а затем и широкой груди. — Иди сюда, малыш, — оборачиваясь, приказал он. Его голос в тишине прозвучал как удар хлыста. — Вода холодная, но не бойся. Чонгук замер на кромке, чувствуя, как пальцы ног впиваются в мокрую грязь. Перед ним была тьма, а в этой тьме — единственный человек, которому он доверял больше, чем самому себе. Чонгук сделал шаг. Склизкие, поросшие тиной камни уходили из-под ног, заставляя его балансировать, пока пальцы впивались в вязкую грязь дна. Вода действительно была холодной. Когда она коснулась паха, а затем поднялась к животу, Чонгук невольно вскрикнул, его плечи судорожно дернулись вверх.  — Не зажимайся, — посоветовал Намджун. Его фигура в паре метров казалась темным монолитом, вырастающим прямо из речной глубины. Чонгук пробирался вперед, чувствуя, как течение пытается сбить его с ног, толкая в бок своей невидимой, тяжелой массой. Когда вода достигла груди, сковав сердце холодным обручем, его ладони наконец встретились с ладонями Намджуна. Руки мужчины были горячими — пугающе горячими на фоне этой мертвой воды. Намджун крепко перехватил запястья Чонгука, его пальцы сомкнулись как стальные браслеты. Это была не просто поддержка — это была швартовка. — Теперь ложись, — Намджун потянул его на себя. — Я... я не смогу, — выдохнул Чонгук, его зубы начали мелко выбивать чечетку и от страха, и от холода. Тьма под ногами казалась бездонной, и инстинкт самосохранения орал во всё горло, требуя вертикали. — Сможешь. Я держу тебя, Чонгук. Весь твой вес сейчас — мой. Просто откинь голову. Доверься.  Намджун медленно начал отступать глубже, увлекая Чонгука за собой. Он осторожно подвел свои широкие ладони под лопатки и поясницу парня, заставляя его завалиться назад, в черную гладь.  Вода хлынула в уши, отсекая все звуки внешнего мира, оставляя только глухой рокот течения и тяжелые удары собственного сердца, отдающие в виски. Чонгук вскинул руки, инстинктивно пытаясь за что-то ухватиться, но Намджун мягко прижал его предплечья обратно к воде. Река не была неподвижной. Чонгук чувствовал, как тяжелые, невидимые в темноте пласты воды бьют его по ребрам, пытаясь вырвать из рук Намджуна и утащить туда, где под старым мостом крутились коварные воронки.  В какой-то момент хватка Намджуна на его запястьях ослабла. Совсем чуть-чуть, но Чонгуку показалось, что мир рухнул. Его ноги тут же беспомощно заболтались, не находя дна, а ледяная волна плеснула прямо в лицо, забивая рот горькой, речной влагой. — Намджун, — захлебываясь, выкрикнул он. — Намджун, нет. Не отпускай.  Он рванулся вперед, инстинктивно ища спасения. Его пальцы впились в плечи мужчины, раздирая кожу короткими ногтями. Чонгук буквально прыгнул на него, обвивая ногами мощный торс Намджуна, сцепляя щиколотки за его спиной в замок, который не разорвала бы и сама смерть. Намджун пошатнулся, принимая на себя его вес. Течение рвануло их обоих, но мужчина устоял, лишь глубже врываясь пятками в донный ил. Из его груди вырвался низкий, вибрирующий смех.  — Ты посмотри на себя, — Намджун обхватил его под бедра, удерживая на плаву. — Гроза кассиров.  — Заткнись... — выдохнул Чонгук в изгиб его шеи. Его колотило так сильно, что зубы стучали о плечо Намджуна. — Просто не вздумай меня отпускать.  Намджун чуть качнулся в воде, и Чонгук почувствовал, как напряглись мышцы на его спине и бедрах, удерживая их обоих против напора реки. Этот контроль, эта спокойная сила, с которой Намджун противостоял течению, заставляли Чонгука влюбляться с какой-то обреченной, болезненной тоской. Намджун прижал его к себе теснее, так, что между их телами не осталось даже тонкой пленки воды. Его лицо оказалось прямо напротив лица Чонгука — мокрое, темное, с глазами, в которых горел огонь. — Хочешь знать, что там, на дне? — прошептал Намджун в самые губы. — Нет... — честно ответил тот, зажмуриваясь. — Придется. Закрой глаза, малыш.  Намджун не стал ждать ответа. Он крепче сжал Чонгука, лишая его всякой возможности сопротивляться, и резко, камнем, ушел вниз, увлекая их обоих в безмолвную, черную глубину.  «Нет» Чонгука утонуло вместе с ними.  Вода сомкнулась над головой, как тяжелое чернильное одеяло. На несколько секунд мир перестал существовать: исчезли запахи, исчез мост, исчез даже холод. Осталось только бешеное давление в барабанных перепонках и осознание того, что его жизнь сейчас буквально зажата в чужих руках. Чонгук не пытался вырваться — он лишь сильнее вжался лицом в шею Намджуна, надеясь, что тот чувствует, как быстро бьется его сердце. Когда они вынырнули, Чонгук жадно глотнул воздух, со свистом выталкивая воду из легких. Он ослеп на мгновение, речная вода жгла глаза, но он всё еще висел на Намджуне, обвив его ногами, словно это был единственный островок твердой земли в океане. Намджун стоял по грудь в воде, тяжело дыша. Его кожа в лунном свете казалась отлитой из темного серебра. Он отпустил бедра Чонгука и медленно, с каким-то особенным изяществом, зачесал обеими руками мокрые волосы назад, открывая лоб и острые скулы. С его локтей срывались тяжелые капли, разбиваясь о поверхность реки.  Он посмотрел на Чонгука и улыбнулся. Это не была добрая улыбка.  Чонгука колотило. От холода, от пережитого ужаса, но больше всего — от того, как выглядел Намджун прямо сейчас. Гладкие, зачесанные волосы делали его лицо еще более хищным.  — Ты сумасшедший, — прошептал Чонгук, не разжимая рук. Его голос дрожал, но взгляд был прикован к губам мужчины. — Ты просто... больной на голову. — Я знаю, — Намджун подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. Его дыхание, горячее и сбивчивое, коснулось губ Чонгука. — Но тебе ведь понравилось. Не ври мне. Чонгук сглотнул, чувствуя, как внутри него всё плавится, несмотря на холодную реку.  — Ты весь дрожишь, — Намджун провел большим пальцем по его нижней губе, сильно надавливая, заставляя ту приоткрыться. — И я не уверен, что это только от холода.  Чонгук хотел что-то ответить, какую-то колкость, чтобы вернуть себе остатки достоинства, но слова застряли в пересохшем горле. Он просто смотрел, как Намджун изучает его лицо, как будто решает — пощадить его сегодня или окончательно доломать. — На сегодня достаточно, — вдруг сказал Намджун, его голос стал непривычно серьезным. — Пока ты окончательно не превратился в льдину. Он не поцеловал его, к великому сожалению Чонгука. Вместо этого он просто развернулся, всё еще придерживая Чонгука одной рукой, и начал пробираться к суше, оставляя парня в состоянии такого дикого, неразряженного напряжения.  В воде Чонгук казался почти невесомым, но теперь Намджуну пришлось перехватить его поудобнее. Чонгук и не думал разжимать ноги, сцепленные за его спиной; он уткнулся носом в мокрую ложбинку между ключицами мужчины, слушая, как гулко и часто бьется его сердце. Намджун хлюпал ногами по грязи, тяжело дыша, пока не дошел до того места, где они бросили свои вещи. Леопардовая рубашка и джинсы лежали неопрятной кучей прямо в пыльной траве. — Я знаю один отличный способ тебя согреть, — прохрипел Намджун. Он медленно опустился на колени, а затем уложил Чонгука спиной прямо на свою одежду. Ткань была сухой, но под ней чувствовалась неровная, колючая земля и жесткие стебли сорняков. Чонгук вздрогнул от контраста: спина горела от остатков холода, а сверху на него нависал горячий, тяжелый Намджун. Мужчина оперся руками по обе стороны от его головы. — Тут недалеко есть сарай,— он заговорщицки понизил голос и поиграл бровями, этот жест выглядел одновременно нелепо и чертовски возбуждающе в их ситуации. — Кровать сломана, но и матрас сойдет. Чонгук, который секунду назад едва не задыхался от благоговейного ужаса, вдруг коротко, надтреснуто рассмеялся.  — Сарай? Серьезно, Намджун? — улыбка Чонгука была слабой, но искренней, обнажающей его кроличьи зубы, которые всё еще мелко постукивали. — Самое романтичное место в этом захолустье, клянусь, — Намджун ухмыльнулся, и ямочка на его щеке снова стала тем самым ориентиром, ради которого Чонгук был готов прыгнуть в любую реку. Чонгук больше не мог выносить эту дистанцию. Напряжение, которое копилось в воде, страх глубины, холод и этот невыносимо красивый мужчина перед ним — всё это сплелось в один тугой узел.  Он резко подался вперед, хватая Намджуна за затылок, пальцы запутались в мокрых, жестких прядях. Он потянул его на себя, заставляя заткнуться, и наконец впился в его губы. Поцелуй не был нежным. В нем была горечь адреналина и та самая жадность, с которой люди делят последний глоток воздуха. Чонгук целовал его отчаянно, почти кусая, словно пытался через этот контакт забрать себе часть той уверенности и силы, которой Намджун обладал в избытке. Намджун ответил сразу — его язык прошелся по губам Чонгука, властно заставляя того раскрыться, а большая ладонь собственнически легла на мокрое колено парня, сжимая его до синяков. Когда поцелуй оборвался, тишина ночи показалась оглушительной. Они лежали в пыльной траве, тяжело дыша. Чонгук смотрел в небо, которое больше не казалось ему бездонной пропастью. Теперь это был просто купол, под которым они — двое промокших, сумасшедших людей — пытались согреть друг друга. Намджун отстранился лишь на пару сантиметров. Его лицо, всё еще мокрое, было совсем близко. В его глазах не было больше насмешки, только глубокое, тяжелое признание. Он протянул руку и аккуратно вытащил застрявшую в волосах Чонгука сухую травинку. — Ты всё еще дрожишь, — негромко сказал он. — Пройдет, — выдохнул Чонгук. Он чувствовал, как кожа на спине саднит от жесткой земли, а промокшая одежда липнет к телу, но внутри него впервые за долгое время было тихо. Хаос отступил, сменившись странным, почти болезненным спокойствием. Намджун поднялся на ноги — высокий, темный силуэт на фоне мерцающей воды — и протянул руку Чонгуку. Тот схватился за его ладонь, чувствуя её мозолистую поверхность и непоколебимую твердость. Намджун одним рывком поднял его, на мгновение притянув к себе, прежде чем отпустить. Они переодевались прямо там, и это было чертовски далеко от кадров из кино. Ткань липла к мокрой кожа, джинсы застревали на влажных лодыжках, а пальцы, онемевшие от холода, отказывались слушаться. Чонгук, спотыкаясь и едва не падая, пытался натянуть футболку, которая скаталась в тугой жгут у него на шее. Намджун, стоя поодаль, воевал со своей леопардовой рубашкой. Он дернул рукав слишком сильно, пытаясь просунуть туда мокрую руку, и тишину ночи прорезал отчетливый, сухой звук рвущейся ткани. Чонгук замер, а потом прыснул, не в силах сдержаться. — Боже, — он согнулся пополам, задыхаясь от смеха, пока мокрые волосы лезли ему в рот. — Раньше ты выглядел просто смешно, а теперь будешь выглядеть как оборванец. Очень стильно, правда. — Заткнись, — буркнул Намджун, но в его глазах тоже прыгали искры смеха. Он бросил попытки засунуть руку и в два шага преодолел расстояние между ними. Он не стал церемониться. Его ладонь, всё еще холодная, но властная, легла Чонгуку на горло, заставляя того замолчать и вскинуть голову. Смех Чонгука оборвался на вдохе. Намджун притянул его к себе и медленно, почти лениво впился в его губы.  Этот поцелуй вымел из головы всё: и холод, и страх. Чонгук почувствовал, как мир вокруг просто перестает существовать. Был только вкус Намджуна и его тяжелое дыхание. Дальше всё превратилось в какой-то хаотичный, сумасшедший танец. Они пытались одеваться, но руки постоянно находили друг друга. Намджун помогал Чонгуку натянуть штаны, но на полпути замирал, чтобы снова поцеловать его, прижимая к себе так сильно, что кости ныли. Чонгук в ответ кусал его за губу, путаясь в пуговицах на рубашке Намджуна и смеясь прямо в поцелуй. Это было некрасиво, неловко, они постоянно сталкивались лбами и спотыкались о собственные ботинки.  Наконец, кое-как натянув одежду — помятую, влажную и местами порванную — они замерли. Стояли друг против друга в этой густой, синей полутьме лета. Воздух был тяжелым и влажным, пахнущим нагретой за день травой. Прошло всего несколько секунд, прежде чем они одновременно сделали шаг навстречу. Они столкнулись резко, почти грубо, выбивая друг из друга остатки воздуха. И снова поцелуй, который был коротким, но отчаянно честным — в нем не было нежности, только горькое облегчение. Секунда столкновения тел, горячее дыхание в губы, и всё — точка была поставлена.  Когда они отстранились, Намджун не стал ничего говорить, просто протянул руку и крепко переплел свои пальцы с пальцами Чонгука.  Они развернулись и пошли к дороге.  Впереди была только темнота — густая, июльская мгла, в которой не было ни одного ориентира. Но им и не нужен был свет.

🐉🐉🐉

Сплетаясь корнями в глухой темноте,

Мы — жаркий узел в земной пустоте.

Где время осыпалось пеплом у ног,

А кожа к коже — как вечный ожог.

И в точке, где бездна смыкает края...

Нам вдох на двоих. Лишь Ты... и лишь Я.

G_Kai

the end.